Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Украденная жизнь. Документальная повесть Светланы Тарасовой

Украденная жизнь. Документальная повесть Светланы Тарасовой

Тэги:

Фото: Megaq

Об исповеди Светланы Тарасовой

Месяц назад на сходке «Русь сидящая» Ольга Романова познакомила меня со Светланой Тарасовой, хрупкой, изящной женщиной.

Оля попросила меня поговорить с ней. Светлана рассказала мне про свою непростую жизнь, и уже вечером я читал ее рукопись. Никаких метафор и гипербол, просто и страшно, как у Шаламова.

Я спросил ее, зачем она это написала, и она ответила, что хочет помочь тем, кто идет не по своей колее.

Я же рекомендую прочесть ее текст успешным и счастливым. Для того чтобы они знали, что рядом с нами есть другая жизнь – страшная, жестокая и несправедливая.

Валерий Зеленогорский

 

В спальне умирала мама. В другой комнате, в темноте, сжавшись в комок, маленькая девочка молилась. Не зная ни одного слова молитвы, она своими словами пыталась уговорить Господа помочь маме. Она обещала сделать все что угодно – только бы ей не было так больно. Умирали другие, чужие люди, но ведь мама не может умереть.

Страшная ночь, и я часто ее вижу снова. Вижу эту девочку, худенькую, маленькую, и мне жаль ее, хочется погладить по голове, как это делала мама, ведь очень скоро ей будет этого не хватать... И только я знаю, что ждет эту девочку и ее младшего брата, ведь эта девочка – я. Знаю, что эта маленькая девочка превратится в карманную воровку, пройдет этапы, женские лагеря, ложь, предательство и унижения. Мне очень хочется защитить ее, уберечь, но разве можно дотронуться до собственного прошлого?

Утром мама умерла. Она умерла в Крещение. 19 января 1974 года.В квартире скопление каких-то людей, завывание. Меня и моего младшего брата все пытаются потрогать, погладить и подталкивают к лежащей маме. Она еще лежит на кровати, на лице улыбка, потом мне начинает казаться, что это не улыбка, а какой-то оскал, и вообще это не наша мама.Мне жутко, мне хочется убежать, я совсем не понимаю, чего хотят от меня эти люди, я делала все, что они говорили.

Провинциальная девочка, которая и в кино-то не видела, как это делается, вдруг подошла сзади к девушке и вытащила из ее сумки кошелек

Похороны, поминки – это прошло в тумане, остались смутные обрывки и видения.А потом мы с младшим братом остались одни.

Его звали Олег, ему было восемь. Мне было двенадцать. И про нас забыли! Нет, ну у нас была бабушка, которая жила в другом городе, которая оформила опекунство и приезжала раз в месяц, чтобы получить наше пособие по случаю потери кормильца (это так и называлось!). Как, скажите, как могло случиться, что остались дети и никому до них нет дела?! Соседи, учителя, а мы сами по себе. Получая пособие, бабуля платила за квартиру и оставляла нам какие-то деньги на питание.По ее разумению, этих денег должно было хватить на месяц.Нам хватало на два дня! Пировали всем двором, мороженое и газировка делали нас популярными и нужными для своих сверстников.

Первые дни были особо тяжелыми. Каждый день ровно в шесть часов я подходила к входной двери и слушала, не застучат ли мамины каблуки по лестнице. Ее всегда было слышно, когда она возвращалась с работы, мы всегда знали, что это она. По вечерам я доставала из шкафа мамины вещи и нюхала их, они пахли ею. Я не могла поверить в то, что она больше не придет, не погладит меня по голове, не назовет своим воробышком... Ровно в шесть я все равно ждала! Олег вообще не мог понять, что случилось, и почему, если мама умерла, то больше не придет. Меня нельзя было назвать хорошей старшей сестрой, мне всегда казалось, что Олега мама любила больше, и он был маменькиным сыночком, постоянно ныл и жаловался маме на меня. За это, чтобы никто не видел, я ему и подзатыльники отвешивала, и дразнила его. А уж когда мы остались вдвоем, я вообще перестала с ним церемониться. Могла закрыть его одного в квартире и убежать на улицу с подружками. Наверное, так длилось месяца два.

Но однажды я вернулась домой, открыла дверь и не обнаружила Олега в комнате. Подошла к ванной и услышала, что он с кем-то разговаривает.

– Придет мама, и Светка больше не будет меня обижать, и убегать от меня не будет. Я никогда больше жаловаться на нее не буду. Только скажу, что мне холодно бывает ночью...

Я открыла дверь и увидела, что Олег сидит на полу в ванной и перед ним – его плюшевая собачка, а говорит он это все с закрытыми глазами, на лице – следы от слез.

Именно тогда и кончилось мое детство. Будто током ударило меня.Я вдруг отчетливо поняла, что мама уже никогда не застучит каблучками по лестнице, не разбудит в школу, не обнимет и по голове не погладит ласковой и теплой ручкой.Что никому мы больше не нужны и только я могу вместо мамы защитить и любить этого человечка!

Всему я научилась: вставать ночью, чтобы поправить Олегу одеяло, делать с ним уроки, играть с ним. Я стирала, научилась варить кашу и главное  – я старалась чаще обнимать его.

То, что случилось потом, поломало всю мою жизнь, да и его тоже...

Тех денег, что оставляла нам бабка, все так же не хватало на месяц, и мы в конце месяца переходили на запасы варенья из кладовой. Ели его и с хлебом, и с сухарями.

Светлана Тарасова

Однажды другу моего Олега на день рожденья подарили велосипед. Возвращаясь из школы, я увидела, что Олег бегает за ним по кругу и клянчит покататься. Друг гордо восседает на своем велосипеде, а мой Олег бежит сзади и умоляющим взглядом смотрит на него. Мое сердце сжалось до боли от этой картины. У меня появилась мысль, что я должна купить брату велосипед. Это была навязчивая мысль, которая стала преследовать меня. И я поехала к нашей бабуле. Просила, умоляла, убеждала. Не хочу даже говорить об этом, противно вспоминать. Не дала! Сказала, что за квартиру нашу платит, сохраняет ее для нас, а «лисапед» – это баловство. Возвращалась я злая, как черт. Зареванная и без денег!

Мобильных телефонов тогда не было и в помине. Городок маленький, на весь город – четыре телефонных будки вдоль главной аллеи. Именно в той будке, где нет двери, стояла молодая девушка и болтала по телефону, ничего не замечая вокруг, а на плече у нее висела сумка на длинном ремне. Сумка была открыта, и, видимо, это все же моя судьба. Ведь что-то же толкнуло меня на это. Провинциальная девочка, которая и в кино-то не видела, как это делается, вдруг подошла сзади к девушке и вытащила из ее сумки кошелек. Много позже я слышала, что это может произойти и на генном уровне, но у меня в роду не было воров, и мама наша была честным человеком. А я должна была стать врачом, мы с мамой мечтали об этом.

По выходным я уезжала на рынок. Нужно ли объяснять, что в выходные на рынках сумасшедшая толкучка, а это именно то, что нужно карманнику

Мам, прости меня!

Боже, как я бежала! Мне казалось, что все смотрели на меня.Внутри меня все дрожало, как желе.Руки тряслись, в ушах стоял звон. Передать то состояние невозможно, я никогда его не забуду, как и ту, первую, сумму в кошельке. Забежав в какой-то подъезд и чуть отдышавшись, я открыла кошелек – 63 рубля и 8 копеек. Даже сейчас, вспоминая тот момент, я переживаю все заново, у меня даже руки начинают иногда трястись.По тем временам это были хорошие деньги, ведь средняя зарплата составляла 100 рублей.

Я купила велосипед! Я купила велосипед! Я купила велосипед!

У вас когда-нибудь была истерика от радости?

А у меня была!

Когда Олег увидел велосипед и бросился меня обнимать, я сначала стала смеяться вместе с ним, а потом вдруг слезы полились, но я все смеялась и не могла успокоиться. Никакие кошмары и угрызения совести меня не мучили. Вместе с Олегом я каталась на этом велосипеде.

А потом был автобус, был рынок... Я поняла, что чем больше скопление народа, тем легче воровать. Ну кому может прийти в голову, что эта худенькая, маленькая девочка ворует из сумок кошельки?! Меня и в толпе-то видно не было, я в ней терялась.Сначала таскала кошельки из сумок, потом из боковых карманов, попробовала из заднего кармана брюк – получилось.

По выходным я уезжала на рынок. Нужно ли объяснять, что в выходные на рынках сумасшедшая толкучка, а это именно то, что нужно карманнику.

Нужды мы с Олегом точно больше не испытывали.Я покупала ему все самые лучшие вещи, которые только можно было купить в магазине в то время.

Так прошло три года.

Мне уже было пятнадцать, но на вид мне никто не давал этих лет. Ведь говорят, что маленькая собачка и до старостищенок. Худенькая и невысокая, я все так же терялась в толпе, а ловкость рук в вытаскивании чужих кошельков дошла до автоматизма.

Подруги из школы перестали быть интересными, я тяготилась их обществом и большую часть времени проводила дома.Учебу я совсем запустила, но был один любимый предмет – литература, ну и русский язык.Вела эти предметы наша классная руководительница, она была единственным человеком, который интересовался мной и моей жизнью. Ну, конечно, она замечала перемены во мне. Бесконечные расспросы и вопросы привели к тому, что я стала избегать ее. Одиночество меня не напрягало, мне это даже нравилось. Я любила читать, могла провести за книгой целую ночь. Предпочтения не было, читала все подряд – и поэзию, и прозу, классиков и современников. Но больше всего я любила мечтать, фантазировать.Там, в своих мечтах, я была состоявшимся врачом, и непременно рядом был умный и влюбленный. В общем, в голове – сплошные фантазии, которым не суждено сбыться никогда.

Это случилось ранней осенью 1977 года. Листва еще не совсем пожелтела, день был такой солнечный, и казалось, что всем вокруг весело и хорошо. У нас были деньги, и совершенно не обязательно было садиться в тот автобус... Безнаказанность, она воодушевляет, а удача рождает азарт.

Втискиваясь в автобус, я уже спрятала чужой кошелек под широкой кофтой, носить которую вошло в мою привычку. И вдруг сзади меня крепко схватили за руку. Дальше все, как во сне. Казалось, что это нереально и происходит не со мной, я просто смотрю со стороны, это не могло быть реальностью...

вор

Когда меня привезли в отделение милиции, то находящиеся там менты смотрели на меня, как на цирковую обезьянку, и, покачивая головами, говорили, что я совсем ребенок. Был какой-то кабинет, был здоровый дядька, который ругался матом и задавал вопросы. Я что-то подписала, потом еще, и он отвел меня в камеру. Мне было безразлично, что со мной будет, единственная мысль в голове была, что Олег остался один в квартире и будет переживать. В душе была уверенность, что утром меня отпустят.

Когда я зашла в камеру и за мной захлопнулась дверь, я не сразу смогла что-то рассмотреть, стоял какой-то туман. Вот я всегда думаю,почему во всех сериалах и кино, когда какая-нибудь героиня оказывается в камере, то там непременно сидят пьяные бомжихи, проститутки и синяк обязательно у одной из них присутствует? Смешно. Ну хочу заметить, что бомжихи в тюрьмах начинают мыться, есть, спать и главное – не пить! Через месяц вы уже их не узнаете, они имеют женские лица. Кроме проституток и бомжих в камерах предварительного заключения, в тюрьмах, в зонах встречаются просто женщины, которые совершили какое-то преступление, они адекватные, прилично одетые и умеющие говорить.

Втискиваясь в автобус, я уже спрятала чужой кошелек под широкой кофтой, носить которую вошло в мою привычку. И вдруг сзади меня крепко схватили за руку. Дальше все, как во сне

...Над дверью камеры есть небольшое углубление, как маленькое окошко, там находится лампочка, и это окошко закрыто решеткой. Из-за этого в камере тусклое освещение, но лампочка не выключается никогда. Расстояние от двери до нар – всего один шаг. В углу стояло ведро, накрытое картонкой, и чуть позже я узнала, что это туалет (параша), который выносят по утрам.Запах стоял смрадный – пота, мочи и табачного дыма.К этому запаху быстро привыкаешь и уже не обращаешь внимания. В шаге от двери стоят деревянные нары – один сплошной настил. Цементные стены не штукатуренные – это называется «шуба», напротив двери – окно, которое закрыто решеткой, а с внешней стороны, с улицы – листом железа. На нарах сидели две женщины, третья спала, свернувшись калачиком и накрывшись плащом.В КПЗ не предусмотрено никакое постельное белье или матрацы,спишь и укрываешься тем, что на тебе. Есть пальтоили куртка – спишь на пальто или куртке, нет – значит, сама виновата.

Дядька, который матерился и писал, все говорил мне, что сейчас «кинет меня в камеру» к убийцам. Я встала у двери и не знаю, что нужно говорить, как себя вести. Эти двое уставились на меня так, будто Ленин из Мавзолея встал и навестить их пришел. Городок-то у нас маленький и женщин-преступниц не очень много, вот в КПЗ и сделали только одну женскую камеру. Ну а для девочек-подростков, то есть для меня, вообще не предугадали... А они не ожидали в камере ребенка увидеть.Когда мне уже невмоготу стало работать экспонатом, я сняла туфли и забралась на нары, в противоположный свободный угол. Сидя, я уткнулась носом в колени, чтоб не сдохнуть от этой вони. Для себя я решила, что если они на меня нападут, то хоть кусаться буду или ногами отбиваться.

А потом женщины заговорили, да наперебой, засыпали меня вопросами. Я уже говорила, что в свои пятнадцать я была больше похожа на двенадцатилетнюю девочку, и они не могли понять: как в камеру посадили ребенка?!

Ни одна из них на убийцупохожа не была. Да и на бомжих они не походили, и синяков ни у кого не было. Самая старшая из женщин – я не помню их имена, но отчетливо помню лицо каждой – сидела за растрату, она была бухгалтером на швейной фабрике, ее привезли из тюрьмы на суд. Самая молодая была очень красивая: короткая стрижка, светлые волосы, идеальная фигура. Не из нашего городка, гастролерша. Бог знает, что ее с подельником занесло к нам, но воровали они по квартирам. Это не первая ее «ходка», чувствовала она себя спокойно. Та, что спала, когда я вошла, уже сидела с нами и меньше всего была похожа на человека, который может убить себе подобного или даже не подобного. Седая щупленькая женщина сидела затунеядство. Она была верующей, они с сестрой не работали, держали трех овечек, кофты вязали, этим и кормились. На производство идти работать не соглашались, вот и посадили их за тунеядство. Помню, она с утра до вечера молилась, стоя в углу на коленях.

Подъем в КПЗ – в шесть часов утра. Открывается дверь, все выходят в туалет, выносят «парашу», «мылом» и полотенцем со мной поделилась молодая.Кстати, в туалете нас тоже закрыли. Когда мы умылись, нас вернули в камеру и стали выводить мужчин. Шарканье ног, мат в коридоре – казалось, их там сотни. Закрыв последнюю камеру, дежурный объявил, что сейчас будет проверка. Минут через десять стало раздаваться хлопанье дверей, мат и много голосов.Наконец и наша дверь распахнулась, вошли два офицера, а остальные столпились в коридоре. Сосчитав нас и отпустив несколько сальных шуточек, над которыми они сами же и хохотали, они вышли, а дверь захлопнулась.

Были и растратчицы – бухгалтеры, продавцы, завмаги, короче, «белая кость», их зовут «шоколадницы»

А на следующий день был этап в тюрьму. Машина, в которой перевозят заключенных, называется и «воронок», и «автозак». Ее подгоняют вплотную к двери КПЗ и по одному загоняют в нее зэков. Все очень быстро, нельзя останавливаться, нельзя замешкаться.В машине есть два узких отделения, рассчитанных на одного человека, нас туда посадили по двое. Можно было или стоять, или сидеть на коленях у второй женщины. Я попала в боксик с молодой, она всю дорогу перекликалась с мужчинами, все их разговоры были абсолютно непонятны. Потом она стала давать мне какие-то советы, я их слушала и ни черта не понимала...

Для человека, впервые попавшего в камеру, самая первая встреча с ней приводит его в шок, след от этого остается на всю жизнь... Это сейчас я могу перепутать, в каком году и в какой тюрьме я сидела, но я четко помню лица окружающих меня людей, их фамилии и все, что со мной происходило.

вор

На малолетке я отсидела год, да и не отсидела, а отлежала – почти весь срок я лежала в санчасти. Когда меня привезли в колонию, я очень быстро сообразила, что жизнь не малина и здешний распорядок согнет меня в бараний рог.От хозяйственного мыла очень краснеют глаза, и вот я, натерев глаза этим мылом, отправилась в санчасть. Меня положили в санчасть, и я регулярно натирала мылом глаза. До сих пор не могу понять, как я тогда не ослепла?!

В 1978 году была объявлена амнистия, видимо, только для малолеток. Дали мне билет, довезли до вокзала, а еще подарили бушлат (ведь арестовали меня раннейосенью, а отпустили в декабре). Честно, я не помню, как добиралась домой, но помню взгляды, которые бросали мне люди, – как гранаты. Домой я приехала ночью.

Я шла по родному городу, мимо своей школы – погладила ее стену.Дома меня ждал сюрприз: в нашей квартире поселилась бабушка. Не хочу говорить о том, что мне пришлось пережить впервые дни после возвращения. Невозможно было выйти в магазин, всем нужно было на меня посмотреть. Можно было деньги за это брать, как в кино за билеты. Бывшие одноклассники старались не встречаться со мной, а если встречались, то отводили глаза и пытались сократить время общения. И тогда я поняла: да пошли они все!..

Олег учился в интернате, приезжал только на выходные. Бабка постоянно ворчала, что кормить меня не может, что я «тюремщыца и от людей ей стыдно...». В вечернюю школу я не пошла. Я знала, что буду делать дальше.

В первый выходной я отправилась на рынок. «Откупиться» означает украсть; на рынке легче всего. Я вешала на руку свитер, и мои руки не было видно.«Откупилась» – я доставала деньги, а «шмель» (кошелек) скидывала. Домой я приходила с продуктами, с деньгами, с вещами для Олега. Для бабки я стала «внученькой» и «кормилицей». Однажды я разревелась и кричала ей, что украла эти деньги.

– Да и шут с ним! – улыбаясь, сказала бабуля.

Я, наверное, тогда последний раз плакала.

В 1979-м меня опять арестовали.

Самое смешное, что в автобусе я увидела, как «работает» какой-то пацан. Он не мог даже дотянуться до дна «висячки», чтобы достать кошелек. И я решила ему помочь. Тогда уже и у нас появились «щипачи» и по автобусам стали ездить «тихушники» (переодетые менты). В этом автобусе тоже катался «тихушник», и, конечно, меня «приняли». Пацан растворился, я не успела ему «шмель» на «пропуль» передать, а говоря нормальным языком, не передала ему кошелек и не успела скинуть его.

Старая схема: отделение, менты, КПЗ и Новочеркасская тюрьма. От «шмона» будет трясти всегда, сколько бы раз ты не сидел.На нем тебя стараются сломить психологически. Человек ведь не железо, его нельзя проверять на прочность. «Мусорши», стоящие на «шмоне», смотрят на тебя так, будто на тебе все вирусы, существующие в природе, твои вещи летят на пол, а матерятся они так, как Шнуру из группы «Ленинград» не снилось! Пройдя «шмон», ты получаешь матрац, подушку и одеяло. Мне везло, у меня не было «баулов», а вот те, кто запасливый, проклинают весь свет, когда тащат свои огромные сумки и матрацы с подушками, – все это падает, тяжелое.

Когда открылась дверь в камеру, сначала ничего не было видно из-за дыма. Потом глаза привыкли, я шагнула в «хату», дверь за мной захлопнулась. Настороженная тишина, пытливые взгляды... Прохожу к столу, кладу свой матрац на скамейку. В мужских камерах, если ты «заехал» по не очень хорошей статье «Изнасилование», ты просто обязан предъявить народу свой обвинительный приговор, а там уже решат, кто ты и где тебе спать. В женских камерах этого нет, просто спрашивают, по какой ты статье и откуда.

Мне дали четыре года. Переживала ли я? Нет. Была пустота, усталость, и единственный человек, о котором я вспоминала, был мой брат

Вообще, за все время моих отсидок мне встречались только две карманные воровки. Обе были уже старыми. А так в основном было много женщин, сидевших за кражи из квартир, домов, магазинов. Еще очень многие сидели за тунеядство (по старому законодательству неработающие отправлялись по этапу), за бродяжничество. Конечно, были и растратчицы – бухгалтеры, продавцы, завмаги, короче, «белая кость», их зовут «шоколадницы».

Совсем недавно меня спросили, чувствуется ли разница между тюрьмой того времени, советского, и двухтысячных годов? Чувствуется! Особенно тем, что сейчас тюрьмы забиты людьми, которые сидят за наркотики и мошенничество. Ну и, конечно, стало чище. Да и со жратвойполегче, особенно там, где сидит какая-нибудь «шоколадница». А тогда, в 1979-м, в камере было душно, грязно и постоянно стоял какой-то туман. Курили все и только «Приму» – сигареты с фильтром были запрещены.В камере было восемь человек, свободные места были, я выбрала пустую верхнюю «шконку», забросила на нее матрац.У мужчин есть «смотрящий» за «хатой», это кто-то из «правильных», «порядочных», он решает все вопросы. В женских камерах власть обычно захватывает одна или две каких-нибудь горлопанки и к себе поближе, под крыло, она или они берут тетку из «шоколадниц» – кушать-то хочется. И вновь прибывшим они сразу дают понять, кто в доме хозяин. Обычно это бывают не «первоходки», а те, кто уже пообтерся в это среде и знает, что выживает сильнейший.

После обычных вопросов – какая статья и откуда – интерес ко мне ослаб.Я забралась на свою «шконку» и хотела уснуть. Тут в потолок раздается стук, и такаядвижуха началась! Одна вскочила и закрыла спиной «волчок» (глазок), другая, как фокусник, волшебным движением достала «удочку» (связанные палочки с крючком на конце) – этим приспособлением достают веревку из-за окна, к которой привязаны «малявы» (записки). Третья, перехватив «удочку», стала вытягивать «дорогу». Все происходило молча, быстро. Разбросали почту, спрятали «удочку», и все опять на своих местах.

вор

Но самая удивительная «дорога» – через «парашу». Это вообще сложный процесс: веревку с грузом на конце опускают в «парашу» и тазиками начинают лить в нее воду,в нижней камере веревку вылавливают и привязывают к ней «маляву».Когда есть почта, человек, который отправляет почту, кричит прямо в «парашу» номер нужной камеры, и, когда приходит ответ, он отправляет эти «малявы», а на другом конце вытягивают эту веревку.Все, почта доставлена!

Это нужно видеть: человеку, далекому от тюрем, даже представить все это невозможно.И ведь что интересно:никакой важной почты в женские камеры не бывало, но мужики тянули эти «дороги» или использовали «парашу» как телефон, переговариваясь с женщинами. Все же сильна природа!

Я практически не общалась с сокамерницами. Это было для меня нормой. Меня не интересовали рассказы о том, как круто они жили на воле. Я знала цену этим сказкам. Большая часть из них бухала, они месяцами не вспоминали о своих детях, а в тюрьме у них любовь обостряется.«Главшпанши» меня не трогали. Сейчас я уже могу сказать почему: вожаки стаи всегда чувствуют соперника и опасность, а эти, наверно, видели по глазам, что меня лучше не трогать. Когда за тобой захлопывается дверь в камеру, жизнь на свободе кажется чем-то нормальным, она как будто остановилась там.

Периодически они сходятся, расходятся, режут вены, бросаются на «запретку», а потом еще неделю вся зона обсуждает, сойдутся они или нет и кто кого бросил

Меня возили на следствие, хотя чего было возить – я все подписывала. Так мне надоела жизнь в камере, что я хотела побыстрей уехать в зону. На суд меня отвезли всего раз. Суд и приговор были в один день.После суда уже не возвращают в ту камеру, где ты была, а сажают в «осужденку». Там все уже получили срок. Мне дали четыре года. Переживала ли я? Нет. Была пустота, усталость, и единственный человек, о котором я вспоминала, был мой брат.

Этапом меня отправили в Зеленокумск, это Ставрополье. Нас было человек шесть новеньких, и меня удивило, что не было карантина. Сразу вывели в зону. Я попала в седьмой отряд. Мы шили спецодежду. Кто-нибудь обращал внимание, что женщины, переобутые в зоновские ботинки, – их называли «что ты, что ты»– начинают ходить шаркающей походкой? Эти ботинки очень тяжелые и очень грубые, при ходьбе они натирают икры. Одному в зоне трудно, поэтому образуются «семьи», или «однохлебники» – ну это просто вместе кушают и все делят пополам. Есть и другие «семьи», их называют «половинки» – это лесбиянки, в зоне их называли «коблы» и «ковырялки». Периодически они сходятся, расходятся, режут вены, бросаются на «запретку» и совершают массу «увлекательных» поступков, а потом еще неделю вся зона обсуждает, сойдутся они или нет и кто кого бросил.

В первый же день моего пребывания на зоне меня отыскала девочка, она была из моего городка, звали ее Лариса Савичева, сидела она за убийство, дали ей десять лет, и лет пять она уже отсидела. Обычно земляков принято встречать. Это как привет с воли и можно последние новости узнать. Лариска была такая веселая и по зоновским меркам «крутая», она была «коблом», и у нее была «половина». Они с этой «половиной» заварили «чифир» и дали мне две таблетки теофедрина. Теофедрин в зону приносили вольнонаемные (мастера, медики и т.д.), одна упаковка «тефы» стоила 10 рублей. А для 1979 года это были деньги. Считалось, что встреча с чаем и «тефой» – верх радушия. В общем, встреча прошла на высшем уровне! Сожрала я эти таблетки и жду, что будет дальше...

Стоял конец ноября, было холодно. Лариса предлагает пойти к ней и посидеть до отбоя. Оказалось, что живет она не в отряде, а в «тубанаре», так называют тубдиспансер, живут там больные туберкулезом. Реально прямо в зоне находился этот «тубанар», и эти больные свободно перемещались по зоне, ходили по отрядам в гости, и к ним ходили, ограничений не было и ограждений тоже.

Тогда я и представить не могла, что жить Ларисе оставалось несколько месяцев. 

Продолжение следует


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое