Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Александр Архангельский. Русский конец света: орел или решка

Александр Архангельский. Русский конец света: орел или решка

Тэги:

Этот литератор принадлежит к самому, может, удачливому слою пишущих – они уехали из России, а после вернулись. И в итоге в пиаре сильно выиграли у тех, кто все это время жил дома, что не очень справедливо. Но ничего не поделаешь: русская культура – я про сегодняшний день, а не про дореволюционных покойников – провинциальна, и для успеха провинциалам надо засветиться «в столице», то есть на Западе. Обваливается ли русская культурная жизнь? Если да, то можно ли как-то поправить дело? Что для этого может сделать писатель? И что делает? Каков шанс на успех?

Об этом разговор Игоря Свинаренко с Александром Архангельским.

Иллюстрация: Денис Зильбер

 

ЖЕНЕВА

Саша! Ты особенно знаменит тем, что преподавал в Женеве. Круто! Это ж надо так знать французский!

– Я не говорю ни на одном иностранном языке.

О! А как же ты преподавал?!

– На одном курсе у меня была переводчица, я читал лекцию, а она тут же переводила. А на другом – ассистентка, которая сначала изучала все тексты со студентами, а потом я им что-то рассказывал. Они должны были слушать по-русски.

Но как же ты, живя и даже работая в Женеве, умудрился не выучить французский?

– Вокруг все говорили по-русски. Это я про университет. А в банке, в ресторане и автобусе я и так объяснюсь на любом языке. А чтоб разговоры разваривать со швейцарцами – такой нужды не было и нет.

 

ЧАЕПИТИЕ С ПУТИНЫМ

Прекрасно. Говоря о тебе как о литераторе, мы не можем умолчать о том, как писатели, и ты в их числе, сходили на встречу с Путиным.

– С читателем.

На которого ты наехал. Начав его бестактно расспрашивать про Ходорковского. И про прочую крамолу.

– Ну все, что я мог за это получить, я уже получил. От всех, кто мне симпатичен, я получил по рогам по полной программе.

А тебя за что ругали – что ты раскачиваешь режим? Что ты должен был показать любовь народа к вождю, но не сделал этого?

– Нет, что я не должен был туда ходить.

Это говорили люди, которых позвали, а они не пошли? Мы знаем таких…

– Нет, ругали люди, которых не позвали. «А если уж пошел, то должен был требовать как минимум отставки Владимира Владимировича», – говорили они.

Или на худой конец совершить харакири.

– Харакири или акт самосожжения в его присутствии.

Я всю жизнь хотел молчать и думать, а приходится говорить и писать…

Завистники обвинили тебя в том, что ты использовал ситуацию и пропиарился.

– И что укрепил режим. Сережа Пархоменко сказал, что я дал Путину пас под правую руку.

Имея в виду что, футбол?

– Нет, теннис.

А. Но мы же не можем, глядя друг другу в глаза, сказать, что замысла пропиариться не было? И что в итоге элемента пиара не было?

– Мы не можем сказать, что в итоге не было пиара. Но, видит Бог, замысла пиара не было ни на йоту. А дальше, конечно, это в итоге обернулось пиаром.

Что для писателя всегда позитив.

– А что значит «позитив»?

То, что на одних книжках далеко не уедешь. Писатель в наши дни ничего не может достичь без скандала, без телевизора, без родства с Собчаком, а лучше, чтоб все вместе. Я говорю, что это хорошо и правильно. Меня б позвали к Путину – я б пошел. И, может, ляпнул бы чего. А может, и зассал бы.

– Скажу честно: я пошел посмотреть. Я даже не знал, доберется ли до меня очередь. До многих очередь не дошла, потому что Андрей Георгиевич Битов проговорил сорок пять минут. Я не против, я просто рассказываю. А изначально я пошел, потому что интересно. И если дойдет очередь – тогда сказать, что думаю. Единственный упрек, который я принял по этому поводу, тот, что высказал СергейГандлевский: «Негоже русскому литератору задавать вопросы президенту или, там, премьеру. Надо слова говорить! Ты, премьер, должен делать то, то и то».

А ты сбился на вопросы, ты же и журналист тоже.

– Нет. Нет! Просто времени у него не было, я поймал его за фалды, когда он уже убегал. На встречу с Тимошенко. Просто ему положили на стол бумажку, а я сидел рядом, по алфавиту, и прочел ее: «18.00 – Тимошенко». И мне стало понятно: либо я зря пришел, либо надо успеть встрять. Я встрял.

И ничего страшного не случилось. Сидишь себе в кабаке…

– Выпиваю с тобой водку. Да, но если б я не пошел, я точно так же выпивал бы водку с тобой.

И тоже был бы сыт, пьян и нос чтоб в табаке.

 

СЛУЖЕНЬЕ ТЕРПИТ СУЕТУ

Вот я почему с тобой заговорил про пиар? Потому что есть схема, довольно широко распространенная. Я бы даже сказал классическая – когда сидят писатели в тиши, в глуши и сочиняют. А ты все время в ящике вещаешь. Вместо того чтоб уединенно творить в Ясной Поляне какой-нибудь, в Болдине или Овсянке.

– Надо сначала построить Ясную Поляну. А если серьезно, то на ТВ я появился всерьез и надолго девять лет назад, а первую книжку издал двадцать лет назад. Есть разница? Есть работа, которая дает деньги и некоторую социальную реализацию. И есть книжки, которые могут приносить доход, а могут не приносить. Принесут – отлично, нет – и ладно. Вопрос тут в другом: не скурвился ли я? Так про это лучше тебя спросить. Почему я должен быть сам себе судьей?

Это мне меньше всего интересно – скурвился ты или нет. Это настолько твое интимное дело!

– На ТВ я пришел, когда мне было сорок, у меня кое-что за плечами было. Крышу у меня не снесло. Наркотической подсадки на ТВ у меня нет.

Все так говорят. Кто же из ваших признается, что он головой тронулся в «Останкино»? Никто пока не признавался.

– Это для меня просто способ максимального заработка в гуманитарном сегменте, в котором я хочу остаться. Если б я хотел зарабатывать миллионы, я б давно ушел в бизнес. Я это умею, как и многое другое. Но это мне скучно.

Ты что, торговал чем-то?

– Активами чужими на фондовом рынке. Квартирами тоже. Но все это смертельно скучно.

А служенье муз не терпит суеты.

– Но это Пушкин сказал Дельвигу, а после добавил: «А у меня-то не получилось!»

Но уж на ТВ он точно не работал.

– А не было ТВ.

Вечно ты найдешь отмазку. Да и достал ты уже меня своей ученостью. Здесь, блядь, не Академия наук, чтоб хвастать эрудицией. Но ты, короче, по-любому не едешь в глушь, чтоб там ожидать диалога с высшими силами.

– Ну диалог – либо он есть, либо его нет. А удрать от суеты хочу и рано или поздно удеру.

Вот чтоб не было поздно. А то настанет момент, когда тебе все надоест и ничего уже не захочется. Пушкин в твои годы, не говоря про Лермонтова…

– А еще же был Лев Толстой.

Ну я понял, это – твоя позиция. Отказываться от суеты и дешевой популярности ты не намерен.

– Она не очень дешевая. Ты вот все про ТВ да про ТВ, а ты мне лучше приведи примеры, где я скурвился!

Я тебе не судья. И ты, конечно, имеешь право съедать свою жизнь, тратя ее на зарабатывание денег. Ну а что? Ты многодетный отец, это оправдание. Но как писатель ты теряешь много шансов в погоне за бабками. А приобретаешь ты как ТВ-ведущий славу и бабки… Рейтинги, в конце концов.

 

НУ ИНТЕЛЛИГЕНТ

Скажи, а ты ведь себя позиционируешь как интеллигент? (Под этот вопрос мы выпили.) Дай, кстати, свое определение. Я сам не возьмусь, потому что себя к интеллигентам не причисляю.

– Интеллигент – это российский интеллектуал, который ощущает, что у него есть высшие этические полномочия. Этот вопрос меня мучил лет двадцать назад, а теперь поезд ушел, это вчерашний день.

Ты как бы такой интеллигент-расстрига.

– Что-то во мне от интеллигента осталось. Конечно. Я чуть-чуть прячу этот интеллигентский пафос за иронией. Что было по-настоящему дурно в советской интеллигенции? Это почти масонское ощущение избранничества. Не просто этическая ответственность, взятая самозваннически: никто на тебя ее не возлагал, ты сам себе ее присвоил. Ответственность – это одно, а право без конца всех учить и ставить на место и рассуждать о том, что мы бедные, мы честные – этого права никто не давал. Да и потом, всегда можно найти более бедных и более честных. Насчет себя я сказал, да и ты, думаю, тоже такой интеллигент нормальный. Только интеллигент 10-х годов XXIвека – вот он такой. Как бывает жизнь после смерти, так бывает и интеллигент после интеллигенции.

Она вообще рассыпалась.

– Как же она рассыпалась, когда мы сидим с тобой водку пьем? Только вместо кухни у нас кабак.

Моя самая любимая история про писателей такая. Дочка Довлатова ему сказала: «Папа, раз уж ты писатель, то почему б тебе не написать такую книгу, чтоб ее все покупали и у нас наконец появились бы деньги?» И еще есть Роулинг, которая на Поттере заработала миллиард долларов. Тут бы хоть миллион сшибить! Согласившись с тем, что мы в тысячу раз дурней ее…

– Нету у нее никакого миллиарда!

Ну я так плотно за ней не слежу, но она не бедствует.

– Литература может принести деньги, а может и не принести. У тебя должны быть с чем-то в жизни любовные отношения, а не прагматические.

Ты так говоришь, как-будто перед тобой вечность, в этом мире.

– Конечно, я всю жизнь хотел молчать и думать, а приходится говорить и писать…

«Вошел школьник с “Архангельским” подмышкой» – такое могут написать. Про мой учебник. Когда-нибудь. А то, что публицистика моя не будет великой – в этом абсолютно уверен

Ты мог бы в сельской школе преподавать... А не бабло колотить.

– Эту часть жизни я прожил. То, что делают в конце, я сделал в начале. С восемнадцати до двадцати пяти лет я вел кружок во Дворце пионеров. Туда ко мне как-то зашел Дима Быков – я учился в пединституте, а он был «пионэр». Он принес мне толстенный роман, про летний отдых на байдарках. Я прочитал, мы поговорили, и больше он ко мне не приходил. Он хороший, добрый парень. Майя Кучерская ко мне тогда ходила…

Скажи мне теперь о судьбах России. Ты много говоришь о том, что половина нашего населения (сорок шесть процентов) книг не читает, в библиотеки не ходит, зарплата у библиотекарей копеечная, издают чаще всего ерунду, люди смотрят по ТВ разное говно, голосуют хер знает за кого, множество наших мечтает свалить на Запад. Что же дальше? Скоро все кончится, через десять-двадцать лет? Произойдет крушение по всем параметрам русской, то есть русскоязычной культуры? Если здесь останется некий этнос без культуры, он будет нерусский. Я не говорю, что все плохо, но хочу, чтоб ты ответил на все!

– Уехать? Я в 1998 году закрыл швейцарский контракт и не стал подавать на постоянное место…

Это ты потому, что язык не выучил.

– При наличии русского языка и швейцарского паспорта ты обеспечен работой там пожизненно. Но там ты гость, а здесь ты свой, хорошо тут или плохо, неважно. В гостях хорошо, если ты ненадолго… В общем, жить хорошо здесь, а отдыхать – там.

 

ЛИТЕРАТУРА В ДВУХ СЛОВАХ

Теперь ты мне должен рассказать о том, какова сегодня русская литература, что с ней происходит и какие в наличии процессы.

– Скажу так. Время направлений кончилось, началось время стилей. Тебе сподручней писать так – пиши так, удобней этак – значит, пиши этак. Тебе завтра захотелось поменять жанр – прекрасно, меняй. Раньше были писатели-деревенщики, были городские. Были почвенники-западники, были реалисты-модернисты, эссеисты-критики и кто угодно. Сегодня это все умерло.

Очень интересно. И фикшн сегодня не хуже нон-фикшн.

– Не хуже. Короче, было множество форм, куда ты отливал содержание. А теперь – было бы что отлить, а форма любая.

Как хочешь, так и лей.

– А дальше тебя должны признать. Или не признать.

Да и всегда у любого есть утешение – потомки оценят! А эти мудаки современники, они не в состоянии…

– Вот Быков, который постоянно ищет себя в разных формах. Где-то находит, где-то теряет. Наше дело выбирать – и я выбираю у него «Пастернака». И его роман «Списанные», над которым ему неплохо было бы еще годик посидеть. Кучерская – у нее есть хорошие книжки. Правда, она не живет на них, но они достаточно большими тиражами выходят. Несколько вещей Андрея Дмитриева входят в короткий список – «Закрытая книга», например. Несколько вещей Прилепина, раннего. «Патологии» – в меньшей степени, «Санькя» – в наибольшей, «Грех» – в наименьшей. Один роман Сорокина – «Очередь» называется. Прекрасный был роман… Что ж до «Дня опричника»… Хорошо, конечно, что человек после пятидесяти вдруг понял, что есть какая-то связь между окружающей жизнью и его судьбой. Но можно б и пораньше это понять. Конечно, Тимур Кибиров, Сергей Гандлевский. «Советские песни» Рубинштейна хороши. Его эссе считаю выдающейся прозой. Тут какая проблема вообще? Как говорил Гете Эккерману: «Что с современными людьми происходит? Ни у кого нет мужества дожить до старости». Вот и у нас сегодня ни у кого нет замаха стать великими! Книжки есть, а замаха нет.

А наши старики классики? Васильев-Битов-Искандер?

– Мы про историю литературы говорим или про то, что происходит сию секунду? Мы говорим про книжки, а не про людей.

Но и старики пишут.

– Люди есть могучие, но мы же о книжках.

 

ВЕЛИКАЯ КНИГА О ВЕЛИКОЙ СТРАНЕ

Все-таки давай вернемся к русскому концу света. Ты ушел от ответа, а зря. Ведь нету же сценариев сохранения России? А позитивный сценарий – это ее разделение на несколько Россий. Желательно без катастроф и войн.

– Без катаклизмов невозможно распасться – такого не бывает!

Привет, а СССР?

– Это Россия не заметила катастрофы. Не захотела заметить! А у тебя же афганская граница приблизилась! Таджикистан сожжен! У меня, между прочим, мама покойная последние несколько лет жила с таджикскими сиделками. Мы просто их не считаем за людей, а я с ними постоянно разговаривал. Это мы обошлись малой кровью, потому что нам повезло. А у них нет ресурсов, и потому минимальный уровень цивилизации. Другое дело, что страна была обречена к моменту распада… Австро-Венгрия готовилась к развалу, но и то кончилось мировой войной… У России есть еще шанс не развалиться и переработать в нацию то разнородное население, которое есть здесь. И главный политический институт тут – школа! Главный политический предмет – литература!

Ну тебе видней. Ты все-таки закончил пед.

– Да, закончил. И главное, чем я сегодня занимаюсь – пишу школьные учебники. Для десятого класса я давно уже сделал, десять изданий вышло. А теперь для других классов пишу. Учебники – единственный всеобщий институт, который остается. ТВ теряетвлияние, потому что, слава тебе, Господи, мы вступаем в эпоху дробного информационного мира.

А как ты пропихиваешь учебники? Небось каждый хотел бы издаться миллионными тиражами, да с госзаказом. Не зря в издательстве «Дрофа» застрелили начальника, делили рынок выгодных книг.

– Я как раз в «Дрофе» издаюсь. Там застрелили дважды коммерческих директоров, после чего издательство было продано один раз, потом другой. Это никак не было связано с изданием учебников, а связано было с переделом бизнеса. Я же не в бизнесе, я просто приношу тексты. Дальше – рецензии, скандалы, скучнейшая работа. Тебе присылают пятьдесят пять замечаний, и выясняется, что их писали авторы других учебников. Ты отвечаешь на все это, объясняешь, что в восьмидесяти случаях из восьмидесяти одного достаточно заменить одно слово – и разбирательство и выяснения затягиваются на долгие годы. Денег это на самом деле не приносит.

Не приносит денег, если сравнивать с телевизором.

– Да, если сравнивать с телевизором.

Смотри, что получается: фактически ты сеешь разумное-доброе-вечное! И работаешь, грубо говоря, по специальности. Учителем литературы.

– Да. Я перекладываю деньги, заработанные в одном месте, в другое.

Вот как Лев Толстой учил крестьянских детей, так и ты их учишь. Только у тебя аудитория больше.

– Не думаю, что у меня тиражи больше, чем у издательства «Посредник», которое издавало учебные пособияТолстого. Таки у него были тиражи больше моих…

Но в целом дело Льва Толстого…

– …в надежных руках. До встречи в Ясной Поляне!

Что еще тебя роднит с классиком, так это то, что Лев Толстой очень любил детей.

– И я люблю! Только у него было больше детей, и все от одной жены. У меня четверо, от двух жен, но росли совместно.

С Толстым не все так просто. Особенно если учесть крестьянских детей, которые по отцу были графья, а по Галахе – крестьяне. Отчего так много детей у тебя? Вера?

– Никакой идеологии, просто так вышло. Я люблю детей, дети любят меня.

По документам ты реально многодетный отец. У тебя бесплатный проезд на общественном транспорте. Вот ты почему на метро ездишь!

– Как бесплатный? Да ты что? Не знал. Пойду наведу справки! Я езжу только на метро, это для меня актуально…

И такой серьезный вопрос к тебе. Хочешь же ты написать великую книгу? Чтоб девушки рыдали над ней? Или чтоб рухнул политический режим? Или коммерческий успех чтоб был? Или чтоб сказали: это – роман века! Что это должно быть: сборник поэм? или «Я обвиняю?» или «Не могу молчать»? Видишь ты контуры этой книги? Угадываешь ее жанр? Или это будет не текст, а деяние – в том смысле, что уход Толстого из Ясной Поляны прозвучал громче его книг? Может, ты тоже уйдешь? В скит? В новый раскол, лидером которого станешь?

– Нужное подчеркнуть?

Само собой. Видишь ты свою писательскую перспективу? Или твоя позиция такая: «Вали кулем, потом разберем»?

– Вали кулем.

Я тебе дал прекрасные варианты, а ты выбрал самый скучный. Отвечай серьезно!

– Ну кем нужно быть, чтоб говорить: «Я напишу великую книгу». Для этого надо быть несчастным человеком, у которого мозги набекрень. Лев Толстой и тот не писал великую книгу, а писал такую, какую мог написать, вывернув себя в нее наизнанку. Он писал по двенадцать вариантов текста потому, что у него был маниакальный синдром. Тебе дан шанс, ты можешь прожить десятки жизней – что может быть привлекательней? И только потом, когда написана последняя глава, человек начинает чесать репу и думать, как бы это получше продать. А если человек планирует сделать сразу великую книгу – то кончается это Михалковым: «Великое кино про великую войну». Разве пришло бы в голову Льву Толстому сказать про «Войну и мир» «великая книга о великой войне»?

Ну а хоть подумать такое мог Толстой?

– И подумать не мог. Он думал, как бы так написать, чтоб классно было. Вот человек влюблен, он же не думает, будет у него брак или нет, сколько детей в этом браке получится, выпадут у него в старости зубы или нет. Но его трясет от радости в снопе света – и больше ничего нет. А закончили это – дальше начинаются дела.

Пушкин писал: «Только что закончил великую поэму “Цыганы”, даже не успел еще вытереть взопревшие яйца».

– Или: «Ай да Пушкин, ай да сукин сын», и плясать вприсядку – но потом, когда закончил! «Вошел школьник с “Архангельским”подмышкой» – такое могут написать. Про мой учебник. Когда-нибудь. А то, что публицистика моя не будет великой – в этом абсолютно уверен. Книжки эссеистичеcки-художественные – узнаем.

Никита не просто исчерпал – он затоптал себя. Он такой грандиозный, что самого себя затаптывать ему непросто – на это потребовалось много лет

А учебник может быть великим?

– Может.

Как «Математика» Магницкого.

– Да. «Грамматика» Смотрицкого. «Грамматика» Греча. Или Коккинаки, «Физика».

Или Бонк.

– Да. Это – слава! А ТВ что – оно уйдет. Это искусство одноразового использования.

Как презерватив. Ну что ты замолчал? Не огорчайся: презерватив – вещь очень полезная. Она нужна стране, народу – и плебеям, и интеллектуалам.

 

НИКИТА МИХАЛКОВ: БЕДА…

А что происходит с Никитой Михалковым? Он же главный бренд русской культуры – и вдруг… Как-то он сдувается и не понимает, что происходит. Он даже призы сам себе вручал. Это меня огорчило. А так – кино себе и кино, после разгромных рецензий я ожидал худшего.

– Никита – это моя головная боль. Он был задуман как великий режиссер. И большой артист.

Но он исчерпал себя.

– Он не просто исчерпал – он затоптал себя. Он такой грандиозный, что самого себя затаптывать ему непросто – на это потребовалось много лет. Он подавал самые большие надежды в новой русской культуре. Он мог перерасти из советского режиссера в режиссера российского, у него были для этого все возможности. И стать мировым он мог! А дальше оказалось, что вокруг одни слабаки и бороться не с кем. Конкурировать же с самим собой он не смог. И потом, он мелочно мстителен и злопамятен. Художнику в таком случае конец. Он не может быть завистливым и мстительным, если он большой художник! Он великий человек, который разменял себя на мелочевку.

 

АЛБАНИЯ

Из всех твоих путешествий меня больше всего завела Албания. В которой я не был, я только много видел албанцев и отношение к ним в разных странах. Расскажи про Албанию!

– Албанцы уже Бельгию скупили всю. В Брюсселе на эту улицу, где рестораны, туда же зайти теперь невозможно. Ее всю скупили албанцы! Отмыли свои криминальные денежки и теперь жулят несчастных посетителей. Албания – это бедная, несчастная страна, в которой на три миллиона населения – девятьсот тысяч дотов. Всюду бетонные доты! В горах, на море, в огородах. Они ждали нападения со всех сторон – от СССР и Югославии до Америки.

Как в Китае доменные печи были в каждом дворе, я видел. Албания, это что – злая карикатура на Россию?

– Это карикатура на здравый смысл. А если на Россию – то уж очень злая карикатура. Причем даже с мечтой о Великой Албании. В России ты видишь грязь, но здешняя грязь по сравнению с албанской – это просто немецкая чистота! Когда к морю подходишь, ты за километр видишь пакеты с мусором, выкинутые на дальних подступах к пляжу. Причем приштинские албанцы считаются у них грязными. Если на побережье селятся приштинские, то «настоящие» албанцы объезжают их отели стороной. Как в безумном чаепитии, там грязные тарелки не моют, а отставляют в сторону и пачкают чистые. Тирана, их столица, загажена до предела. Богатые албанцы, заработавшие денег в Италии, приезжают и начинают строиться. Город – это котловина. Так они идут все выше и выше, строят все новые и новые дома – но мимо старого города не проедешь. Это кошмар какой-то. При этом есть милейшая внутренняя Албания, где живут христиане, это наполовину христианская страна, а вовсе не на сто процентов мусульманская, как у нас пишут. У них было что-то вроде МММ, и, когда пирамида рухнула, они уничтожили в порыве раздражения свои электростанции. И теперь в центре Тираны в жуткую жару, когда вырубают электричество, все включают генераторы, и город покрывается сизым дымом. По сравнению с которым Москва – просто черноморскоепобережье по чистоте воздуха. Это ужас, это пример того, как себя можно загнать в тупик.

У них есть понимание, что это особый албанский путь?

– Они только про него и говорят. И про Великую Албанию от моря до моря, про свою великую историю и про великого воина Скандербега.

Леденящая кровь история! Но не то же ли делали и мы в Гражданскую? С 1917-го по 1921-й?

– А в 1934–1937-м? А что после войны?

 

ИТОГО

Саша! Ты все время сворачиваешь с разговора о развале России. Это все-таки реальный сценарий? Или не очень?

– Да, я его рассматриваю как реальный. Особенно после того, как я за последние годы регионов пятьдесят проехал и увидел, из чего это все состоит – из ссохшегося материала. Но пока есть шанс. Лучше я потом скажу, что ошибался, а пока буду говорить, что шанс есть.

А ты видишь позитивный сценарий для России?

– Не вижу. Но надеюсь, что он есть.

И что нужно делать для спасения России сегодня?

– Школой заниматься.

У тебя одно на уме. Наверно, какие-то люди в 1916 году строили школы. Был в этом смысл? И что стало с теми людьми?

– В 1916 году надо было строить школы. И в 1917-м еще были шансы… Тем более сейчас пока еще не 1916-й, а 1905-й.

Ну ты даешь…

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Архангельский Александр

Родился в 1962 г. в Москве. В 1984 г. окончил Московский пединститут имени Ленина, в 1989 г. защитил кандидатскую. Преподавал в своем вузе до 1991 г., после – в Женевском университете (1991–1998). Работал в «Известиях», где дослужился до замглавного.

Сейчас преподает журналистику в «Вышке». Ведет передачу «Тем временем».

Автор книг «Герои Пушкина» (1999), «Александр I» (2000), «Русская литература XIX века. Учебник для 10 класса» (2000), «1962» (2008), «Страшные фОшЫсты и жуткие жЫды» (2008), «Цена отсечения» (2008).

Позиционирует себя как грек.

Отец четверых детей от двух жен.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое