Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Душка Толстой. Диляра Тасбулатова – о русской манере жить

Душка Толстой. Диляра Тасбулатова – о русской манере жить

Тэги:

...Включаю я тут часа эдак в три ночи телевизор (как раз мое время, совиное), а там, глядь, сидят по обе стороны сторонники, значит, и противники, стало быть, фильма «Последнее воскресение». Про уход великого старца… Фильм некого Майкла Хоффмана, американца, славного, интеллигентного человека, который, сидя в этой студии среди прямых наследников Льва Николаевича, чувствует себя словно на лобном месте…

Ну, думаю, сейчас начнется: вдрызг разругают, изничтожат, пошлют куда подальше, защищая свою особость и сокровенность, свою, как говорится, стать, которую не понять ни умом, ничем другим…

Тем более что формат этой программы, этот «закрытый показ», вполне располагает (помню, с каким сладострастием тут расправились с Кириллом Серебренниковым и его «Юрьевым днем» – так, что перья летели).

Ан нет: разговор получился доброжелательным, как сейчас выражаются, толерантным – из серии «что с этих иностранцев возьмешь, пусть себе развлекаются». Но – беззлобно, почти радушно…

В конце же дискуссии (довольно-таки, отметим, познавательной) противники фильма даже как-то приосанились: мол, что бы там ни говорили, умом Россию действительно не понять. Не говоря уж о том самом аршине, которым бедняги европейцы порой принимаются ее, матушку, мерить…

На том и порешили.

Основной вопрос, волновавший умы собравшихся, был такой: Лео Толстой или все-таки Лев Толстой?

Вопрос и вправду краеугольный: та самая «русская мысль», принадлежавшая в известном романе Пьеру Безухову, что, мол, богатство, слава, честь и прочее нужны только для того, чтобы их отринуть ради высочайшей цели, в Европе, боюсь, как-то так не очень понятна.

Отсюда и проблемы: не в силах объять необъятное, европейские режиссеры городят черт знает что – профурсетку Наташу, «барина» Пьера, надутого аристократа Андрея или, как в этом фильме о последних днях Толстого, старика Лео, поссорившегося со своей истеричной супругой Софи

Богоборчество, страшные предчувствия, самое громадность и несовместимость Тела и Духа в личности Толстого – все это, конечно, проходит мимо г-на Хоффмана; с другой стороны, как в кино, искусстве грубом, покажешь «богоборчество»?

Решительно непонятно.

То, что переживает князь Андрей, думая о том, как может в слабом человеческом теле уместиться Вселенная, – такое, боюсь, не под силу авторам «байопиков», то бишь биографических фильмов: не станешь же давать закадровый голос, как это сделал Бондарчук в своей плоской, нудной, ученической «экранизации» великого романа…

Такие вот дела.

Однако все это – и фильм, и дискуссия, и сама фигура Льва Николаевича на пару с Пушкиным и в компании с Достоевским, создавшим немеркнущий образ России, – наводит на иные размышления и коварные ассоциации, ничего общего с «величием» не имеющие.

Как написал Денис Драгунский, по-моему, отвечая националистам и прочим радетелям родины, что, дескать, господа, какое вы имеете отношение к тому же Толстому или Достоевскому? Несете ли вы в себе их культуру, даже не в сословном, так сказать, смысле (известно, что в XIXвеке все большие писатели были, за редкими исключениями, дворянами)? Вопрос, конечно, спорный: если, скажем, русские породили Достоевского, то, видимо, микроскопическая частица его гения содержится в каждом из них? Или нет, не содержится?

Не дает ответа.

То есть та самая ширь – мыслительная, космическая, непознаваемая, не разрешимая пытливым материалистическим европейским умом, за эти двести лет обернулась таким вот Душкой, безответственным вертопрахом. И это еще не худший вариант…

И вот тут на ум приходит другой иностранец, и не такой бесхитростный, как Майкл Хоффман, а именно Йос Стеллинг, голландец «из малых», то есть не мегаломан наподобие Спилберга, но режиссер изощренно талантливый, утонченный и необычайно… язвительный. И вот этот язвительный иностранец, несмотря на всю свою язвительность, острый приглядчивый ум и саркастичность, тоже не избежал «русской болезни» – лет эдак десять назад он впервые явился в Россию с самыми что ни на есть восторженными представлениями об оной. Что, согласитесь, даже странно для такого умного, повторюсь, человека: он же не кинозвезда какая-нибудь, которую таскают из ресторана в Кремль и обратно, а она все восторгается: ах, блины, ах, икра…

Явившись в Россию с самыми благородными намерениями (вот буквально – жениться хотел, ей-богу, повенчав Голландию с Россией, сняв то есть фильм, где русские выступили бы в виде таких непознаваемых духоподъемных объектов, а голландцы – в роли эдаких материалистов), он сюда, как говорят, повадился: проект пока готовился, все ездил и ездил. Деньги искал, спонсоров, а заодно и узнавал Россию, мать нашу (или вашу?). Результатом этих поездок туда-сюда и стал фильм «Душка», где главным героем явился русский, звали его Душкой, и играл его Маковецкий. Так вот, пока суть да дело, этот самый Душка, которого Стеллинг вначале излишне идеализировал, превратился в безобразного типа: бесцеремонного, наглого, ленивого захребетника, который, грубо говоря, все время трахает мозг некоему голландцу, который ему дал опрометчиво свой адрес (ну из вежливости больше, м-да). Будучи на каком-то нашем кинофестивале…

Изменился и тон самого Стеллинга по отношению к нашей великой родине: так случилось, что я брала у него два интервью, в самом начале его благородного замысла и в самом конце, когда замысел уже превратился в фильм. В самом начале он говорил… ну… говорил более, так сказать, возвышенно… В самом конце – более жестко, чего уж там…

Чтобы хоть как-то оправдаться перед ним за «родину» (впрочем, не совсем мою, и все же), я ему такой вопрос подкинула: типа, а ведь Душка и его голландский визави – это же один человек, только, так сказать, раздвоенный, как мозг и тело, как сознание и подсознание, как Джекил и Хайд и проч.? И посмотрела на него – с надеждой…

Стеллинг обрадовался и закивал: да-да-да, один человек, Россия, мол, есть подсознание Запада, Россия, типа – скопище бесов, гм-м, да, скопище такое, но Запад, типа, не лучше, просто бесы попрятались все как один… Затаились.

Так вот, согласитесь, это не что иное, как та самая русская мысль, принадлежащая Пьеру Безухову, и шире – старику Лео.

То есть та самая ширь – мыслительная, космическая, непознаваемая, не разрешимая пытливым материалистическим европейским умом, за эти двести лет обернулась таким вот Душкой, безответственным вертопрахом. И это еще не худший вариант…

То бишь тот самый русский человек, «который явится через двести лет» (а предполагалось, как вы помните, что через двести лет ровно он явится таким, как, скажем, был Пушкин), обернулся… Душкой.

C другой стороны, Стеллинг не напрасно дает ему такое имя – видимо, в последней надежде на то, что Россия, может, уже и не душа, но все еще «Душка». И через двести лет после Пушкина вместо всеобъемлющей матрицы человеческого существования, какую – вослед предшественнику – Толстой воздвигнул, мы увидим вот этого бесцеремонного типа…

Однако – вот забавно-то – Душка, хоть и мешает своему иностранцу, явившись непрошеным гостем, хуже татарина, он этому голландцу одновременно и нужен, тот нуждается в нем. И даже не потому, что скрашивает его одиночество (и не бытовое даже, а тотальное европейское одиночество), а потому, что со своей нахальной бесшабашностью вносит элемент непредсказуемости в размеренную жизнь тихого европейского интеллигента.

Язвительный Стеллинг, хитро улыбаясь, признал и это: каждому голландцу по Душке, чтобы заразиться странной русской манерой жить одним днем. А не расчислять свою жизнь на будущее по минутам.

Недаром, выгнав таки Душку, голландец (видимо, alter ego самого Стеллинга) сидит и печалуется: нам без вас нельзя, будто намекает Стеллинг. Хотя… не дай бог, конечно…

Такая вот антиномия.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое