Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

И придем еще. Андрей Архангельский – о людях, которых мы теперь видим часто

И придем еще. Андрей Архангельский – о людях, которых мы теперь видим часто

Тэги:

После митинга прошелся вдоль автобусов с омоновцами. Насчитал штук тридцать – в переулках арбатских, вдоль бульваров и до самой Пушки по обеим сторонам. Раньше ОМОН был в одном месте, на Триумфальной, привычно запихивал в автозаки несогласных, но это была локальная история, повторявшаяся раз в месяц, в котором есть 31-е число. А теперь, уже вторую неделю, они везде, поражая своим количеством; везде теперь Триумфальная. Во всех исторических местах, в том числе в тех, которые связаны с какими-то интимными воспоминаниями: вот здесь, в этом переулке, мы с ней целовались, а здесь обжимались, а здесь просто бродили, сидели на лавочке, и все тут было как бы наше с тех пор. Надо бы, кстати, проверить – а не пускают: перегородили Новый Арбат с тыла, стоят солдатики срочной службы, проход только по штампу в паспорте. Мелькнула дикая мысль: едва ли они Москву знают, возможно, вообще тут впервые. В паспорте у меня название улицы вполне подходящее: подойти, типа, внаглую, разыграть сценку – как не пускают? Почему не пускают? Да я тут живу, товарищи, вот за этим переулком, вот так и так и налево.

Было бы здорово написать что-то в духе «такое ощущение, что в город вошли оккупанты», но на самом деле большинство из них подобно тени, и прохожие проходят как бы сквозь них: стараются не замечать – вероятно, это такая защитная реакция города. Вот они стоят на мостовых, у обочин, перебегают хором с места на место. У них там царит «культ работы»: нам приказали – мы бьем; приказали не трогать – не трогаем; прикажут цветы вешать в петлицы – повесим. Ничего личного. Так и им самим, вероятно, спокойнее – не задумываться. Медовый трехмесячник «без битья», однако, у нас с ними закончился: никто им больше не улыбается, не говорит «спасибо» и не дарит белых цветов.

Спустя час-полтора после митинга две бабушки с белыми лентами идут мимо группы космонавтов, приговаривая с укоризной: «Отличились вы на Пушкинской. Ай, молодцы… Отлично поработали». Это что-то новое: бабушкам вообще-то положено жалеть «солдатиков» и потчевать их молоком, а тут архетипическая схема летит ко всем чертям. Пятеро космонавтов с накладными плечами и в шлемах на минуту впадают в оцепенение от такой наглости. Молчат, потом начинают долго и деланно гоготать – как коллеги Шарапова, когда мимо проходит Промокашка. Бабульки под это «го-го-го» продолжают стыдить тех, кто сидит в автобусах. Пальцем грозят укоризненно. Тем фиолетово, никак не реагируют.

Большинство из них вообще ни на что земное не реагирует. Обычная, в общем, и скучная жизнь. «Гораздо трудней не свихнуться со скуки». Водилы в половине машин спят, им, кажется, даже положено по уставу спать, если всю ночь за рулем. Остальные сидят в салоне, в бушлатах: в айфоны тыкают, в мобилы. Жарковато, должно быть. Но, видимо, им не разрешают выходить из автобуса без нужды. Сидят там внутри по полсуток. Какой-то книжный Максимыч, майор в очечках, жестикулируя, чего-то рассказывает. О чем они вообще там говорят? О политике? О Путине? Об Удальцове? (Удальцов мне рассказывал, что, мол, есть, конечно, среди них идейные, «но в основном с уважением к нам относятся, все понимают»). «У меня неприятная новость, – говорит на улице какой-то лейтенант в трубу. – Вечером сегодня не смогу, митинг у них там какой-то, черт-те». Разницы им – что путинский митинг, что оппозиционный – нет: что так, что эдак – вечер загублен. Привезли им обед в зеленых армейских баках. Заходят по очереди в заднюю дверь автобуса, получают порцию – видно, как ковш сверкает у раздатчика.

Спустя час-полтора после митинга две бабушки с белыми лентами идут мимо группы космонавтов, приговаривая с укоризной: «Отличились вы на Пушкинской. Ай, молодцы… Отлично поработали».

Это значит, что до вечера точно простоят, раз кормят на месте, а не везут на базу. Кормят, видимо, фигово. Солдатам еще ничего, а офицерам и прапорщикам – не очень. Подходят к «Макдоналдсу», берут в окне чего-то из разряда «чикен-фри с соусом и колу». Женщина в омоновском комбезе с погонами капитана ходит вразвалочку, как мужчина. Она тут старше всех по званию. Мужики к ней уважительно: видно, что бывалая, не штабная крыса какая. Не на улице осталась стоять: крякнула, поднялась в железный короб «КамАЗа» по лесенке. Хотя погода отличная, солнце светит.

Пятеро омоновцев на Арбате выходят из автобуса, один с фотоаппаратом, хорошим. Достает треногу. Думаю: типа, виды Москвы хочет запечатлеть? Типа, хобби у парня мирное? А. Понятно. Генерал приехал, именно омоновский. Видны погоны. Выстраиваются впятером по бокам, улыбаются, фото на память. Генерал уезжает.

Солдатик ВВ покупает сникерс и воду в ларьке. Не для себя, кажется, для сержанта. Знакомая история. «Я мясо ем, и ты садись, чай пей». Напротив книжного на Арбате стоят три ГАЗа с солдатами. Этим вообще горе: сидят часами под тентом внутри в семь рядов – ни покурить, ни поссать без команды. Машина – взвод, три машины – рота, стало быть, целая рота в центре Москвы, хотя митинг давно уже рассосался. Приказа ждет, вероятно, их капитан или майор, а его начальник, какой-нибудь полковник, не рискует сам спросить начальство: не пора бы, так сказать, по домам?.. Почему-то в голову лезут строчки из Галича, к данному случаю вовсе не относящиеся и оттого приобретающие дикий какой-то смысл: «Так и лежим, как шагали попарно – и полный привет».

Какой-то психолог американский, придумавший теорию поколений (точнее, их было двое), писал, что нормой для человека становится то, что он видит вокруг себя лет до двенадцати. Мои знакомые психологи приводили часто такой пример: вот если мы, будучи детьми (поколение Брежнева, 1970–1981 г. р.), привыкли видеть милиционера максимум с кобурой или с палочкой, то для нас, например, дубинка милицейская всегда будет восприниматься как аномаль. А тут целые полки с дубинами и в шлемах.

Как на самом деле я это воспринимаю? Как аномалию? Как норму? Хер его знает. Я так же все это воспринимаю, как и они сами, скорее всего – как компенсацию чьих-то комплексов на самом верху. К ним, как к пришельцам – и они сами себя тут тоже не то чтобы хозяевами дискурса чувствуют.

Интересная штука все-таки с автобусами. Не знаю, это давно ли так? Половина из тех, на которых их привели – рейсовые, зеленые, на боку какие-то маршруты заднемосковские на табличках написаны, а на лбу электронные табло с пустыми черными клетками. Стоят в ряд, вдоль бульваров, по обочинам. Видимо, такая военная хитрость – чтобы не вызывать ажиотажа большим количеством спецтранспорта в центре. Или не хватает его уже, спецтранспорта? Сидят там, стоят, держась за поручни, продев руки в кожаные кольца – как будто им места не хватило. Какая-то дикая картина, как будто художник забыл раскрасить пассажиров в разные цвета, шляпы им пририсовать, усы или красные дутые куртки. И они все стоят нераскрашенные. А на Новом Арбате – три автобуса с надписью «Дети». Три огромных желтых автобуса, полных омоновцев. В сущности, так и есть. Большие опасные дети с дубинами.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое