Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Анамика Саксена: хождение за три моря

Анамика Саксена: хождение за три моря

Тэги:

Фото: Сергей Величкин и из архива семьи Петровых

На канале «Культура» в шоу «Полиглот», которое ведет наш товарищ и герой журнала «Медведь» Дмитрий Петров, ожидается новая серия – уроки итальянского. Петров расскажет, как выучить язык, не выходя из дома, за тарелкой макарон. Ну а мы решили познакомить вас между 23 февраля и 8 марта с совершенно удивительной историей его семьи, а вернее, его женитьбы на индийской красавице Анамике Саксена. Это – в общем, не просто красивая общечеловеческая, а просто-таки очень актуальная вещь на фоне всеобщего ожесточения сердец.

 

Крещение. Выбор веры

Варианты на выбор были такие: шииты, сунниты, индуисты, католики, коммунисты.  

С индийской смуглой красавицей по имени Анамика Саксена познакомил меня ее муж, профессор Дима Петров, потомственный полиглот. Я много раз в дружеском застолье слышал роскошную историю про то, как эта экзотическая индуска попала в Россию, вроде ненадолго, потом застряла тут, обжилась и стала вполне своей, превратилась в русскую бабу, такую же, с какими мы все живем.

Ну вы сами слышали много таких историй – обрывками, по пьянке, с хохотом и прибаутками, перевирая факты, посмеялись и забыли, известный жанр.

Но однажды я позвал их одних на ужин с целью расспросить всерьез и подробно, как все было и что ее заставило так круто поменять жизнь.

Мне казалось, что эта история о перемене одной страны, одной веры на все русское – событие космического масштаба. Но оказалось, что все еще размашистей, ярче и фантасмагоричней.

И вот, значит, мы сидим пьем водку, закусываем чебуреками, Анамика рассказывает, мы слушаем, я иногда что-то спрашиваю. Итак, поехали, с ее слов записано верно:

– Я росла в непростой семье, разнополюсной: мать мусульманка, а отец индус. Но и это еще не все: мама моей мамы – суннитка, а ее отец – шиит. Шииты более агрессивные, они на праздниках бьют себя до крови. А сунниты более светские, если так можно сказать. А еще есть исмаэлиты и ваххабиты, про которых я мало знаю. Трудно сказать, кто мне из них ближе…

Родственники матери были образованные люди, довольно светские. Но одна моя тетя была очень религиозной женщиной. Она устраивала все эти намазы и так далее. Собирались у нее только женщины. Нам, детям, рассказывали про историю ислама или про какую-нибудь войну. Я туда любила ходить потому, что там давали всякую вкусную еду: сладкие булки и шербет.

А со стороны отца было мало родственников. И с ними мы реже встречались, в основном на свадьбах и еще иногда на каникулы я ездила к ним. Помню, одно время у нас дома жила молодая семья, родственники со стороны отца. Они были очень верующие, каждый вечер устраивали молитву. Мы не участвовали: отец и мама были атеистами и вообще коммунистами, оба.

Значит, со всех сторон сунниты, шииты, индуисты, коммунисты – и еще же христиане: я ходила в католическую школу. Просто потому, что она считалась лучшей в нашем районе, религия ни при чем. А вот коммунистической школы, – она смеется, – у нас там не было. Впрочем, этого мне и дома хватало. Хотя, к счастью, про дедушку Ленина читать детские книжки меня не заставляли.

В школе была каждое утро молитва, все предметы вели монашки, на английском. И вот получилось так, что у меня все друзья были католики, и все праздники я отмечала вместе с ними – и Рождество, и день рождения Богородицы.

Анамика Саксена

Потом, позже, я узнала, что все мои друзья боялись моего отца. Во-первых, потому, что он журналист, что-то пишет, это странно, опасно... У их-то родителей были нормальные профессии. А этот – журналист, да еще и коммунист, он наверняка что-то придумывает против страны, шпионит как минимум, так они думали. Но меня из-за этого никто не избегал. Про его жизнь я ничего не понимала, знала только, что у него много друзей, которые живут в Москве, они иногда приезжали к нам в гости… Я не знала такого слова – «коммунист», не знала, что оно значит, мне было по барабану. Они были просто папины друзья. Но я знала слова «Россия», «русские». Знала, что это не похоже на все остальное. Мне представлялось, что Советский Союз – это что-то большое, темное, серое. И страшное – потому что ничего я не знала про это.

У нас дома было много советских журналов… И еще книг много, на разных языках. Папин язык был хинди. Мамин – урду. Вообще-то можно сказать, что это один язык, просто разное написание. Урду – там шрифт арабский. Ну есть, конечно, и другие отличия. Книга, например, на урду будет «китаб», а на хинди – «пустак». Конечно, человек, который знает только хинди, он поймет слово «китаб», но сам его употреблять не будет. В нашей английской школе второй язык был хинди – как государственный. А третий язык был маратхи, местный, на нем говорили многие в нашем штате. Он похож на хинди… Но когда к нам в Бомбей приезжали люди из Дели, маратхи они не понимали.

В Москву я попала не по коммунистической линии, как можно было бы подумать, а с родителями, когда они поехали в СССР. Правда, сперва мы поехали вдвоем с отцом, а мама – только через полгода, она в Индии дорабатывала до пенсии. Мы с отцом приехали в апреле 1981-го. Поселились в квартире на улице Буракова, это между «Сокольниками» и «Семеновской». Отец стал работать в издательстве «Прогресс» переводчиком. И еще ходил к кому-то в гости. А я одна сидела дома – с ноября по апрель. Мне мало что было понятно в той жизни, а он мне ничего не объяснял. У нас с ним были сложные отношения…

У меня было много свободного времени, так что я много читала. На английском – все, что удавалось найти. Брала в основном у знакомых индусов. Читала, слушала музыку, чаще Боба Марли, хотя я никогда не пробовала марихуану, и Элтона Джона. При этом я покуривала отцовские сигареты. Думала, он не замечает этого, не знает, что я курю. Но однажды он сказал: «Слушай, если ты куришь, то пойди и купи себе сигареты. А мои не надо курить».

Он курил «Столичные», ну и я тоже поначалу, у меня же не было выбора. А себе я стала покупать болгарские, в основном «Вегу» – у нее была самая красивая пачка. И еще «Стюардессу» и «Ту-134».

Однажды я сказала отцу: «Хочу вступить в партию». На что он мне ответил: «Ну что ж, ты будешь просто так вступать, ни с того, ни с сего? Вот тебе “Капитал”Маркса, прочти сперва». Я как увидела этот «Капитал», в партию сразу расхотелось. Эту книжку даже не открыла ни разу.

Отец переводил книги с русского на хинди. Первое время, пока мне нечем было заниматься, я переписывала то, что он писал от руки. У него был ужасный почерк, кажется, я одна его понимала. Я от руки же и переписывала – машинки с хинди у нас почему-то не было. Помню, переписывала «Преступление и наказание». Я это делала на автопилоте, не особенно вникая в смысл. Студент зарубил старушку – ну и хер с ней. Не вникала, может, потому, что мне на хинди трудно читать, образование-то английское.

Сначала я собиралась в Москве год пожить, а потом, как только исполнится восемнадцать, уехать домой. Я очень хотела уехать! Я про эту страну не думала никогда – что я сюда приеду, стану тут жить… Этого не было в моих планах. И мне было все равно, где год проучиться. И я, ни о чем особо не задумываясь, поступила на подфак Иняза. Поскольку мы что-то не успели оформить, я начала учиться только с ноября. Специальность – переводчик с русского, а второй язык я взяла французский.

Когда я начала учиться, у меня появились друзья, которые приехали из Индии не с родителями, а по коммунистическим делам. Я знала, что у них проводились какие-то собрания, но меня туда не звали.

Анамика Саксена

Ну что Москва? Я всегда думала, что нормальные люди живут в Бомбее! Там у меня друзья, там я найду себе учебу, работу, мужа, конечно – это самое главное. Какого мужа? У нас в школе был предмет для католиков – «катехизис». А для некатоликов, для нас, был другой предмет – типа «морали и нравственности»: нормы поведения, что такое хорошо, что такое плохо, уважение к старшим и др. И вот в седьмом классе на уроке нам задали сочинение о том, каким должен быть идеальный муж. Десять пунктов. Девять я быстро придумала, а с десятым получилась заминка. И я десятым пунктом вот что вписала: чтоб у него были глаза, как у Пола Ньюмана. Учительница была недовольна: ну при чем тут цвет глаз, разве можно так легкомысленно к этому относиться! Тем более в Индии, где такие глаза редко увидишь… Это можно было понять так, что я не прочь гулять с англичанами.

Я тогда не собиралась замуж, хотя у меня было что-то вроде жениха: индус, конечно, хороший человек, кинорежиссер. Правда, я у него не снималась. В Бомбее многие были связаны с кино – там Болливуд. У меня и дядя работал в кино, он был режиссером совместного фильма «Хождение за три моря», про Афанасия Никитина. Однажды, в шесть лет, я у него снялась: сыграла роль дочери одного из партизан, которые в Гоа воевали против португальцев.

Бомбей – это португальское название, там же их порт был. А Мумбаи – индусское название, до и после португальцев, в честь какой-то богини, покровительницы рыбаков. Бомбей-Мумбаи; что же, у каждого Абрама – своя программа.

В Мумбаи живет моя сестра, она врач-офтальмолог. Это уважаемая работа, но она немного получает. Потому что просто принципиально не идет в частный сектор. Может, это оттого, что папа коммунист? Так нас воспитывал? Хотя я не замечала, чтоб он нас как-то воспитывал. Впрочем, она намного старше меня, может, отец в молодости был другим. Может, он старшую дочь воспитывал, а на младшую уже сил не было?

Но, наверно, в меня он тоже что-то вложил. Я, например, в «Березку» не ходила, хотя у меня была валюта, и это раздражало всех моих друзей. Мне было как-то противно – другие не могут пройти, а я могу. Это было ужасно. Ужасно! Я только потом стала ходить, когда Дима начал зарабатывать валюту, потому что ему нельзя было туда, а мне – можно, ну вот и приходилось. И если мы решали на день рождения закатить в общежитии такой пир, чтоб все обалдели, я шла в «Березку» и покупала пару бутылок Baily's, а на закуску паштет. И вся общага пила Baily's– вот как пили водку. И еще же была книжная «Березка» – как раз за нашим институтом, на Пречистенке. Помню, я там покупала для Диминого отчима на день рождения Пикуля. Он очень его любил. А Солженицына я не покупала, он и так был в самиздате.

Валюта у меня была вот откуда: я получала от посольства сто долларов в месяц почему-то. Еще была стипендия, девяносто рублей. Деньги я копила на билет домой. Билет туда-обратно стоил триста долларов. Сейчас – шестьсот.

У меня было две жизни: одна с родителями, до 1985-го, а потом они уехали, и я стала жить в общаге. Отец, когда вернулся, успел пожить в Индии несколько недель, и все. Он у меня любил выпить и вообще был человеком свободных нравов.

В общагу я переехала на четвертом курсе. Помню, однажды – это в первые мои дни там – просыпаюсь утром и вдруг замечаю, что все мужики как-то бегают, прыгают, купаются, одеваются… Я у знакомых спрашиваю: «В чем дело, что случилось? Почему вы не на занятиях?» Они улыбаются так виновато и говорят: «Сегодня чешки приезжают, новый завоз!» Это надо было видеть: все мужики – женатые, неженатые – в мучительном таком ожидании, в таком волнении: чешки приезжают. Я поняла: вечером начнется такое! И началось. Кто-то кого-то ухватил, кто-то уже с чемоданом бежит, тащит чешку с собой. Это было смешно. Чешки – они, может, не лучше других, но они доступны, попроще относятся ко всему этому. Там была такая тонкость, в Инязе: в СССР переводчик – мужская профессия, потому что военная кафедра, готовили спецов для армии и Комитета. А из-за границы присылали девок, там переводчик – женская профессия.

Ну что же, советское студенческое общежитие – это хорошая школа…

Там я и подцепила Диму.

Это было так. Моей подруге надо было перевести диссертацию. Она мне говорит: «Ты ж в общаге живешь, найди кого-нибудь». Я начала искать, и мне сказали: «О, у нас есть такой спец, столько дипломов и диссертаций перевел! С любого языка на любой переводит!» Нашли его, он перевел, приходит за гонораром… А мы как раз выпиваем, закусываем, поем песни на хинди. Тут стучится в дверь кто-то – а это Дима: бородатый, в джинсах, в богатой куртке. Мы приняли работу, заплатили ему, как договаривались, восемьдесят долларов – ну можно себе сегодня такое представить? Ну, Дима, зайдите, может быть, чаю выпьете или кофе… Его не надо было просить два раза. Зашел, сел. Сидит пьет – чай с молоком. Все наши на хинди говорят, а я время от времени предлагаю: «Ребята, давайте по-русски». Но они чуть по-русски поговорят, а потом опять на хинди. Я опять прошу… Но Дима сказал: «Не надо, я еще полчаса посижу и буду все понимать».

Анамика Саксена

Потом мы с Димой еще встретились на проводах нашей общей знакомой немки. И так далее, и тому подобное. Дима семнадцать лет в общаге прожил! Пять лет – свои законные, потом еще двенадцать – со мной и со старшим сыном. Там же у нас в 1989 году родился Демьян, и мы жили с ним в общаге. У меня была отдельная комната как у иностранки. Диму не всегда пускали, хоть он и законный муж: «Ничего не знаем – ночуй по месту прописки». С этим было строго: когда была облава, один человек по фамилии Петросян выпрыгнул в окно и сломал ногу. Так что Дима ко мне, своей жене, иногда в окно залезал, как Ромео к Джульетте. Но потом как-то наладилось, вахтерши его признали и даже работали няньками у Демьяна.

А на новый, 1992 год мы купили квартиру. Если кому интересно – за шесть с половиной тысяч долларов США. Трехкомнатную, хорошую, с балконом, три минуты до метро и даже, как говорится, с/у разд.

Я к тому времени уже окончила институт и пошла в аспирантуру, но ее не закончила – Дема же родился. Подрабатывала то уроками, то переводами, то в школе частной преподавала. Некоторых удивляет мой акцент. Объясняю, что говорю на индийском варианте английского языка. И у меня литературный индийский акцент. Дима, когда в Индии, говорит там не с британским акцентом, а с индийским. Иначе было бы как-то дико, там – с британским! Впрочем, когда Дима говорит с индийским акцентом, я думаю, что он над нами просто издевается.

Жили мы тихо и мирно, никто меня не трогал. И вдруг в один день все переменилось! Меня начали на улице останавливать менты. А раньше никогда не трогали! Утром я вышла на улицу – я была иностранкой. А вечером вернулась – я была уже черножопая. За один час все переменилось. Это было после взрыва домов в Москве… Начали меня тормозить. Это в основном приезжие менты, московские-то понимают, что я не с Кавказа точно. Здешние тут же определяют: «Индианка?» Ну. Надо бы точку ставить на лбу, но у меня от нее почему-то голова болит. Хотя менты и так уже от меня отстали. Года два назад. С ними главное вот что: в глаза им не смотреть. Это как с собакой: если ей не смотреть в глаза, она и не кинется на тебя. Вот, бывало, иду, а на меня стена серая ментов… Раньше я начинала паниковать: все документы на месте? А надо смотреть не на них, а сквозь них, и идти прямо на них.

Иногда я думаю: «Может, это после того, как я крестилась? Крест меня спасает?»

А с крещением получилось так.

В 1990 году Димин отчим за пятьсот рублей купил дом в деревне Мамонтова Пустынь, под Тамбовом. Он рыбак, а там озеро, рыба – плотва, лещ, карась, сом, налим. Мы, бывало, просыпаемся, а отчим ведро рыбы уже несет. И еще там много грибов. Там так: много рыбы – значит, мало грибов, и наоборот. Но чтоб ничего не было – ни рыбы, ни грибов – или чтоб все в один год – такого не бывает.

Сначала мы туда в гости ездили, а в 1994-м тоже купили дом, правда, уже за шесть миллионов рублей, это было четыреста долларов. А пятьсот рублей в 1990-м было сорок долларов. Сейчас такой дом стоит двести пятьдесят тысяч рублей.

Первое время я там редко бывала. Я городской человек, мне это все не очень нравилось. Детей отправляла туда. Но потом Димин отчим умер, бабушка – Димина мама – осталась одна, и я стала ездить туда больше и чаще, потому что она одна не справлялась.

Анамика Саксена

Когда мы туда стали ездить, деревня была небольшая, умирающая такая. Жителей – двадцать три человека, в основном старики. Магазина нет. Но мы покупали молоко у соседей: кто-то держал коз, у кого-то корова. Делаем простоквашу и творог, готовим рыбу, а нет рыбы – так грибы. Там ягоды, яблоки.

Там был монастырь, в XVIIвеке его построили, а при советской власти разрушили. От монастыря оставалась одна стена. Была видна только мозаика, там, где алтарь был. Как басурмане прошли! На алтаре стоял когда-то магазин, там продавалась водка. То, что свои же порушили храмы – это мне всегда казалось удивительным. И язык разрушают своими руками, и культуру. Мне так жалко было… В Индии, бывало, чужие храмы сносили, чужой веры. А чтоб свои – такого я не знаю. Инстинкта самосохранения нету у русских. И потому нас вон полтора миллиарда, а вас только сто сорок миллионов.

Всех здоровых мужиков в русской деревне или убили, или выслали, деградация ощущается. Но уже как-то начало все выправляться. Начали восстанавливать монастырь. Сейчас там паломничество дай бог какое! Даже и в советские времена туда полно народу съезжалось на Крещение. Купались, молились, чудеса там были постоянно и исцеления. Там никто никогда не тонул, даже по пьянке. Бывало, люди на тракторах заезжали, лед под ними проламывался – но спасались! Чудеса эти на меня не подействовали, я же очень скептична. Но я к деревне привыкла. Не сразу – но постепенно. Там же просто, там очень просто. Меня удивило больше всего то, что все местные запомнили мое имя с первого раза. Хоть там одни бабульки по шестьдесят-семьдесят лет.

Помню, в какой-то из моих первых приездов мы пошли в храм, и какой-то ребенок так ткнул в меня пальцем: «Ты кто? Это кто? Ё-маё!» Какой кошмар! Такое у него впервые в жизни – увидеть такую странную даму!

Потом привыкли.

Я там уже своя.

Мужики приходят, Диму отодвигают в сторону, спрашивают: «Хозяйка дома?» Я их иногда подряжаю крышу поправить или за дровами съездить.

В магазин я хожу в соседнюю деревню, до нее четыре километра. По четвергам там ярмарка. Так что там можно и пепси-колу купить, и мороженое. Ходу – сорок минут. Я иду и пою песню, чтоб не было скучно. Я знаю все песни битловские, все-все, и пою их на автопилоте, начинаешь одну – и дальше само. И я думаю: «Вот если бы мои друзья и педагоги увидели меня, как я иду по какой-то странной стране, по нейтральной полосе, по no man's land, и пою песню Beatles!» У меня там есть рюкзак, из парашютного шелка. Он легкий, почти невесомый, набиваю его товарами – и обратно четыре километра по лесу.

Так что с 1998 года я там. Относясь скептически к чудесам и к религии вообще… Но мне всегда нравились ритуалы, еще с детства. Это было как игра, красиво и интересно: колокольчики, бубны – как театр. Я приходила домой и играла в храм, девочкой. В деревне я в храм стала ходить из-за детей, они же крещеные. Я их учила, рассказывала, как надо стоять, как креститься… Меня спрашивали: «Неужели Дима тебя не подталкивает, чтоб ты крестилась?» Нет, Дима – никогда. Он вообще не обсуждал со мной этот вопрос. Фамилию менять или гражданство, веру принимать – никогда он мне ничего не говорил про это.

Так вот в храм я ходила с детьми. Это в деревне, а в Москве я не ходила. Отстоишь с ними, потом они идут к причастию.

Первое время тяжело было стоять службу, а теперь нет. Так надо – значит, так надо, и все. Наверно, есть в этом какой-то смысл…

Раньше я заходила в католические храмы. Там сидишь расслабленно, по сторонам смотришь. Казалось бы, так лучше, можешь слушать, не отвлекаешься на то, что у тебя ноги болят. Но почему-то все наоборот. В костеле начинаешь слушать только когда стоишь на коленях на деревянной подставке, а это дико больно. Вот тогда-то – раз! – и начинаешь думать не о том, что у тебя болит, а начинаешь слушать молитву, участвовать в службе.

И вот однажды священник спрашивает меня, почему службу я отстаиваю, а к причастию не хожу. Он заметил. «А я некрещеная», – отвечаю.

И вдруг мне почему-то – не знаю, как это получилось – захотелось! Не могу этого объяснить.

Я решилась.

Крестили меня в озере.

Это было 7 августа 2007 года.

Дима приехал… Купальня на берегу, там были священник с женой и монашка из монастыря. Два часа это длилось.

И так я оказалась внутри этой жизни, став православной.

Я могла б этого не делать и дальше просто водить детей в храм, или дети ходили б сами. Но – мне нравится быть православной! Я не могу сказать почему. Отстаиваю всю службу, хожу на исповедание. Но – только в деревне, а в Москве нет. По мере возможности соблюдаю пост; полностью не получается, я же курю.

Анамика Саксена

Смогла бы я вернуться в Индию и там жить?

Не знаю, может, и смогла бы. Я могу там подолгу быть – но чтоб знать, что уеду обратно. Там у меня уже и нету никого – только сестра, брат и еще кое-какие родственники. А друзей-то нету там.

Меня иногда спрашивают: «Веришь ли ты в переселение души?» Я не знаю. Я не знаю! Хотя по-любому человек не помнит своего прошлого.

А может, иногда помнит. У меня однажды было дежавю. В Гималаях. Мы с отцом ездили туда на каникулы, мне было лет шесть-семь. И вот мы, дети, идем по какому-то маленькому городку, в который попали точно впервые, и вдруг я говорю: «Там, за углом, будет магазин, и я там куплю себе маленький игрушечный кинжал». И точно – за углом был магазин, и я там купила кинжальчик. Мы были детьми, и никто об этом особо не задумался. А я это запомнила. Мне было так удивительно, что я помнила эту дорогу! Вот что это такое?

У всех все по-разному. У индусов – переселение душ, у мусульман – рай с девственницами. А у коммунистов рай – это, наверно, в СССР, у иностранных коммунистов по крайней мере. Отцу очень хотелось пожить в Советском Союзе, посмотреть, как там все происходит, он ведь столько лет всем этим увлекался. Ему хотелось верить в утопию, в то, что есть такое место, где все хорошо, где все равны, у всех есть все. И вот он приехал. В первый же день он зашел в кучу магазинов – а там ничего нет. Соседи начинают его звать в гости, он приходит, а там на столе все есть. Он стал думать: «Как это происходит?» И первое русское слово, которое он узнал – это «дефицит». А второе слово – «достать», правда, сейчас у него другое значение.

Потом он пришел в «Березку» и увидел там… понятно что. Когда он узнал, что простых русских туда не пускают, ему стало нехорошо.

В общем, он перестал переводить пропагандистские книги и брал только русскую классику.

У него не было русских друзей, он дружил с индийскими коммунистами. Которые тоже ходили в «Березку». Они жили хорошо, им платили не сто двадцать рублей, как советским людям, а шестьсот, потому что они были иностранцы. Были иностранцы, а теперь они черножопые. Они живут на русскую пенсию, стареют, умирают – никому они, естественно, не нужны. Что у них осталось от былой роскоши, так это шикарные квартиры.

Я с ними иногда вижусь. Мне их жалко. Мне кажется, моему отцу повезло, что он умер вовремя. Ему было шестьдесят. Он не был оголтелым фанатиком, он был достаточно умный человек и вовремя понял, что все очень хорошо на бумаге, но в жизни это не так. Он уехал отсюда в 1985-м. Тут как раз все начиналось. Он много об этом думал, он об этом шутил, он шутил страшно. Очень зло. И про коммунизм, и про перестройку… Такие анекдоты рассказывал! Он понял, что в СССР все идет, как у Оруэлла. Я читала, между прочим, Оруэлла, в общаге, на русском, в самиздате потому что. И узнавала прочитанное. Все было как по писаному!

Ну что мой отец знал про Советский Союз? Что там бесплатное образование и бесплатная медицина? А для Индии больше ничего не надо. У меня сестра, которая врачом работает, до сих пор думает: «В России раньше все было бесплатно, а теперь все испортили, капитализм пустили в Россию – какого хрена? – и все стало платное. А было так классно!» И квартиры тут у всех были. Все жили где-то, как-то – не в трущобах! Индия – это ж третий мир, там самое главное – это жилье, образование и медицина. А свобода – кто ее видел? Хочешь за границу – поезжай, только у тебя денег не будет. Конечно, индус мог бы купить дом за четыреста долларов в Тамбовской области – а зимой как?

Как-то ко мне сестра с племянником приезжали. Они по Москве ходили по музеям, трали-вали, как обычно. А потом я им говорю: «Вы уж простите, мне надо ехать в деревню, июль месяц на дворе». И они со мной поехали. На поезде до Тамбова, от Тамбова на машине до деревни, потом или пешком, или телегу берешь с конем у местных. И мы едем… Потом племянник приехал домой и стал писать сочинение «Как я провел лето». И вот про это все написал: «В деревне мы взяли у цыган телегу…» Получилось, что в России живут такие же люди, как мы – по крайней мере, цыгане. Мальчик получил первый приз.

Цыган там, кстати, много. Так у них много слов общих с нами. Мы пробовали: они свои слова, а я – свои. Иногда совпадает, довольно часто. Дема у них был как родной, он же в детстве часто ездил к бабушке и умел говорить на хинди. Цыгане его любили, как-то взяли его на телегу и увезли к себе. Бабушка была в ужасе…

Когда я была маленькой, у нас в школе детей опрашивали. «Мусульмане, поднимите руку! Потом католики, индусы. Так, в чем дело: учеников в классе двадцать девять, а насчитали тридцать. Давайте пересчитывать! Опять не сходится».

А я два раза подняла руку: и как индуска, и как мусульманка. Непорядок. Маму вызывали в школу. Начали разбираться. И выяснилось, что все четверо детей в семье так делали. Два раза поднимали руку. Ни мама, ни папа не заставляли нас выбирать что-то одно. Это я сейчас могу сказать, что мне повезло, а тогда… От этого раздвоения у меня была проблема. А у моих детей один родной язык и одна вера. Их разбуди ночью и спроси: «Ты какой национальности?» Они русские, и все тут. А для детей это важно – четкая самоидентификация. Вот моя родина, вот мой язык, все просто и ясно.

Так вот дети наши в деревне – свои. Они же там с рождения. А мы с Димой в деревне – чужие, москвичи.

Хотя, кажется, меня там приняли, через несколько лет после того, как я крестилась. Там многие местные не ходят в храм, они принадлежат к катакомбной церкви, ни паспортов не принимают, ни пенсий. И вот есть там одна старушка, которая все время ждет конца света. Она меня каждый раз останавливает, когда я иду мимо ее дома, и начинает объяснять свое, я слушаю и иногда даже пытаюсь спорить.

Она знает, что я хожу в храм. И вот как-то она меня остановила и спрашивает: «Анамика, ты будешь за меня молиться, когда я умру?» У меня даже слезы потекли. Я же знаю, что она не принимает эту церковь, а я вообще чужая – и в деревне, и в стране! «Буду», – говорю.

Меня что особенно потрясает в православии – что люди молятся за своих врагов. Причем первой строчкой это в списке. Даже патриарх за них молится. И за власть тоже. За такое можно молиться только если искренне, а иначе как же?

А вот еще насчет веры. Расскажу случай из жизни моей мамы. Она всю жизнь была не очень верующая. Но в храм, когда надо, ходила, как все, и никому не говорила, что Бога нет. Но вот когда она умирала, то на моих глазах стала погружаться все глубже в прошлое. Когда она дошла до того времени, когда нас с сестрой еще не было, она перестала нас узнавать. И вот в какой-то из дней она встала – и стала наизусть читать Коран, и читала целый день. Мы в первый и единственный раз услышали, как мама читала Коран. Так далеко она ушла в детство; Коран она учила до десятилетнего возраста! При нас она его никогда не вспоминала. Сестра моя была в ужасе, как будто это чужой человек: что она такое говорит?! Это никуда не уходит – то, что было в прошлом.

Меня часто спрашивают: «А ты не скучаешь по дому?» Мне стыдно, но я отвечаю правду: «Нет». Наверно, я этим сильно обижаю своих родных, но что делать? Наверно, надо скучать по родине, это было бы правильно.

Но у меня не получается.

Кстати, мои родственники в Индии не знают, что я крещеная. Для моей семьи будет шоком узнать, что я пошла в православие.

Я еще вот чего хочу: когда умру, пусть тело сожгут, а пепел развеют над океаном. Ни в Москве, ни в Тамбовской губернии нет океана. Ну и что? Дима в Индию отвезет.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое