Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Украденная жизнь. Документальная повесть, часть вторая

Украденная жизнь. Документальная повесть, часть вторая

Тэги:

Продолжение. Начало повести читайте здесь.

Фото: Megaq

Светлана Тарасова

 

Автор о себе:

Я, Тарасова Светлана Владимировна, родилась в 1961 году, в городе Новошахтинск Ростовской области. Это маленький шахтерский городок. В настоящее время живу в Москве и воспитываю двух дочерей. Старшей, Ксении, уже 22 года. Младшей, Дарье – 16 лет. Мы очень дружны с моими девочками, я их очень люблю,и это самое дорогое, что есть в моей жизни. Рождение детей перевернуло всю мою жизнь. Они помогают мне быть сильной. В трудное время, очень непростое для меня, когда не оставалось сил жить, руку помощи мне и моим детям протянула удивительная, замечательная женщина – Ольга Романова. Ольга – искренний человек с большим сердцем, и я ей благодарна. И через журнал «Медведь»я хочу сказать ей слова благодарности. Сил и терпения тебе, Ольга! А еще я хочу сказать женщинам: обнимите сейчас своих детей. Пусть они почувствуют тепло ваших рук.

 

... Да, я многое не могла представить, особенно то, что выйду я из этой зоны не через четыре года, а через семь лет.

Был конец ноября, 1979-й тоже подходил к концу... В душе, конечно, я испугалась идти в этот «тубанар», но ведь не скажешь человеку, единственному, кто рад тебе, что ты его боишься или брезгуешь. И успокаивая себя тем, что остальные в зоне не боятся и ходят туда, я отправилась в гости к землячке.

В бараке «тубанара», как на вьетнамском рынке: туда-сюда снуют люди, что-то покупают, что-то продают. Забегают «торгашки», спрашивают, кто продаст диету («тубики» питались лучше, им давали молоко, яйца, а иногда котлеты). Это все продавалось, валютой в зоне, которой расплачивались, была «тефа» или чай. В те годы в зонах и тюрьмах чай тоже был дефицитом. В передаче, в посылке, которая была до пяти килограммов и получать ее можно было раз в три месяца, разрешалось 100 граммов чая. В ларьке же можно было купить только 50 граммов раз в месяц. Самое страшное наказание, которого боялись те, кто получал передачи, – лишение очередной посылки. Для тех, кто не получал посылок, лишение ларька было страшней, чем карцер.

Дефицит рождает спрос, и зона не исключение. Чай и «тефу» покупали у «вольняшек» и у местных «купи-продай» за деньги (у кого они были), а еще на производстве в некоторых цехах шили постельное белье, и один цех шил женские шерстяные рейтузы (их там называли «гамаши»), вот и тащили все это, конечно, кто что мог, и платили, вернее, меняли на чай и «тефу».

Пока мы были в гостях у Ларисы, она успела продать молоко, обед и теплые шерстяные носки. И тут – мы сидели в умывальнике – входит мужичок. Настоящий (я так думала), интеллигентного вида, уже немолодой, в трико, майке и в очках. Я, конечно, спросила у своей землячки, как он здесь оказался. Все стали смеяться, а Лариса позвала его к нам, при этом называя его Валерием Васильевичем.

Конечно, это была женщина. Никто и никогда не называл ее женским именем, говорили о ней только в мужском роде. Это сейчас можно поменять пол и к этому относятся терпимо. А в те времена это было что-то. Дело в том, что она настолько уверовала, что является мужчиной, что оскорблялась, если кто-то напоминал ей об обратном. Да и в самом деле, очень трудно, даже зная правду, думать или говорить о ней в женском роде. «Мусора» тоже звали ее Валерием Васильевичем. Ну прикалывались, конечно, над ней. Вот и девчонки стали подшучивать, а Валерий Васильевич, чтобы угостили «чифиром», сразу начинает травить байки. Без «чифира» он уже не мог жить.

В разгар этого веселья в умывальник вошли три «мусорши» с обходом. Среди них была одна, высокая и очень красивая. Все звали ее Валюшкой. У нее были такие правильные и утонченные черты лица, форма только все подчеркивала, совсем не портила. Меня просто завораживала ее красота, но это пока Валюшка не открыла рот. Говорят же, что не всегда форма совпадает с содержанием. Эта такая смесь хабалки, алкашки, приблатненной «жучки», да еще с добавлением садизма. Она любила провинившихся завести в ДПНК или опустить в карцер и бить, пока руки и ноги у самой болеть не станут. Закатав рукава, с улыбкой...

К стене с двух сторон приделаны деревянные полки. Но на них почти никогда никто не спит – холодно ведь очень. Все ложатся «ромашкой», в такой кружочек, и вот, согреваясь друг от друга, можно было поспать

И вот, осмотрев всех присутствующих, ее взгляд остановился на мне. Все что-то говорили, комплименты ей отпускать стали:

– Валюшка, Валюшка!..

А она, повернувшись к Лариске, спрашивает:

– А это что, твоя новая ковырялка?

Меня передернуло, и я во всеуслышанье заявила в ответ:

– Ты сама ковырялка!

И тишина повисла гробовая.

Валерий Васильевич под «шум волны» испарился.

Валюшка смотрела на меня в упор, и я поняла, какими бывают глаза у удава. Валюшка велела разойтись всем по отрядам, а мне сообщила, что на меня будет написан рапорт.

Утром следующего дня меня вызвала начальница отряда для знакомства. Ну и началась песня, что не успела в зону «заехать», а уже рапорт схлопотала и показатели в отряде порчу, и своих «отрицалово» хватает, и еще одно нарушение – пойду в «шизо» (штрафной изолятор)...

Мы работали во вторую смену, объявили построение на работу. Весь отряд стоит перед воротами на промзону, стоят в колонне по пять человек, пропускают по одной пятерке, пересчитывая. Платки, которые нам выдали, были очень колючими. Мне он натирал шею, и я его сняла с головы, просто оставив на плечах (так многие делали).

Валюшка появилась как из-под земли:

– Так, Тарасова! Без головного убора – нарушение. Рапорт!

Бирка пришита криво – рапорт!

И ведь настрочила два рапорта. Меня закрыли в «шизо» на четвертый день после знакомства с Валюшкой! Перед тем как посадить в штрафной изолятор, тебя переодевали. На спине сарафанов стоял огромный штамп белой краской: «шизо». Видок еще тот у этих сарафанов. В камере, куда меня посадили, уже были три женщины. К стене с двух сторон приделаны деревянные полки. Днем они подняты и закрыты на замок. В отбой их отстегивают и опускают, а в шесть утра опять поднимают. Но на них почти никогда никто не спит – холодно ведь очень. Все ложатся «ромашкой», в такой кружочек, и вот, согреваясь друг от друга, можно было поспать. По команде одной все переворачиваются в другую сторону. Первые пять-семь суток тянутся бесконечно. Курить нет, постоянно хочется есть. Потом привыкаешь, и оставшиеся дни уже бодрячком проходят. Так я отсидела свои первые 15 суток.

Валюшка мне не давала дышать, она замечала меня везде. Рапорта, как новогодние подарки, сыпались мне на голову. Второе «шизо», третье, а потом меня вызвали к «оперу». Его очень интересовало мое здоровье, мое душевное состояние, он понимает, что прапорщица иногда перегибает палку, и он, конечно, мог бы с ней поговорить... Вообще, мне просто необходимо с ним дружить, и жизнь моя станет сказкой... А еще, как другу, я могла бы рассказать ему, кто из вольных носит «тефу» и чай и кто из наших ворует простыни. Я не знаю, как я поступила бы сейчас, но тогда я послала его и из его кабинета отправилась в «шизо».

В зону я больше не вышла.

Светлана Тарасова

Когда заканчивались 15 суток, мне принесли постановление, что переводят в ПКТ (помещение камерного типа) на шесть месяцев. Еще перед переводом в ПКТ я узнала, что умерла моя землячка Лариса Савичева. Рассказывали, что умирала она очень тяжело; говорят, «тубики» умирают в сознании. За телом приезжала ее мама.

В общем-то ПКТ ничем не отличается от «шизо», даже камеры напротив. Единственное, что из ПКТ выводили на работу шить рукавицы и в камерах сидят только по четыре человека. Нас было трое. Самая старшая, тетя Валя Никифорова, работала поваром в столовой и продавала продукты, вот ей и дали три месяца. А вторая была цыганкой. Молодая, стриженная под мальчика, она представлялась Степой. Ее, как и меня, оформили за систематические нарушения.

До Нового года оставался всего месяц. Выходить на работу я сразу отказалась. Моих сокамерниц выводили на работу, а я оставалась одна. Ночами было очень холодно, мы долго сидели у батареи, а когда уже слипались глаза, укладывались «ромашкой» и моментально засыпали. Спали мы на полу, а не на нарах, в углу была дырка, и каждую ночь из нее выползала крыса. Она не бегала по камере, а садилась у этой дыры и смотрела на нас. Тетя Валя говорила, что она может броситься. Чтобы этого не случилось, мы решили ее задобрить и перед сном стали оставлять хлеб у лаза.

Дни тянулись ужасно, казалось, что ничего больше не будет, только эти стены. За отказ от работы на меня каждый день писали рапорта. Периодически переводили в карцер на 15 суток и обратно. А в ночь с 31-го на 1-е дежурила Валюшка, и она пришла утром выводить на работу. Другие дежурные уже привыкли к тому, что я не выхожу из камеры, и просто захлопывали дверь, а потом шли писать рапорт. И тут – Валюшка... Разве могла она не задеть меня?! Дословно уже не помню, что она говорила, но меня от злости начало трясти. Я никогда не испытывала такого чувства ненависти. Помню, что она схватила меня за шиворот, чтобы вытащить из камеры, и вот тут меня переклинило.

Вцепившись руками ей в погоны, я пыталась их оторвать от нее. До шеи я просто не достала. Она била меня по голове, по рукам связкой ключей. Прибежали двое прапорщиков-мужчин, пытались меня оторвать от нее. Один погон я все-таки оторвала, а второй повис на нитках. Сбив на пол, они потащили меня по коридору. Ботинки свалились, когда они меня тащили. Я не чувствовала боли, в глазах вообще было темно. Втащив меня в пустую камеру и закрыв дверь, они били меня ногами, а Валюшка еще сапогами старалась на босые ноги наступать. В мою камеру меня не вернули, я целый месяц сидела одна. Ну а потом мне принесли ДП – дополнительное постановление еще на шесть месяцев.

Вышла я в зону ровно через год – 31 декабря с 1980-го на 1981-й. В первый день, проведенный в зоне, у меня распухли ноги. Ведь целый год я почти не передвигалась. Обычно тех, кто выходит из ПКТ, встречают подруги, однохлебки. Меня никто не встречал, обзавестись однохлебкой я не успела. Впрочем, в отряде мне сочувствовали и старались как-то поддержать. Общалась я со всеми ровно, но подруг так и не было.

В 1981 году в УК была добавлена 188-я статья (внутризоновская); первая часть была до трех лет за злостное нарушение режима содержания, вторая – за бунт и неповиновение. Ну что-то такое... Начальница отряда сообщила, что готовят документы, и меня будут судить. Мой срок подходил к концу, я решила, что меня пугают. А через неделю меня «дернули» на этап.

Когда меня привезли и завели в клуб, всю зону уже там собрали. Зал был забит, на сцене стояли столы, за ними сидели судья, заседатели. Меня просто поставили в центре, как новогоднюю елку

Привезли в пятигорскую тюрьму. Я поверить не могла, что все это в реальности. Пятигорская тюрьма очень маленькая и, если можно так выразиться, теплая. Полы в камерах были деревянные и крашеные, а камеры светлые. Не чувствовалось привычного давления камеры на человека. Месяц я просидела в неизвестности, меня никто ни разу не вызвал. Нет, ну если суд, то должно же быть какое-то следствие… Нет! Через месяц привезли на КПЗ в Зеленокумске и объявили, что завтра состоится суд. Суд будет показательный, в зоне. Сейчас вообще трудно поверить, что такое происходило. Я была первой из женщин, кого осудили по этой статье. Слышала, что после меня еще трех женщин осудили, где-то под Питером.

Выездной суд (как доставка на дом) в клубе на сцене. В ночь перед судом я не могла спать. В соседней камере сидел парень, он, пытаясь подбодрить меня, шутил и рассказывал анекдоты. Мне так не хотелось, чтобы наступило утро… Но оно наступило.

Когда меня привезли и завели в клуб, всю зону уже там собрали. Зал был забит, на сцене стояли столы, за ними сидели судья, заседатели. Меня просто поставили в центре, как новогоднюю елку. Я смотрела в зал и никого не узнавала, не слышала ни слова из того, что говорил обвинитель. Я не могла до конца поверить, что этот суд настоящий и все происходит в действительности. У края сцены толпились женщины, их лица слились, всюду только черные платки, черные платки да черные бушлаты. До моего сознания дошли лишь последние слова судьи: «Три года». Интересно, если бы мне дали тогда последнее слово, смогла бы я что-нибудь сказать? По залу пробежал испуганный вздох, зашевелившаяся толпа стала похожа на черные волны. Они думали, что я стояла равнодушная, а я стояла каменная.

Конвой вывел меня за ворота, на автозаке повезли назад в КПЗ. Вернувшись в камеру, я упала на нары и закрыла глаза. Хотелось уснуть и никогда не просыпаться. Сосед, веселивший меня всю ночь, стучал в стену, вызывал к трубе, по которой переговаривались, но я не отвечала. Мне не хотелось даже шевелиться. Дежурный по коридору подошел к его камере и сказал, что мне накинули три. Всю ночь дежурный не отходил от моего «глазка», боялся, придурок, что вешаться буду. Утром меня вернули в Пятигорскую тюрьму. Через две недели принесли приговор. По закону меня должны были этапировать в другую зону. Хотя по какому закону, о чем я? Никто даже париться не стал.

Меня вернули в Зеленокумск. Я не боялась туда возвращаться, мне было все равно. Изменилось все, вернее, изменилась я. Я стала агрессивной, научилась «брать горлом» и выживать. Ведь в зоне выживают сильные. Вот я и постигла эту науку. Привыкла к «чифиру», глотала «тефу», воровала простыни на промзоне и толкала их «вольняшкам». Валюшка меня словно не замечала, видно утолила жажду…

В отрядах были только умывальники, а туалеты – на улице (кстати, вода в умывальниках была только холодная), и ночью приходилось одеваться, чтобы сходить в туалет, а зимой вообще «весело» было! По зоне разрешалось ходить строго по форме одежды: на голове косынка или платок, на ногах «что ты-что ты». Я вообще стала плевать на это и ходила по зоне в тапочках, а косынку носила на шее. Только на построение одевалась по форме. Менты не обращали на это внимания.

В зону пришел работать молодой прапор. Психолога из себя корчил, постоянно пытался со мной заговорить. Он и не подозревал, как меня трясло от злости при звуках его голоса. Один раз я курила на крыльце барака, а он проходил мимо и, остановившись, вдруг спросил:

– Тарасова, ты действительно такая или прикидываешься?

– В смысле? – удивилась я.

– Тебе правда на все пофигу или делаешь вид?

Я даже отвечать ему не стала, молча выбросила окурок и зашла в отряд.

В ноябре 1982 года умер Брежнев. Наш отряд был на работе, вдруг отключили моторы, и машинки перестали работать. Замполит и начальник зоны вошли в цех, всем велели встать. Весь цех стоял, и замполит торжественным и печальным голосом, с трагическим выражением лица сообщил нам, что наш дорогой Леонид Ильич скончался. Ну почтили память, и т. д., и т. п., они потопали дальше горевать, нам включили моторы, и тут такое началось... Все радовались, под каждой машинкой заваривали «чифир». Одни разговоры, что теперь обязательно объявят амнистию. Всегда, когда умирает «вождь», зэков выпускают. У всех в глазах радость, в душе надежда. Ну я-то знала, что мне ничего не светит, поэтому не принимала участия в этом празднике. И ведь не ошиблись бабы, через полгода объявили амнистию.

Ильмук запрещал мне воровать, и даже «откупившись», никогда не передавал мне кошелек. Единственное, что я делала в паре с ним, это «работала стенкой», прикрывала его

Была комиссия, вызывали по пять человек. Амнистия была большая, под нее подпадали многие. За мной тоже прибежала дневальная и сказала, что вызывают в штаб на эту комиссию. Я уже знала, что это формальность, мне уйти не суждено. Послала ее и эту комиссию, взяла книгу и улеглась читать. Через пять минут примчалась начальница отряда.

– Тарасова! Быстро в штаб!

– Зачем?

– Положено так.

– Ну как положено, так пусть и лежит!

Клянусь, я дословно помню этот разговор.

Короче, никуда я не пошла. Вот непонятно, если человек не подпадает под амнистию, зачем его вызывают? Чтоб посмотреть на слезы или чтобы он посмотрел на чужую радость? Точно не помню, кажется, по этой амнистии уходили в течение трех месяцев. Я стала пить «чифир», «тефу», периодически попадала в «шизо», подруг у меня по-прежнему не было. Со всеми – и ни с кем!

В 1986 году мой срок подошел к концу. При освобождении мне дали справку и три рубля. За семь лет мои вещи превратились в прелые тряпки. Опять выходила в зоновском платье, только бирку отпорола. Добралась до Минвод, а там пересадка на Ростов. Вокзал забит лицами «кавказской национальности», а таких, как я, освободившихся, они вычисляют на раз-два. То один подойдет с недвусмысленным предложением, то другой. Они привыкли, что девчонки с зоны очень быстро соглашаются «выпить и покушать». Наверное, не все, но большая часть. Но я в эту часть не попадала. На тот момент я была еще девственницей. Сейчас бы сказали: старая дева. Под пристальными взглядами «мусоров» я все же добралась домой. Там я встретила бабку, которая сообщила мне, что Олег сидит, что он стал наркоманом. В нашей квартире стоял старческий запах, везде были расставлены фотографии каких-то родственников, о которых я не знала. Я не выходила из дома неделю.

 

*** 

В то воскресенье я приехала в Пятигорск, но работать не собиралась, только там можно было найти спортивный костюм «Адидас». У моего Олега тоже запросы повысились. Ему в тюрьме был просто необходим спортивный костюм только фирмы «Адидас»! Проталкиваясь к прилавку с этими костюмами, я увидела (взгляд сам упал), что у стоящей рядом армянки открыта сумка. Она перебирала эти самые костюмы, и ей все не нравилось. Конечно, я не смогла не воспользоваться такой ситуацией. Подвинулась к ней и стала заглядывать ей через плечо, якобы тоже рассматриваю эти костюмы. Она стала мне объяснять, что швы какие-то кривые и цены здесь завышены. Я понимающе покивала и отошла в сторону. Мне нужно было срочно найти безлюдное место, чтобы скинуть пустой «шмель». Зашла за какое-то подсобное помещение, вытащила деньги (надо сказать, что у этих армянских «мадам» всегда переполненные кошельки) и серьги золотые, которые там были. Кошельком трудно назвать то, где у нее хранились деньги, это, скорее, еще одна сумочка. Выбросила ее и собралась идти искать костюм, но тут из-за угла вышел парень.

Я замерла. Да нет, я не испугалась – кошелек я «скинула», доказательств никаких. Зашла поправить предмет туалета! Но этот парень был красив, как с обложки журнала. Честно-честно! На нем были качественный свитер, хорошие брюки и шикарные туфли. Одет с иголочки, так, кажется, говорят. Хорошая стрижка, зеленые глаза (умные глаза, кстати) и широкая улыбка. И вот так мило улыбаясь, он спросил: «Работаешь?» Я даже не поняла о чем он. Не буду долго рассказывать, но через пять минут я уже знала, что он карманник и два раза видел меня на рынке, видел, что я «откупилась», а потом целый месяц меня не было. Звали его Ильмутдин, Ильмук, он из Дагестана. Работает один. Через двадцать минут мы сидели в кофейне и пили кофе, который в Пятигорске варят лучше, чем где-либо. Обожаю пятигорские кофейни! Не знаю, что со мной было, но я, которая вообще никому не рассказывала о себе, рассказала ему все. Даже не стараясь быть лучше или хуже. Он умел слушать, да он вообще умел все! Да, кстати, если бы он не сказал, что он из Дагестана, никогда не подумаешь, что он не русский. С ним было весело и легко, а еще он был очень добрым.

Я ждала его каждый день, мне было очень плохо без него. Появилась какая-то уверенность в себе. Приезжал он очень часто, а потом и вообще остался у меня. Бабуля против не была, ведь у него всегда были деньги. Она даже внучком его называла. Ильмук запрещал мне воровать, и даже «откупившись», никогда не передавал мне кошелек. Единственное, что я делала в паре с ним, это «работала стенкой», прикрывала его. Он «работал» так, что мне и не снилось, буквально растворяясь в толпе. Доставал «шмель» из таких мест, откуда мне никогда не достать. Мы с ним ездили всюду: Москва, Харьков, Минводы, Пятигорск, Сочи... Останавливались в хороших гостиницах. Денег он никогда не жалел, его любимая поговорка была «как пришли, так и ушли!». А вот у меня стал появляться страх – я боялась за него. Боялась, что его арестуют на очередном «шмеле», что я его потеряю.

До встречи с Ильмуком, бывая в других городах, я выходила по вечерам и гуляла по улице. Смотрела на светящиеся окна в домах и завидовала людям, живущим там. Мне всегда казалось, что квартирах обязательно уютно и спокойно. Я все чаще и чаще стала уговаривать Ильмука остановиться и жить спокойно. Он смеялся и говорил, что обязательно пойдет работать трактористом, вот только денег скопим на дом и трактор.

Однажды, когда мы были у меня дома, Ильмук сказал, что уезжает один, «поработает» с какими-то друзьями, а как вернется, мы больше не будем расставаться, он осядет на месте. Я плакала и просила его взять меня с собой, но если он сказал «нет», то ничто не заставит его изменить решение. Провожая его до остановки автобуса, я так просила не уезжать, и ведь видела, что он колеблется, но убедить не успела: автобус подошел. Он уехал.

Новость о том, что я беременна, облетела всю тюрьму. Не знаю, как и откуда, но знали все. Из мужских камер стали передавать еще больше продуктов и соленые огурцы, рыбу, а из больничной камеры мне приносили все их молоко и сахар

Правду говорят, что сердце чует… Я тогда знала, что он не вернется! Он не приехал ни через неделю, ни через месяц. От него пришло письмо, он находился в махачкалинской тюрьме. Нужно ли говорить, что я поехала в Махачкалу?! Зачем я туда поехала, чем я могла ему помочь? Да я вообще не думала об этом!

Это был 1989 год, осень. От тех денег, что оставил мне Ильмук уезжая, оставалось совсем чуть-чуть. Мне хватило на билет и гостиницу. Оказалось, что приехала я поздно, его уже осудили и отправили этапом в Пермь. Нужно было доставать деньги, чтобы вернуться домой. Ничего другого не оставалось – я поехала на рынок... Меня «приняли» буквально сразу. Видимо, я утеряла навыки, пока ездила с Ильмуком, ведь он запрещал мне красть. Или мне было все равно, и делала я это очень грубо. В общем, меня арестовали.

Махачкалинская тюрьма – это «санаторий». Честное слово, сидящая половина все родственники или знакомые половине охраняющей. Ну как-то так!

В первый же день моего пребывания в этой тюрьме, вернее вечером того дня, открылась «кормушка» (окошко, куда подают пищу) и меня позвали. С той стороны, где должен быть дежурный, стоял какой-то зэк. Он спросил, не я ли была с Мультиком. (Так называли Ильмука.) Узнав, что это именно я, он передал мне пакет и сказал, что его зовут Юнусом, и все, что мне будет необходимо, он будет приносить. Так и было, пока я находилась в этой тюрьме. Да и кроме Юнуса из многих мужских камер мне часто приносили теплые носки, фрукты, продукты и т. д.

Женская камера была одна, да и женщин в ней находилось всего пять. Родственники приходили только к одной. Остальные очень боялись встречи с отцом или братьями. Ну там свои законы, обычаи, понятия... Знаю, что ко мне даже дежурные относились с каким-то уважением. Моего Ильмука, оказывается, здесь знали все, он занимал не последнее место в блатном мире.

На одной из прогулок мне вдруг стало плохо. Вызвали врача, на следующий день взяли анализы. А через три дня врач сказал, что я беременна! Эта новость была для меня как гром среди ясного неба. Да, я не была рада, я была не готова. Я ненавидела себя, ненавидела Ильмука, ведь нет ничего страшнее, чем родить в тюрьме. Мне предложили сделать аборт. Я не могла уснуть в ту ночь. Не могу объяснить, что я испытывала тогда. Одно я понимала: я не убью своего ребенка! От аборта я отказалась.

Мне назначили диету: молоко, яйца, белый хлеб. Новость о том, что я беременна, облетела всю тюрьму. Не знаю, как и откуда, но знали все. Из мужских камер стали передавать еще больше продуктов и соленые огурцы, рыбу, а из больничной камеры мне приносили все их молоко и сахар. Я пыталась отказаться, но мне написали, что оскорблю непониманием, и мне пришлось все это брать.

В конце осени меня осудили. На обычную зону беременных не принимали, поэтому меня отправили в «мамочкину зону», в Самару. Тогда это был Куйбышев. Беременные там рожают на больничке, а потом их с ребенком отправляют в зону. Когда меня привезли на больничку, я удивилась, что там очень много беременных. Нас было человек десять. Больничный дворик совсем маленький, шагов десять-пятнадцать в длину и шагов семь в ширину. Если бы все женщины одновременно вышли во двор, я думаю, что при ходьбе они задевали б друг друга животами. Поэтому большую часть времени мы лежали в палате на своих кроватях, совсем как тюлени.

Через месяц из махачкалинской тюрьмы привезли девушку, которая тоже была беременна и узнала об этом, когда я уехала. Звали ее Сакинат, она кумычка. Мне всегда было ее немного жаль. Она глуповата, чудаковата, вдобавок болела эпилепсией. Есть люди, которым всегда нужен хозяин, вот она из таких. Сакинат сбежала из дома с каким-то русским парнем, который пользовался ей, заставлял попрошайничать, воровать, избивал ее. Она и в тюрьму попала за то, что украла для него джинсы. Вот за эти джинсы ее и посадили. Уговаривать ее сделать аборт было бесполезно, она даже слушать не хотела. Для нее – мы сидели с ней в одной камере – я была почти землячкой. С утра до вечера она ходила за мной как собачка. Общаться с ней никто не общался, но и прикалываться над ней я не позволяла. Вот она и решила, что мы с ней лучшие подруги. Постоянно пыталась чем-то угодить, чем-то порадовать, она, как ребенок, была наивной и простодушной. Меня раздражала такая назойливость, да и в подругах я не нуждалась, но оттолкнуть ее я не могла.

Родила я 31 мая 1990 года. Я и представить себе не могла, что это так больно! Мне казалось, что я умираю. Родила я очень быстро: 10 минут – и наступило облегчение, слабость. Девочка! Медсестра дала мне дочь на руки, и я поняла: это Ксения! Остальные имена были чужими, а она родилась уже Ксенией! Кормить ребенка приносили только на следующий день. Я так ждала ее, даже трудно представить, что всю беременность я была равнодушна к ней. Словно помешалась. Платок на голову надела за час до кормления, сто раз промыла грудь. Я, которая могла прийти с улицы и не помыв руки схватить что-нибудь со стола, ужасно боялась занести какую-то инфекцию от грязи. Ее принесли, а она спит. Мне безумно хотелось посмотреть на ее ручки, ножки, и я развернула пеленки. Думаю, что только женщина, которая рожала, поймет то чувство, которое испытываешь, когда впервые видишь эти крохотные ручки и ножки!

Для кого-то было страшно то, что реже будет видеть своего ребенка. А для кого-то хуже то, что переведут в рабочий отряд, снимут с диеты, нужно будет ходить на фабрику, выполнять план

Господи, я действительно превратилась в сумасшедшую мамашу. Ждала очередного кормления, свою кровать по сто раз протирала тряпкой, смоченной в хлорке (другого дезинфицирующего средства тогда не было), и постоянно боялась, что пеленки тонкие. Пеленки были старые, застиранные, и меня это угнетало. Ведь я не могла купить ей новые...

Через семь дней нас выписали и повезли в зону.

Как объяснить, что чувствует женщина, которая через двадцать минут отдаст своего ребенка посторонним людям и будет видеть его один час в день?!.

Какое-то время кормление происходит шесть раз в сутки и даже ночью. Мы вставали и из отряда шли в ДМР на кормление. Кроме меня было еще четыре кормящих женщины. Если чей-то ребенок не хотел есть или спал, то мать теребила его за пятки или носик, чтобы разбудить. После кормления ребенка взвешивали, и если он мало съел, то через три дня ребенка снимали с кормления, а это значит, что мать будет приходить только один раз в день, на прогулку. Для кого-то было страшно то, что реже будет видеть своего ребенка. А для кого-то хуже то, что переведут в рабочий отряд, снимут с диеты, нужно будет ходить на фабрику, выполнять план. Фабрики я не боялась, ведь за плечами – опыт семи лет. А вот то, что я могу редко видеть дочь, меня пугало. Сама мысль об этом меня угнетала. Моя дочь, видимо, тоже хотела видеть маму чаще: мне не приходилось ее ни будить, ни тормошить! Мы с ней всегда набирали нужный вес.

Дети содержались в ДМР до трех лет, а потом их отправляли в детский дом, если у матери срок свыше трех лет. За этими детишками должна была приезжать скорая помощь. Но начальник ДМР отвозил их сам, на своей машине. Не помню фамилию, а звали его Сергей Сергеевич, он был майором, еще молодой мужик. Строгий был очень и к осужденным, и к вольнонаемным (медичкам), работающим в ДМР. Его боялись, он был очень требовательным и не прощал халатного отношения к детям. Каждый день он ходил с проверкой по группам, разворачивал пеленки на грудничках и смотрел, чтобы не было опрелости. Проверял санитарное состояние везде, и не дай бог, если он найдет пыль или у ребенка хоть пятнышко. Но могу сказать, что он был не только строгим, но и справедливым.

Двор ДМР обнесен забором и воротами, на вахте всегда сидела тетя Нина, старая зэчка. Днем на свидание к детям приходили те матери, которые работали во вторую смену на фабрике, ну а вечером, соответственно, те, кто работал утром. Попадая в ДМР, забываешь, что ты в зоне, все напоминает детский сад и ясли, вот только мамаши в телогрейках и платках... Да и в старшей группе, где детям уже по два и по три годика, в детских разговорах проскальзывали слова, которыми общаются матери. Так вот, у этой старшей группы любимым занятием было стоять у забора и в дырочки наблюдать за тем, что происходит в зоне. Был среди них один рыженький парнишка, его звали Денисом. Он перешагнул рубеж своего трехлетия уже давно, но начальник оттягивал его отъезд в детский дом. Мать Дениски, рыжая Фира, известная «купи-продай» в зоне, забеременела где-то на этапе, все понимали, что она не приедет забирать мальчишку, когда кончится ее срок. Дениска был смышленым и забавным, его все любили. Вот он, стоя у забора, всегда комментировал то, что происходит в зоне.

– Опа! «Шмон» идет в пятом отряде. А у моей мамки вчера «тефу» нашли, и отрядник, козел, обещал на сутки ее упрятать. Опять дней десять не увидимся!

Я успокаивала себя тем, что моя Ксения еще маленькая и не понимает, где мы находимся. Мы, те, кто приходил кормить детей, старались подольше посидеть, чтобы сразу не отдавать ребенка медсестре. Некоторые медсестры понимали и разрешали нам лишние десять-пятнадцать минут. Когда меня сняли с кормления и нужно было выходить на фабрику, меня неожиданно вызвали к Сергею Сергеевичу. Он предложил работать в ДМР. А это значило, что все свободное время я могу находиться рядом с Ксенией. Меня взяли нянечкой в карантинное отделение, просто карантин. Сутки работаешь, сутки отдыхаешь. В карантине содержались дети разного возраста. Больные или поступившие не из роддома. Нянечек было две, а медсестер – три. Медсестры, естественно, вольнонаемные.

Первое мое дежурство прошло, как испытание. Со мной дежурила Таисия Игоревна, громогласная, грубая тетка, которая очень много курила и очень любила поспать. Конечно, первое время каждая из медсестер присматривалась и проверяла меня. Детишек было четырнадцать. Были и груднички, и чуть постарше. Самостоятельно ходил один, Витька Самойлов. Ему было уже около трех лет, но в группу его не переводили, он был инфицирован. Мальчишка был забавный и такой умненький. Когда его мама не приходила на прогулку, он садился на стульчик рядом с манежем малышей и считал их. Считал, к скольким еще не пришли. И когда забирали одного, он пересчитывал снова.

Проверку медсестер я, видимо, прошла. Каждая из них стала по-другому ко мне относиться. В тихий час и по вечерам стали пить со мной чай, разрешали сбегать к Ксении и даже на прогулке в мое дежурство разрешали приносить Ксю и сами приглядывали за оставшимися детьми. Приносили для моей дочери разные вкусности, да и меня подкармливали. Да и доверять мне стали. Я старалась, я делала все и даже больше, что входило в обязанности медсестер. Я уже говорила, что Таисия Игоревна, например, очень любила спать: дома она сидела с маленьким внуком и постоянно не высыпалась, а на работе у нее была такая возможность. Перед сном она разводила димедрол, а я должна была поить им детей, чтобы они спали всю ночь. Был у нас еще один малыш, Илья Исаев, большеротый, большеголовый, рыжий. Он постоянно хотел есть, очень много ел и много какал. Так вот он часто орал по ночам, и ему она разводила двойную дозу. Спорить с медсестрами или возмущаться означало распрощаться с ДМР – выживут все равно. Первое время я поила детей этой фигней, а потом стала выливать, и ничего, даже крикун Ильюшка не очень часто просыпался. Ну подойду я лишний раз поменять пеленки...

Вторая медсестра – Любовь Ивановна. Та вечно болела. В ее смену я целый день слушала, где и что у нее болит, заваривала ей какой-то чай, который она приносила из дома. Любочка димедролом детей не поила, да и спать-то уходила под утро.

Третья – Марь Иванна! Моя сменщица, да и все в ДМР ее не любили. Считали, что она очень вредная и придирчивая. А я обожала ее смену. Она работала, и не было у нее ненависти к этим детям. Ну да, она ворчунья, но не вредная. Мы с ней жили душа в душу. В любую свободную минуту она разрешала мне сбегать к дочери.

Светлана Тарасова

В общем, с каждой из них я поладила, и они были мной довольны. За меня стояли горой!

Каждое утро с проверкой приходил начальник ДМР. И каждый день в каждом отделении ставились оценки за санитарное состояние. Начальник и сопровождение его, три врача, проверяли все – чистоту, подписаны ли ведра, лежат ли тряпки в хлорном растворе, сухие и чистые ли пеленки… Они могли отодвинуть любой шкаф, кроватку и проверить пыль. Салфеткой проводили по подоконникам и цветам, и горе тому, кто где-то что-то пропустил! За все время мне даже «четверки» не поставили. Честно, я очень старалась. К детям, находившимся в карантине, я очень привязалась, когда какая-нибудь мамаша не приходила или опаздывала на прогулку, мне хотелось треснуть ей по затылку, чтоб дошло до нее, что нельзя обманывать того, кто так тебя ждет.

Женщины были разные, но больше все же тех, кто спешил к своему ребенку и любил его. Эти всегда расспрашивали, как он ел, как спал. Старались последними отдать ребенка. Но были и те, кто, погуляв двадцать минут, отдавали ребенка мне, ссылаясь на то, что им нужно в санчасть, в спецчасть или еще что-нибудь...

Через полгода меня назначили старшей нянечкой и завхозом. Я выдавала сменщице новые колготки, пеленки, одеяло... Короче, все было под моей ответственностью. Медсестры, работающие со мной, уже настолько мне доверяли, что оставляли сумки с зарплатой и уходили из отделения по своим делам. Если честно, у меня даже искушения не было. Хотя деньги в зоне тоже всегда нужны, мне и в голову не приходило вытащить у них хоть одну купюру. И не потому, что я боялась потерять место, я боялась потерять доверие.

Опер даже не скрывал свою злость и кричал, что если узнает о моих разговорах с журналисткой, где я сказала что-то лишнее, то он меня сгноит в «шизо». А еще его раздражало, что я улыбаюсь. Он просто из себя выходит, а я улыбаюсь!

Время в ДМР просто летит! Целый день крутишься как волчок. А в свои выходные я спала до обеда, потом уходила в ДМР, помогала своей сменщице и гуляла с Ксю. Год промелькнул, Ксенька так выросла. Я и купала ее сама: как закончу купание своих подопечных, бегу в ее отделение. Казалось, дочь всегда чувствует, что сейчас я войду, и уже стояла у двери. И первые шаги Ксюша сделала со мной! Разговаривала я с ней, как с взрослой, и она внимательно меня слушала. С ней как-то стыдно было сюсюкать, у нее глаза были умного и взрослого человека. Казалось, да не казалось, а так и было – она все понимала! Иногда уставшая как черт возьму ее на руки, она обнимет меня за шею и заглядывает в глаза... Клянусь: усталость, боль, страх – все уходит!

Сейчас моей Ксеньке почти 22 года, и однажды, совсем недавно, она сказала мне такие слова:

– Если бы пришлось выбирать себе маму, то я выбрала бы только тебя! Ты самая лучшая мама...

А тогда, в ДМР, я все приставала к ней:

– Скажи: «Мама, я тебя люблю», ну скажи!

Она смеялась и вытягивала губы, чтобы поцеловать, но говорить еще не умела.

Однажды с утра и в зоне, и в ДМР началась «движуха», как перед какой-нибудь комиссией. И точно, прибежала медсестра и сказала, что в зону приехали какие-то журналисты и могут зайти к нам. Ну теперь уже не секрет, что правосудие и режим содержания оставляют желать лучшего. Суета началась такая, целый инструктаж проводили, только листки с текстом не раздавали, что можно говорить и что нужно! Мне было плевать на эту суету, я не думала, что буквально через несколько часов встречу человека, который сыграет важную роль в моей жизни. Мы играли с Ксю у нее в группе, когда вошла девушка. Было понятно, что это и есть журналистка, из-за которой столько суеты. Вошла и стала фотографировать нас; блин, я никогда не фотографируюсь, кроме как в спецчасти. Конечно, я возмутилась и не очень вежливо сообщила ей, что фотомоделей ей стоит поискать в другом месте. Девушка отложила фотик, села на стульчик напротив меня. Сказала, что Ксения очень красивая, и тем самым пролила мне бальзам на сердце, ну и, конечно, я уже не могла послать ее к черту.

Говорили мы с ней долго, сейчас уже и не помню о чем. Она до самого отбоя была в зоне, пришла ко мне в карантин. Все три дня, что была в зоне, она приходила ко мне. Мне тоже было интересно с ней общаться. Звали ее Виктория. Потом она уехала. На второй день после ее отъезда – уже отбой объявили – за мной прибегает дневальный и говорит, что меня вызывают к замполиту. Вот тут я офигела, ведь на протяжении всего срока у меня не было ни одного замечания, и вдруг к замполиту. Какого черта, за что?! Это единственное, о чем я думала, пока топала в здание администрации. У меня дар речи пропал, когда оказалось, что Вика позвонила замполиту и попросила поговорить со мной по телефону. Это что-то из области фантастики: в отбой из кабинета замполита я беседовала с журналисткой. Замполит вежливо из кабинета вышел. Я писем-то не получала, а тут мне звонят!

Разговор был ни о чем, ну, там, о здоровье Ксюши и как долетела Вика в Москву, но столько эмоций и радости у меня было, даже руки тряслись. Кто-то и обо мне помнил! Уверена, наш разговор слушали из другого кабинета. Не услышав ничего подозрительного, утром меня все же подтянули в оперчасть и «подсолили» мою радость. Опер даже не скрывал свою злость и кричал, что если узнает о моих разговорах с журналисткой, где я сказала что-то лишнее, то он меня сгноит в «шизо». А еще его раздражало, что я улыбаюсь. Он просто из себя выходит, а я улыбаюсь!

Вика звонила раз в неделю, и меня все так же приглашали в кабинет и так же подслушивали. Придурки, им было не понять, что никаких зоновских тайн я не знала и рассказать журналистке ничего не могла. Я в зону только на проверку выходила, а все остальное время проводила в ДМР.

Потом от Вики пришло письмо, я ответила. Сейчас трудно передать то, как я ждала почту. Неважно, что писала Вика, важно то, что ее письма были как глоток воздуха! Кроме дочери появился еще один человек, который помнил обо мне. Ильмук? А Ильмук – это уже в прошлой жизни, возврата туда не было. Я знала, что никогда не вернусь в прошлое... Поэтому у меня было только два человека, которыми я дорожила: Ксенька и Вика! Как-то незаметно для меня Вика стала мне дорога. Для любого поддержка с воли, участие имеют огромное значение.

У нас в карантине находился и сын Сакинат. Той самой кумычки, которая страдала эпилепсией. Уж не знаю, как она родила, но говорят, что при родах тоже случился приступ. У мальчика было косоглазие, и медсестры говорили, что и умственные отклонения тоже. А я не замечала, мальчик был очень спокойный и, как настоящий джигит, почти никогда не плакал. Сакинат ни разу не опоздала на прогулку с малышом. Уходила с ним куда-нибудь подальше от всех. Теперь я была для нее не только лучшей подругой, но и большим человеком, ведь каждый день я вижу ее сына. Она караулила меня под воротами ДМР, когда я относила белье в прачечную, а в мои выходные приходила ко мне в отряд, садилась на стул у моей кровати и ждала, когда я проснусь.

Ну, конечно, меня это бесило, но не могла я ее прогнать или сказать об этом. Она напоминала мне бездомную подбитую собачку, которую хочется пожалеть и накормить. Первый отряд во всех лагерях считается «красным», элитным, из-за того, что в нем живут работники столовой, нарядчицы, завхозы, ну и мы, из ДМР. Понятное дело, присутствие Сакинат не нравилось тем, кто жил в моей комнате. Но я сразу объяснила всем, что ко мне будет приходить эта девочка, и если кому это не нравится, пусть жало не высовывают, а быстрее по УДО отваливают. Примерно так я разговаривала с теми, кто человеческий язык уже не воспринимал.

Освободились они утром, а вечером милиция привезла Люсеньку назад. На ней уже не было комбинезона и ботинок. Мама оставила ее на вокзале, на скамейке. Менты уже знали, откуда этот ребенок, ну и сразу привезли к нам

Однажды в какой-то тюрьме какой-то мент обозвал меня волчицей. Только вот жить в стае я не любила, но говорила с ними на их языке. В общем, им приходилось мириться с тем, что Сакинат приходит ко мне в гости. Моя сменщица тоже не решалась больше говорить, что меня за воротами опять ждет «пришибленная чурка». Я постоянно думала о том, что станет с этой бедной больной девочкой и ее маленьким сыном. Куда она пойдет, ведь домой ей нельзя – родственники отказались от нее давно. И она рассказывала, что ее или отец убьет, или братья. Спокойно так рассказывала, что ее могут облить бензином и поджечь или застрелить. При всей ее беспомощности, робости она проявляла агрессию и настойчивость, если кто-то заикался о том, что ей нужно написать отказную от сына.

Из нашего карантинного отделения на свободу уходила малышка Люсенька Свиридова, ее мама освобождалась. Женщина жила где-то недалеко под Куйбышевом. Я нарядила Люську в красивый новый комбинезон, нашла красивые ботиночки, выдала мамаше пару новеньких детских колготок (в то время они были большим дефицитом). Люся уже пыталась ходить и почему-то на носочках, за что мы прозвали ее балериной. Освободились они утром, а вечером милиция привезла Люсеньку назад. На ней уже не было комбинезона и ботинок. Мама оставила ее на вокзале, на скамейке. Менты уже знали, откуда этот ребенок, ну и сразу привезли к нам. Начальник, конечно, девочку принял, пока оформляли документы в дом малютки. Я поверить не могла, что можно вот так, как ненужную вещь, выбросить своего ребенка. Конечно, этого Люся помнить не будет, но будет ли в ее жизни женщина, которую она будет называть добрым именем «мама»?

Прислала письмо Вика, она написала, что улетает во Францию, но перед этим приедет ко мне на свидание.

Ну а там подошел срок к концу.

С дочерью я поехала сначала домой. На работу не берут, кормить ребенка нужно, а меня даже прописывать не хотят. Короче, старая песня на новый лад. Да нет, воровать я не пошла, сказала же, что к прошлому не вернусь, даже мысли такой не допускала.

Я позвонила Вике в Москву. Она прислала мне билет до Москвы, и мы с дочерью сели в поезд. Из вещей у меня было только пара Ксенькиных колготок, несколько трусиков и маек. У меня самой не было ничего, да и продуктов в дорогу тоже не было. Ехать шестнадцать часов, я с ребенком, без копейки денег и в неизвестность, но я верила Виктории, а еще верила, что все у нас с дочерью сложится. Прошло несколько часов, и я видела, что Ксения проголодалась. А тут еще две женщины, которые ехали с нами в купе, достали продукты и сели ужинать. Я старалась отвлечь внимание дочери, читала ей книжку. А сердце разрывалось, я не могла смотреть на голодную дочь. Наступив на собственное самолюбие и собравшись с духом, я попросила у попутчиц пару яиц для ребенка. Даже не представляете, как мне было стыдно, но дочь я накормила!


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое