Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Армия теней. Валерия Новодворская о Георгии Владимове

Армия теней. Валерия Новодворская о Георгии Владимове

Тэги:

Так назывался очень давний, снятый в 60-е годы фильм о французском Сопротивлении той ранней поры (40–42-е годы ХХ века), когда еще было непонятно, кто победит и чем все это кончится. Французы, в отличие от американцев, умеют снимать такие безнадежно-горькие ленты. Но в 1944 году выяснилось, что дело идет на лад, что Германия проигрывает войну, а в 1945-м все жертвы и муки были обналичены и увенчаны великолепной победой, талантами и блеском президента де Голля, почетной ролью Франции как полноправного члена коалиции держав-победительниц, планом Маршалла и целым звездопадом орденов Почетного легиона, которыми благодарная республика наградила своих павших и живых героев. Так что тени подпольщиков оказались достаточно мощным оружием.

Настоящей армией теней, теней неприкаянных, прозрачных, легких, как листья, гонимые осенним мокрым ветром, были советские диссиденты, не дождавшиеся ни лета, ни весны. Они страдали, бедствовали, умирали, их гнали по свету, как Агасфера или Каина, но их победа была быстротечной и иллюзорной: тому порукой Ленин в Мавзолее, Путин в Кремле, звезды над Кремлем, советский гимн в динамиках, Ходорковский на зоне и Российская армия в Абхазии, Южной Осетии и Приднестровье; не считая, конечно, целехонькой Лубянки, которая с 1991 года еще и отстроилась во втором гранитном кубе, украсив первый свой притон барельефом Андропова, ликвидировавшего Хельсинкскую группу и остановившего выпуск «Хроники». Для диссидентских офицеров первого ранга, таких, как Владимов, все это было равносильно окопам бесконечной Столетней войны (даже 500-летней), которую российско-советско-постсоветские власти, злобствуя и занудствуя, ведут со времен Ивана III против свободной мысли и свободного слова.

Жизнь Георгия Владимова, типичного кавалергарда, ходившего в «конные» атаки на бастионы и твердыни советского вранья, была полна самых безумных приключений, но они не стали для него болеутоляющим наркотиком. Владимов был безнадежно умен и трезв. «Резкий, охлажденный ум». Не Ленский, но Онегин. Он был слишком умен даже для озлобленности, которая могла бы скрасить ему жизнь. С младых ногтей до старости Георгий Владимов был неисправимым рационалистом и индивидуалистом, но вел себя как заправский идеалист и поборник общественного блага. Ни ироничность Войновича, ни отвлеченность Синявского не были ему присущи и не смягчили удар. Поэтому его творчество – это колющие и режущие предметы. В «Верном Руслане» и «Генерале и его армии» отчаяние и сознание крушения судьбы накладываются на чувство личного поражения. Владимов и Солженицын – одни из немногих российских писателей и советских диссидентов, которые честно продемонстрировали клеймо времени не только на поколении, но и на себе. Тавро советской эпохи носит каждый из нас, но абсолютное большинство, даже из диссидентов, умело скрывает его: кто под локонами, кто под антисоветской риторикой. Владимов признал не только поражение страны, но и свое личное поражение, не прикрываясь ни общим жребием, ни историческими обстоятельствами.

Многие напрашивались к нему в друзья, даже из самых знаменитых, но, будучи благодарным многим диссидентам и нонконформистам, он всегда оставался один. Он был движим чувством чести и сознанием своей чужеродности. Он был чужим для суворовцев, с которыми учился; среди студентов ЛГУ; среди совписов; в «Новом мире»; в Мюнхене среди НТСовцев; среди благополучных граждан свободного Запада с другой историей и другим менталитетом. Он не вписался никуда, только в Храм Русской Литературы, где ему принадлежит тонкий готический шпиль – шпиль одинокого поиска и одинокого вызова, брошенного Богу. «Крест деревянный иль чугунный назначен нам в грядущей мгле. Не обещайте деве юной любови вечной на земле».

Георгий Владимов

 

Ну что ж, трубач, тебе трубить

Георгий Николаевич Волосевич родился 19 февраля 1931 года в Харькове (Владимов – это литературный благозвучный псевдоним). Родители его были бедными и честными педагогами. Отца, конечно, загребли в «несокрушимую и легендарную» в первые дни войны, послали что-то строить и копать. Он пропал без вести. Потом выяснилось, что отец Жоры попал в плен и умер от голода и болезней в немецком шталаге. И это был только первый лагерь в суровой жизни Владимова. Матери надо было кормить семью, и она устроилась преподавать в Ленинградское суворовское училище войск МВД, которое было под покровительством самого Берии, подбиравшего себе «волчат», как Гитлер подбирал «вервольфов». Это было уже после снятия блокады, и как же матери было не использовать возможность пристроить сына! Георгий надел суворовский мундир. Хорошее питание, обмундирование, хорошее образование, выгодная служба… Все это в войну очень ценилось голодным и холодным населением. Но вышло очень плохо. Не умел приспосабливаться к советской действительности юный Жора, даже в пятнадцать лет.

1946 год отмечен мрачной печатью гонений на Зощенко и Ахматову, постановлением о журналах «Звезда» и «Ленинград». Георгий с другом-суворовцем достали Зощенко, прочитали и возмутились: какая подлость! Как не стыдно травить такого замечательного писателя! К счастью, про плавание Зощенко на агитпароходе по Беломоро-Балтийскому каналу с костями политзэков на дне чистые мальчики не знали. Они поступили, как юнкера, последние защитники Кремля и Москвы: пришли на квартиру гонимого Зощенко и отдали ему честь по-военному. О, этот вечный Атос в английском парламенте, приветствующий обреченного Карла Iвозгласом: «Слава падшему величию!» Трудами Дюма Владимов зачитывался. Мальчишки были в парадной форме, а фуражки они сняли. Зощенко был в шоке, такого он не ожидал. Вот здесь-то он и пожалел о своей пароходной экскурсии.

А дальше было совсем худо. Соседка Зощенко тут же донесла. Закрутилось дело, и речь шла не об исключении – о лагере. Такой бунт в училище, где готовили офицеров-чекистов! Мальчиками занимался сам Абакумов, не побрезговал. К счастью, преподаватели не были заинтересованы в аресте: их головы тоже полетели бы. Георгия шантажировали судьбой матери. Это был серьезный аргумент. Но раскаяния и отречения от него не добились. Пришли к компромиссу: дело спускают на тормозах, а тинейджеры уходят из училища и признают, что они были у Зощенко до постановления.

Георгий поступил в Ленинградский университет на юридический факультет, хоть и заочно. Но мать он спас ненадолго. К ним приставили стукача, заводившего провокационные разговоры, за матерью и сыном установили слежку. Бедная женщина ляпнула что-то про антисемитизм Маленкова. В 1952 году, на излете сталинской эры, ее взяли. 58-10 (антисоветская агитация и пропаганда). К счастью, ГУЛАГу оставалось не так много времени. В 1953 году Владимов, сын «врага народа», окончил университет. Работал следователем, помощником прокурора, секретарем суда. Но это ему претило. Он пишет свою первую театральную рецензию, ее берет Погодин, тогдашний главред «Театра». И тут же многообещающего критика приглашают к себе «Литературка» и «Новый мир».

В 1956 году Георгий едет в Москву и устраивается в крамольный «Новый мир». Он стал редактором слабого произведения Дудинцева «Не хлебом единым» (это не крамольные «Белые одежды»!) В правой тумбе его рабочего стола лежал роман Пастернака «Доктор Живаго». Но Владимову сказали сразу, с порога: это не для печати. Бесперспективно. Да, конечно, Нобелевка была достижимей, чем публикация в СССР.

Георгий Владимов После первого «проходного» брака он нашел себе умную и красивую жену, Наталью Евгеньевну Кузнецову, в которую они с Сергеем Довлатовым были влюблены еще в детстве

 

На далеком Севере бродит рыба Кит

Но тут Владимов вырывает топор литературы, и теперь уже о нем пишут критики, и сходятся все на том, что читать интересно, что талант у автора есть, но писатель – не советский человек, и герои его – не советские люди. Первый рассказик слабоват: «Все мы достойны большего»; берет его «Смена». Зато уже в 1961 году начинаются приключения с повестью «Большая руда». Планировался «производственный» очерк о Курской Магнитке. Четыре месяца Владимов изучал материал, в том числе и трупы постоянно гибнущих рабочих (советская охрана труда!). Возник рассказ «Пришлый». Но Твардовский посоветовал уйти от актуальной и «жареной» проблематики и «воспарить». И получилась «Большая руда». Рассказ про индивидуалиста шофера Виктора Пронякина, который в конце концов срывается с машиной в пропасть. Но не ради общества! «Нет, я себе все жилы вытяну и на кулак намотаю, а выбьюсь!» Выдвинуться хочет человек! Да еще и «женульке» изменяет… А в пропасть он угодил из-за гнета «коллектива», ценой гибели отстояв свое достоинство и свои права. Не наши то были люди – Виктор Пронякин и Георгий Владимов!

Но дела с талантами у соцреалистов обстояли так худо, что «Три минуты молчания» за четыре года выдержали 27 изданий на 18 языках. Сразу и в Союз писателей приняли, и фильм поставили, даже с Урбанским, Глузским и шлягером Таривердиева. «Ты не печалься, ты не прощайся – все впереди у нас с тобой». Жуткая стряпня, конечно, но тогда смотрели, другое было еще хуже, а «индпошивом», авторским кино, в начале 60-х и не пахло. Западными лентами бедных совков тоже не баловали, только в абонементах по внеконкурсным показам кинофестивалей.

В 1962 году было продолжение: Георгий Николаевич ушел на лов сельди в Северную Атлантику: Мурманск, Норвежское море… Командировка от «Литгазеты». Никто на судне не знал, что он писатель. Владимов выдавал себя за бывшего таксиста, собирающего на «Волгу». Вместе со всеми он в рыбацкой робе тралил рыбку… Отсюда «Три минуты молчания». Здесь главным героем стал Сенька Шалай, парень неуправляемый, хулиган, но честный малый, и опять сам по себе. Здесь уже и элементы антисоветизма появляются. Большой партбосс Граков толкает рыбаков на промысел на неисправном судне, ибо «стране нужна рыба», а правдоискатель «дед» (механик Бабилов) вдруг возражает, что стране нужны и рыбаки. В 1969 году роман выходит в «Новом мире». А в 1963 году читаемый и охраняемый Твардовским автор «производственных», пока безопасных романов делает, как в 1946-м, еще один шаг в сторону, шаг длиной в побег.

Георгий Владимов Он знал, что на это пепелище можно будет вернуться. Словом, Владимов улетел читать лекции в Кельн. Указ о лишении гражданства был уже заготовлен

 

Командировка в ГУЛАГ

В 1963 году Владимов прочитал жуткий очерк о том, как на месте концлагеря, «истребительно-трудового», в конце 50-х построили пионерский лагерь. И когда ребята с вожатыми шли по лесной тропе к лагерю, из кустов выскочили одичавшие караульные собаки и впервые после перерыва с облегчением пристроились конвоировать по бокам колонны… Вот о такой собаке Владимов пишет своего «Верного Руслана». Первый вариант Твардовскому не понравился: «Вы из пса делаете полицейское дерьмо, а у пса – своя трагедия». Переделанный вариант стал леденяще-гениальным, равным, пожалуй, «Одному дню Ивана Денисовича». Но побег – это побег. Советская действительность открыла огонь. Она же предупреждала в 1946-м. Оттепель кончилась, напечатать повесть было нельзя. Владимов отдал ее в самиздат. Ее приписали Солженицыну. Солженицын чужой славы не хотел, он верным людям автора назвал.

Владимов перестал прятаться и полез на проволоку под током: в 1975 году он дал согласие «Граням» (ФРГ), и они напечатали «Верного Руслана». Это была самая страшная крамола: НТС (Народно-Трудовой Союз). Их издание, их издательство – «Посев». За посевовские издания, за листовки НТС (очень слабые и социал-демократические) сажали сразу. Все-таки это была организация, хотя она тихо сидела в Мюнхене с 30-х годов, а фашисты НТСовцев сажали тоже, но в свои лагеря. Уже после «Трех минут молчания» начались неприятности, а тут – тотальный остракизм: печатать перестали, книги изъяли из библиотек, фильм больше не показывали. А Владимов еще и обратился к IV съезду совписов с требованием свободы творчества и предложил пообсуждать письмо Солженицына о цензуре! Его не арестовали из-за неслыханной наглости. Каждый волк будет в трансе, если его покусает бешеный заяц, и, пожалуй, временно отступит, если зайчик будет на него бросаться. А тут Владимова пригласили на Франкфуртскую книжную ярмарку, и известный шведский издатель тоже стал зазывать его в гости, на контракт и договор. Чиновники из Союза совписов даже не известили писателя об этом: ясное дело, «невыездной». Владимов это так не оставил: в 1977 году он отправил в Союз писателей свой членский билет №1471 с письмом о выходе из него. Чиновники перепугались, что не успели исключить – и исключили! Задним числом!

А ведь он был женат, после первого «проходного» брака он нашел себе умную и красивую жену, Наталью Евгеньевну Кузнецову, в которую они с Сергеем Довлатовым были влюблены еще в детстве. Ее тоже выгнали, уволили из АПН. Жить стало не на что. А Владимов продолжал руководить советской (московской) секцией «Международной амнистии» (1977–1983 годы), организацией, запрещенной в СССР! Владимовым угрожали, поджигали почтовый ящик и дверь. И наконец волк опомнился. Андроповщина. Статья 190 (1) (клевета на советский общественный государственный строй). Следователь Губинский сказал, что есть выбор: Запад или Восток (лагерь). Владимову было 52 года, плюс два инфаркта. За него активно заступался (вечный наш заступник!) Генрих Бёлль. Плюс Зигфрид Ленц, плюс журналисты и Лев Копелев, уже живший в Германии. И главное, почему он должен был идти к Русланам, умирать за колючую проволоку? Он предвидел перестройку, как и Гайдар, предвидел Горби: еда в стране кончалась, СССР летел в трубу, но не нефтяную. Он знал, что на это пепелище можно будет вернуться. Словом, Владимов улетел читать лекции в Кельн. Указ о лишении гражданства был уже заготовлен. Его загребли прямо у трапа НТСовцы, и он два года, с 1984-го по 1986-й, редактировал «Грани». Но работать дольше не смог, они разругались. Слишком внутренне советским оказался НТС со своей теорией солидаризма рабочих и хозяев, слишком много там социализма оказалось для индивидуалиста Владимова.

Они с Наташей осели в Нидерхаузене. Георгий Николаевич писал. Рассказ «Не обращайте внимания, маэстро». Романы «Мой дом – моя крепость», «Долог путь до Типперэри», «Генерал и его армия». За эту последнюю, сильнейшую вещь он получит «Букер» в 1995 году, и это останется вместе с «Верным Русланом», когда уйдет в забвение все остальное.

В 1990 году советское гражданство вернули, но ехать было некуда: не было жилья, его кооператив давно продали другому очереднику. Только в 2000 году Владимову предоставили дом в Переделкине в аренду (по линии международного Литфонда). Писатель заканчивал жизнь бедно и достойно, ездил то в Переделкино, то в Германию, он даже работал в ельцинской Комиссии по помилованию.

Все окончилось 22 октября 2003 года, чуть ли не по дороге, в машине. Но все-таки он обрел последний приют на кладбище в Переделкине, этот старший офицер от диссидентства. Без обелисков и наград. «Букер», «Триумф», сахаровская премия за «Гражданское мужество таланта». Орденов Армии теней не давали, к «Героям России» не представляли.

Георгий Владимов

 

Свой ошейник и чужая война

«Руслан» – это очень серьезная идея фрустрации. Вот мысли верного пса и его таких же верных хозяев: «Бедный шарик наш, перепоясанный, изрубцованный рубежами, границами, заборами, запретами, летел, крутясь, в леденеющие дали, на острия этих звезд, и не было такой пяди на его поверхности, где бы кто-нибудь кого-нибудь не стерег. Где бы одни узники с помощью других узников не охраняли бережно третьих узников – и самих себя – от излишнего, смертельно опасного глотка голубой свободы. Покорный этому закону, второму после всемирного тяготения, караулил своего подконвойного Руслан – бессменный часовой на своем добровольном посту».

Владимов предвидел перестройку, предвидел ее неизбежный финал. Следы от ошейника останутся навеки, как у Потертого, злоба у бывших вертухаев и их потомков останется навеки, и даже у самых лучших и безвредных останется это же, безусловный рефлекс: готовность взять руки назад по первому требованию.

А «Генерал и его армия» – это еще хуже. Главный герой там – генерал Власов, посмевший подняться против Сталина и надеть чужой мундир. Власов и его люди. А своих мундиров у русских не было, сталинские мундиры были самые чужие из всех. «Поистине Бог эту страну оставил, вся надежда на дьявола». А вот вам и Сталин: «… обидно маленький, рыжеватый, с грубым, рябоватым лицом. Стоявшее перед ним, рябоватое, затравленное, лепечущее, это и был – Сталин. Унизив, изнасиловав чужую страну, он теперь убегал туда, к своему горийскому детству, к мальчишеским играм, к своей семинарии, и выглядело это, как обильный верблюжий плевок во все лица, обращенные к нему в трепетном ожидании». Гейнц Гудериан и Власов – хорошие командиры, а Хрущев, Терещенко, Жуков – мерзавцы, дерьмо. И плененный Гудерианом под Киевом честный генерал Миша предпочитает остаться в плену, хотя Гудериан и отпускает его: понимает, что Сталин за плен поставит его к стенке. Командует армией Кобрисова чекист Светлооков, ищущий, кого бы еще расстрелять, а воевать надо со своими, с власовцами, и тащить их на виселицы, и, наконец, понимает Фотий Иванович Кобрисов, красный кавалерист, что именно он был врагом своей страны, а не Гудериан (который тоже понял, что здравый смысл Россию никогда не завоюет, что она будет держаться за свое лихо). Вот диалог Кобрисова с его ординарцем Шестериковым:

– А все же мужичок принял колхозы?

– Как же не принять, Фотий Иванович, ежели обрезов не хватило!

И вот заповедь Кобрисова-Владимова насчет Светлоокова и особистов, Берий и их сменщиков: «Не верь им! Не верь им никогда. Не верь им ни ночью, ни днем. Не верь ни зимою, ни летом. Ни в дождь, ни в ведро. Не верь, и когда они правду говорят!»

Но понимали оба – и Кобрисов, и Владимов, – что не переделать им историю этой страны и не внушить равнодушие к 9 Мая, и не переиграть «Семнадцать мгновений весны», «Белорусский вокзал», песню о ненужной победе, фильм «А зори здесь тихие…». И с ужасом Владимов почувствовал это в себе.

Умирать пришлось в чужой шкуре, надетой еще в роддоме, в 1931 году, в чужой советской шкуре, сшитой родителями и историей. Ее до конца никому еще не удалось содрать. Тем более – ниндзя из Армии теней, у которых своей шкуры не будет никогда, ибо вся их страна – это тыл врага, и некуда эвакуироваться.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое