Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Александр Иличевский: возвращение из Силиконовой долины

Александр Иличевский: возвращение из Силиконовой долины

Тэги:

По любому Иличевский внимания заслуживает. На «Большую книгу» он номинируется который год, а «Букера» уже брал. Да дело и не в лычках по большому счету. Новая книга Иличевского – «Перс» – мало того, что единственная в этом сезоне заявка на полновесный роман (где, как и положено, перемешаны эпохи, континенты, Америка с нефтью и исламом и шейхами, и наш бывший Кавказ, и нимфетки, и страсти-мордасти со смертоубийствами), так еще и написана с большим старанием, что нынче редкость. К тому ж и биография – без которой какой же писатель – у него роскошная. Закончив знаменитый Физтех, он уехал в Калифорнию и там работал по специальности, физиком, но все бросил и вернулся в Россию. Cherchezlafemme, да к тому ж писателю сподручней творить среди родных осин.

Обо всем этом – беседа Свинаренко с Иличевским. Которая проходила в редакции журнала «Лехаим», в которой один из собеседников – угадайте, который (шутка) – трудится по совместительству.

Фото: Виктор Борзых

 

ЛЕХАИМ!

Ну, Саша, коротко расскажи о себе. Что у тебя тут происходит в редакции «Лехаим»? Чем ты тут занимаешься?

– Наш замечательный журнал выходит раз в месяц. Я тут работаю человеком, который пишет сюда колонку, надзирает за всеми подписями к картинкам, а также пишет некрологи.

И в чем же тут дело? Почему нет денег у модного писателя, которым ты являешься? Что тому виной? Черные тиражи пиратов? Или книги у тебя неправильные, а надо писать, как Донцова, чтоб зарабатывать? Или вся беда в том, что ты пишешь про русских?

– Я думаю, тут вот что… Уверен, что тиражи – той литературы, которой я занимаюсь, – не очень высоки. Раза в три ниже, чем у попсы. Думаю, что литературная интеллектуальная жизнь у нас мало чем отличается от европейской. (Я говорю про европейскую неанглоязычную литературу.) Очень похоже дела обстоят во Франции. Там в принципе книжками невозможно заработать, и здесь тоже. Но это кардинально отличается от ситуации с англоязычными писателями: все, что происходит в англоязычной литературе, чрезвычайно широковещательно. Я знаю одного писателя шотландского замечательного, единственная книжка которого в 2004 году получила хороший отклик и солидную премию, и он замечательно живет с одной этой книжки в течение шести лет.

Может, тебе на английском начать писать? Ты там ведь пожил, ты в теме…

– Я писал на английском, когда жил в Америке. Но это был какой-то начальный подступ. И забавно то, что мой товарищ американский, Тэйт Андерсон, который десять лет прожил в Зальцбурге, сказал мне: «Все это хорошо, но твой синтаксис похож на немецкий». Для меня это огромная загадка – почему мой английский синтаксис похож на немецкий.

А я тебе объясню. Вот в Одессе строй речи довольно странный, и людям, которые не в теме, это непонятно. А на самом деле это строй идиш, который сохранился в языке людей, даже на идиш не говорящих, а это с такими заходами говорили по-русски их идишные бабушки. Идиш же, как известно, произошел от берлинского диалекта немецкого языка… Значит, не смог ты на английском писать по-писательски! Твой друг тебе объяснил, что ты не сможешь повторить успех Джозефа Конрада.

– Ну он не приговаривал меня…

 

БЕГСТВО ИЗ АМЕРИКИ

Но ты этот путь отринул.

– Отринул. Главным образом потому, что вернулся сюда.

Редкий случай.

– Ну почему редкий?

Почему – это долгий разговор. Но статистика такая, что мало кто возвращается. Или уж если на родину, так с американским паспортом.

– Я вернулся без паспорта.

С гринкартой.

– И без нее.

Как так? Теперь мне уж совсем ничего не понятно.

– Ну, когда я туда ездил последний раз, меня спросили, планирую ли я там жить. Я честно ответил: нет.

Соврал бы.

– Нет, человек, который владеет гринкартой, должен каждые полгода подтверждать свое присутствие в США. И половину года там находиться.

Приятно получить письмо, к примеру, из Стэнфорда, в котором сообщается: «Все, что сегодня завезли, уже раскуплено»

То есть ты теперь, как простой человек, должен получать визу…

– Ну это сильно для меня облегчено, потому что в Калифорнии живут мои родители. И другие родственники.

Да… Не использовал ты этот шанс – конвертироваться в англопишущего. А разве это не заманчиво – из провинции, то бишь, русскоязычной литературы, перебраться в столицу, в англоязычную литературу то есть?

– Гм… У меня любопытство к Америке возрастает с годами. Пока я там жил, я не очень любил ту страну, потому что я воспринимал ее всю в несколько декоративном виде. Я не мог прочувствовать ее природу, ее ландшафты определенные. Я находился там в очень отчетливой тоске по каким-то невоплощенным делам, которые остались здесь, в России.

Ты размазался в пространстве: туда-сюда-обратно.

– Да. И надо было как-то почетче почувствовать почву под ногами. Я сейчас – уже задним числом – понимаю, что какие-то вещи, которые мне были тогда доступны, но неинтересны, сейчас интересны, но недоступны.

Например.

– У меня вот есть – теперь – мечта: проехать на машине из Нью-Йорка в Калифорнию. От начала до конца. По всем национальным паркам проехать...

Сколько ты там прожил, лет десять, кажется?

– Я уехал туда в 1991-м, а окончательно вернулся в 1999-м. Но я там, конечно, бываю, связи не потерял. Мне все-таки приятно ездить туда, в страну, зная, что в лучших ее университетах мои книжки разбираются. Это приятно. Приятно получить письмо, к примеру, из Стэнфорда, в котором сообщается: «Все, что сегодня завезли, уже раскуплено».

На русском?

– Да. У меня пока нет переводов, только ведутся переговоры с Harper's&Collin's. Будем надеяться… Мне будет почетно и приятно видеть себя переведенным. Насчет эмиграции скажу. Одно из моих самых первых ярких впечатлений на территории Калифорнии – это когда меня привезли знакомые в Окленд, на fleamarket. Там много чего продавалось, винил меня больше всего интересовал, виниловые пластинки. Иду, смотрю и вдруг вижу: на газетке лежит собрание Добролюбова 1957 года. Переведенного на английский. Я листаю… А продает это огромный негр, растафари. И я его спрашиваю: «Сколько стоит?» А он меня: «Откуда ты?» – «Из России». – «А зачем ты сюда приехал?» – «Ну как – эмигрировал». – «О, мен, ты уехал из такой великой соцстраны, зачем ты это сделал? Я социалист!»

Ну и пусть валит в соцстрану. Какую-нибудь. Пока они еще остались.

 

ПРОДАЕМ СМЫСЛ

Ну да ладно, Америка для тебя тема закрытая.

– Запечатанная.

Нету, значит, такой темы, что ты гражданин мира. Ты теперь решил стать писателем земли русской. Но это какая тема – [графо]мания? Задача спасти мир? «Не могу молчать?» Jaccuse? Изменить мир к лучшему? Разгадать тайну бытия? Стать знаменитым, чтоб девушки давали бесплатно? На хера, короче, тебе это все?

– Ну это дикое любопытство, я думаю. Все-таки по большому счету хочется узнать, как устроено мироздание.

Так это скорей физика – про то, как оно устроено.

– Физикой я занимался.

А, и там ты все понял. И теперь решил зайти с другого конца, залезть в новый слой?

– Не то чтобы я там все понял, просто в какой-то момент мне стало понятно, что существуют еще и гуманитарные модели, которые дают возможность приоткрывать какие-то тайны мироздания. Не только наука, но и романный мир мог бы приоткрыть перед человеком некоторые стороны сложного устройства мироздания.

Как кто? Как Флобер? Как Толстой?

– Как Хлебников. Меня в нем привлекает какая-то дикая пытливость. Ему хотелось узнать, как устроена история – он писал «Доски судьбы», маниакально высчитывая какие-то формулы, наполненные степенями двоек, троек.

Как процесс это любопытно, а результата же нету. У Хлебникова.

– Результата, слава Богу, нету. Хотя как нету? Твое любопытство так или иначе продуцирует смысл, а смысл выходит, собственно говоря, на рынок, и этим смыслом питаются другие люди.

Ловля смысла у тебя происходит?

– Ну да. Если ты меня спрашиваешь про какие-то материальные отзвуки моей деятельности, то я бы это назвал продажей смысла. Так всегда везде все устроено, и в науке тоже.

Продажа смысла? В виде книг?

– В виде книг, да.

И еще любопытство тут.

– И любопытство, да.

И уход в отшельничество?

– Нет-нет-нет. Мой товарищ старший и учитель, Алеша Парщиков, говорил, что эпоха отшельников прошла. Сейчас у нас метаболизм информации – обмен веществ в информационных слоях – настолько ускорен, что отшельничество непродуктивно. Отшельник – он, не будучи подключен к смыслам, ничего не добьется. Время очень сжато, мир развивается по экспоненциальной такой кривой, прогресс, технологический по крайней мере, идет с огромной скоростью… Сейчас, к примеру, мы уже не можем себе представить, как жили без мобильных телефонов.

Отшельничество как способ отдыха прекрасно. Но если ты занимаешься производством смысла, то тогда отшельничество совершенно непродуктивно

Я сам часто думаю об этом. Смотришь старое кино и думаешь: жизнь вся была другая.

– И еще мы не можем себе представить жизни без ноутбуков. А потом мы не сможем себе представить, как мы жили без планшетников, устройств, которые объединяют в себе мобильный телефон и компьютер. Отшельничество как способ отдыха прекрасно. Но если ты занимаешься производством смысла, то тогда отшельничество совершенно непродуктивно. Это раньше можно было каким-то образом отойти в сторонку, посидеть подумать…

Посидеть в хорошем смысле слова.

– Да, в хорошем. Написать «Анну Каренину». Потому что все знали: за то время, что ты будешь писать толстый роман, мир, в общем, останется прежним. А сейчас, пока ты будешь заниматься отшельничеством, мир тебя обгонит. То, что создано в рамках отшельничества, для мира будет непригодно. Поэтому волей-неволей для того, чтобы делать какие-то смысловые вещи, надо быть в гуще. Тексты должны быть очень конкурентоспособными, они должны быть обращены в достаточно далекое будущее. Сейчас хорошая литература – это футурология на самом деле. То есть надо предсказать поведение человека в суровых условиях ускоренного технологического прогресса. Как он будет меняться… Это очень важно. И человек как вид тоже меняется. Вот мы сейчас обнаруживаем, что есть правые и есть левые – чем это предопределяется? Наследственностью, воспитанием? Это все очень большая тайна. И речь идет, я уверен, о видовых изменениях в человеке. Это все очень забавно. Человек тоже меняется!

 

РОМАН «ПЕРС». ЗАМАХ

Если говорить про твою книгу как про попытку продать смыслы, то ты туда вставил все самое модное: Америка, ислам, нефть, Кавказ, нимфетки…

– Нимфеток там нет.

Минуточку. У тебя взрослый дядя ебет несовершеннолетнюю – это что?

– А, есть, да.

Я уверен, что это автобиографичное, у тебя явно была любовь с девочкой двенадцати лет, и ты даже хотел на ней жениться, но ты это по понятным причинам приписал одному из персонажей.

– Вне всякого сомнения.

Сколько ей было лет?

– Не помню.

Я тем более. Но, вижу, ты заметаешь следы.

– По большому счету я в меньшей степени думал о модности.

А думал ты об актуальности.

– Я писал о том, что меня дико волновало. Для того и не надо быть отшельником, чтоб тебя волновало то, что волнует всех остальных. Для того чтоб быть на острие луча, который проникает в новую эпоху, – это на самом деле хлебниковское выражение: «Я стою на острие луча».

Пафосно.

– Это цитата из Хлебникова, можно ему этот пафос простить. Он находился на острие, его волновало новое. Он распахивал эпоху. Он же по образованию математик. Это неспроста, что мой роман по большей части о нем, – его дико интересовали научные открытия! Все, которые начинались в XXвеке. И по большому счету теория относительности, идея единения времени с пространством – она очень сильно повлияла на структуру его мышления. Вот. И герой мой занимается всякими сумасшедшими вещами – ищет прародителя всей жизни на Земле в нефтяных скважинах, например.

Чтобы продать этот смысл.

– Это действительно так. С очень большой вероятностью универсальный общий предок всего живого действительно произошел от микроорганизма Methanococcus janaschii, который обнаруживается при глубоком бурении.

«Контора Глубокого Бурения» – помнишь?

Помнит. Смеемся. Мы еще в чем-то совпадаем, несмотря на разницу в возрасте.

А на премию ты замахиваешься в этом году? Как обычно?

– Я, честно говоря, считаю, что книжка достойна всего самого лучшего. Замахиваюсь или нет – неважно, главное, что я доволен тем, какой она получилась. Задумывалась она очень давно. Двенадцать лет подряд я читал все, что связано с Каспием, с этим ореолом хлебниковским, и с Персией. Историей ислама я занимался, суфизмом, и всем на свете. Я смотрел, как это все происходит. Это была большая, важная работа. У меня на чердаке два огромных столитровых рюкзака, забитых только распечатками материала к роману. Не говоря уже о том, что огромное количество материала я счел недостойным распечатывания. Роман был написан со второй попытки. Была пять лет назад попытка, я написал страниц двести – и скис. Понял, что не хватает…

…жизненного опыта. И ты пошел в люди. Как Макс Горький.

Смеемся.

 

ПУТЬ В ПИСАТЕЛИ

Скажи, пожалуйста, а думал ли ты в детские годы стать писателем? Как, например, Альфред Кох. Или Петр Авен. Но им отцы не разрешили идти на филфак. На который и ты не пошел, кстати.

– Как это случилось? В детстве я никогда, ни при каких обстоятельствах даже мысли не имел стать писателем. Все детство я читал без конца, причем энциклопедии, как это ни странно. Сначала детскую, потом Большую Советскую. И еще я конструировал двигатели. Самолетные. Я брал специальную тетрадку и там их рисовал. Прорисовывал, как расположены цилиндры, как там топливо приходит, как устроен турбореактивный двигатель. Это меня очень волновало. А еще я любил решать задачи. Началось с того, что папа прочел в моем дневнике сообщение классной руководительницы: «Саша не знает порядок действий в арифметическом выражении». Папа не ругался, он посмотрел на меня и сказал: «В ПТУ пойдешь». В ПТУ я идти не хотел ни при каких обстоятельствах. И потому через полгода поступил в заочную школу при МФТИ. И я начал решать задачи и долго не мог остановиться. Я ждал, когда мне пришлют новые задания, и кидался их решать. Я любил решать, когда засыпал. Эта граница сна и яви… Мозг в состоянии творческой деятельности схож со своим состоянием во сне. Скажем, в «Капитанской дочке» Пушкин описал вещий сон, который снится Гриневу, снится именно «в первосонье», как это состояние назвал Александр Сергеевич. Бывает, что, когда засыпаешь, у тебя возникает некое видение, а в нем – творческий смысл.

Ты там выше упомянул «Анну Каренину». Про которую Лимонов сказал, что роман ни о чем. Сюжета нет, жизни нет. Ну женщина ебется с офицером, а муж недоволен – и дальше что? И нету, по Лимонову, профессии такой – писатель, а надо просто жить интересно и эту свою жизнь описывать один в один.

– Это неэффективный способ писанины. Да, по молодости лет мне, как и Лимонову, казалось, что если ты не пережил всякого разного, если нету у тебя мяса собственной жизни, то не о чем писать. Но в какой-то момент у меня стали получаться вещи, которые работают на предсказание. Я говорю об интуиции – когда ты кусаешь не кусок жизни, а плоть интуиции. Ухватываешь какие-то правильные вещи, которые на самом деле гораздо более реальны, чем реальность. То есть твоя выдумка – она дает такую прибавку к твоей личности. Бродский говорил, что вы начинаете стихотворение одним человеком, а заканчиваете совершенно другим. Вот и я об этом же. И Бродский, естественно, очень нелюбимый писатель для Лимонова – и тут мы имеем два разных взгляда на литературу.

Один из них получил «Нобеля», а другой пока нет.

– Да, кстати. Но я считаю, что оба взгляда имеют право на существование. И потом, всегда ли в этом есть смысл – собирать фактуру, специально изучать жизнь? Вот я в прошлом году проехал с товарищем 7500 километров по России. Мы исколесили Харьковскую область.

Харьков – это не Россия.

– Извини, извини: это была не поездка по России, а заграничное турне. Мой прадед по материнской линии из села Козиевка, что под Харьковом. Мы ездили посмотреть, как там все.

А у меня дедушка тоже из тех мест. Он служил в харьковской чрезвычайке.

– Да?

Так вышло.

– Мы в пути повидали много, поездка была насыщена впечатлениями. Я, естественно, вел дневник. Но когда сел писать…

Ты понял: писать не о чем.

– Да. Я вдруг понял: максимум, что я из этого могу выжать, – это три страницы, которые и вошли в мой следующий роман. Это описание грозы в калмыцкой степи. Чернозем набухает, вылезает на асфальт, вся дорога превращается в такую скользкую змею. Очень жирная, скользкая степная земля. Молнии разлетаются по небу.

То есть ты не чувствуешь, что перед тобой стоит задача ездить на войны, в Африку на охоту, жениться на миллионершах, ловить рыбу с яхты «Пилар»…

– Все меняется. В юности я дико завидовал друзьям, которые сплавлялись на плоту десятиместном по какому-то притоку Лены и за три месяца прошли 937 километров. Они видели брошенные деревни на берегах, видели медведей, которые ловят рыбу на перекатах, но людей не встретили! За три месяца – ни единого человека. Я думал: «Как это здорово, попасть в такую красивую пустоту». А сейчас меня на такое не тянет. Мне уже нужны люди. Такая эволюция. Сейчас меня привлекают путешествия по Европе. Пешком или на велике по Каталонии, по Франции… С рюкзачком.

Я считаю: единственное, что писатель должен, – это все лучше и лучше писать. А больше он никому ничего не должен. Все остальное его не должно трогать вообще

Скажи, а должен ли писатель земли русской болеть за судьбы, идти в народ или на Триумфальную площадь, чтоб его били по башке дубинкой? Должен пить чай с Путиным и наезжать на него: почему в стране не соблюдаются законы и почему у вас все так невысокохудожественно и хуево? И ваши менты почему стреляют людей? Должен ли он писать новую крамолу и слать ее на Запад, как Солж? Или должен говорить: «Отъебитесь от меня и дайте мне тихо сидеть в башне из слоновой кости!»

– У меня очень жесткое убеждение на этот счет. Я считаю: единственное, что писатель должен, – это все лучше и лучше писать. А больше он никому ничего не должен. Все остальное его не должно трогать вообще. Включенность его в социум – дело добровольное, хочет – пусть включается.

Очень важна всегда тема «Русский писатель и водка». Он или пьет, или подшился, или мучится как-то иначе. Расскажи!

– У меня в семье никто никогда не пил. Разве что, помню, мама раз в полгода могла себе позволить пиво. Она край стакана солью еще смазывала. Отца я никогда подшофе не видел. Он никогда не пил и не курил. Но тем не менее я люблю выпить. Что касается напитков, то с возрастом у меня все свелось к красному вину.

Ни запоев у тебя, ни мрака…

– Нет-нет. Мне не надо, я ловлю чертей и без того. Но я очень хорошо понимаю Фолкнера, который практически после каждого романа уходил в очень серьезный запой. Человек, собственно говоря, уходил в отдых – серьезный, долгий и мучительный.

 

ТЕМА НЕ РАСКРЫТА

Вот я сейчас слушал тебя и вдруг понял: персонажи у тебя вяло как-то себя ведут, тема ебли у тебя не раскрыта.

– Это предстоит еще.

Ты пока боишься взяться? Или копишь фактуру? Читаешь по теме и ждешь, когда наберется два рюкзака распечаток? Ездишь в творческие командировки? А помнишь, коллега Куприн поселился в публичном доме, чтоб насобирать фактуры для романа про проституток «Яма»? У тебя тоже такой план? И то сказать, незачем тебе по верховьям Лены мотаться, там не то что блядей – вообще нет людей. Ваще баб нету.

– Что касается фактуры по этой теме, то, думаю, у меня все нормально.

– Что значит нормально? Женился и живешь с одной женой и даже ей не изменяешь?

– Жизнь-то прожита долгая. И молодость была… Фактура накоплена.

А ревность, самоубийство, попытка по крайней мере, убийство соперника?

– Это очень неинтересно. Вот эти психопатического рода вещи мне неинтересны, я считаю, что это какая-то чистая химия. А не настоящие чувства.

То есть у тебя все тут позитивно, жизнерадостно.

– Ну не то чтоб жизнерадостно… Момент любовной одержимости – он замечателен. Меня это дико привлекает. Я сейчас взялся за некую вещь, и там тема одержимости настоящая и совершенно плотская. Доступная многим юношам. И это основная драма в этом романе, за который я взялся и который еще названия не имеет.

Ты созрел, значит.

– Бунин, кстати, писал «Темные аллеи» уже в состоянии достаточно престарелом.

И там все устарело, читать невозможно про эти слюни капающие.

– Как говорил Бродский, наступает выгодный возраст, когда ты смотришь на девушку без прикладного желания на нее взобраться.

Ну тебе еще рано об этом.

– Ну одно дело мочь, а другое дело смотреть неангажированно.

 

ПРОГНОЗ

Вот ты говорил про футурологию, так дай же нам прогноз по развитию мира. Писатель – он же оракул и пророк.

– У меня никогда не было лучшего настроения насчет будущего. Не то чтобы я вижу впереди розовые времена… Я просто был пессимистичен раньше. Лет пять назад я в розовых тонах о русской политической жизни думать не мог. Но теперь иначе.

А что было пять лет назад у нас?

– Депрессивная ситуация была. Почему у меня настроение улучшилось? Оно начало улучшаться с того момента, когда Медведев сказал о преступлениях Сталина. Для меня это было очень важно, потому что у меня много родственников умерло в 1933 году от голода на Ставрополье. Сталина моя бабушка иначе как убийцей не называла. Можно смеяться над словами о модернизации и насчет всего остального, но я почему-то вижу живую заинтересованность, вижу желание Медведева – не знаю про остальную власть…

…понравиться тебе и таким, как ты.

– И слава Богу! Почему нет? Мне нравится, когда мне хотят понравиться. Это симпатично. Я не считаю себя самым плохим человеком в этой стране, понимаешь? И когда власть сигнализирует, что она хочет мне понравиться, настроение у меня поднимается. Кто там из них главней, мне неинтересна эта внутриструктурная параша. Если бы они махнулись местами и мне премьер сигнализировал бы – это было бы тоже замечательно.

Ты думаешь, это все всерьез?

– Я не обнадеживаю себя особенно. То же самое Сколково – это еще один повод для воровства. Как и нанотехнологии. Хоть туда и вкладывается самое лучшее. Но это не так надо делать. Силиконовая долина – это продукт очень долгого периода конкуренции огромного количества серьезных компаний. Когда я жил в Калифорнии, то это было совершенно нормально, когда люди вкладывались в венчурные проекты. Но сколько раз я видел, как через три месяца после удачного стартапа проект сдувался! В той же Силиконовой долине безумные деньги просто ушли в хлябь, в топь. Ушли потому, что лопнули фирмы. Вероятность успеха там не более десяти процентов. А здесь они планируют на ровном месте сделать сплошь успешные проекты. Чушь полная!

Момент любовной одержимости – он замечателен. Меня это дико привлекает

Если мы говорим про ту же Калифорнию – Силиконовую долину ведь не в Малибу строили. Не в обжитом месте, а в стороне, подальше от цивилизации и дорогих гектаров.

– Конечно! Когда Физтех строили, то Долгопрудный был медвежьим углом. Там не было асфальта, и люди там в галошах ходили, и галоши теряли в грязи. Надо строить в глуши, чтоб народ не отвлекался. И самое удивительное я тебе скажу: бессмысленно строить научные центры и при этом не вкладываться в образование. Бес-смыс-лен-но. Вот как был устроен наш Физтех? У нас там были базовые кафедры, мы там учились, учились и буквально с первого курса знали, где будем работать, в каком именно академическом институте будем применять знания. А где Сколково будет брать людей? Покупать за границей? Это глупость. Надо рубить туннель с двух концов. Не будет образования – ничего хорошего в нашей стране не будет. А где сейчас учиться? Почему у нас до сих пор нет ни одного частного университета? Почему нет предпринимательства в области образования и медицины? Это ненормально. Сколково не решит ничего.

Какие у тебя еще мысли о будущем?

– Меня больше волнует настоящее. Я убежден, что мы должны жить очень сильно настоящим, наше будущее – это настоящее. Нельзя себя закладывать на будущее и на него рассчитывать. Правильное состояние натуры – это когда человек может наслаждаться настоящим, получать от него удовольствие. Это на самом деле довольно трудное дело. Но мне кажется, что нужно себя вытягивать именно на такое мироощущение.

Ты же себя вытянул.

– Ну да.

Ладно, в политике ты видишь позитив. А если шире взять? Какой будет Россия, Европа через десять или двадцать лет, каким будет мир? Что случится с ним?

– Я убежден, что если говорить с точки зрения конца времен, то XXвек был веком Апокалипсиса. В этом веке появился такой двухголовый антихрист в виде Гитлера-Сталина…

И еще же были американцы, которые применили ядерное оружие против мирного населения.

– Двадцатый век – это был сплошной ужас. И степень взрослости цивилизации в том, чтобы этот ужас осознать и отработать его осознанием – осознанием того, что такое был XXвек. Он не должен повториться, и это важно понимать. Нужно выработать корректное отношение к XXвеку. А что будет через десять или двадцать лет? Про это я знаю только, что неостановимы будут технологии. Появятся совершенно немыслимые – пока что – вещи, которые предсказать совершенно невозможно.

Например, частные летающие тарелки.

– Ну что-нибудь в этом духе. Или произойдет деградация человека до состояния искусственного интеллекта.

Или продолжится человечество на тех, кто живет на дереве…

– И тех, кто на околоземной орбите. Я бы желал, чтобы третий мир перестал был третьим, а стал вторым.

А может, он будет уничтожен. А что будет с мусульманской экспансией?

– Думаю, что так или иначе произойдет отчетливая реформа ислама, хоть это кажется невероятным. Проблема экспансии ислама – это проблема бесплодия западной цивилизации. И пока западная цивилизация не возымеет в себе силу…

А может и не возыметь. Некоторые цивилизации успешно развалились.

– Я вот что на это скажу. В 1900 году Владимир Соловьев написал книжку «Три разговора», и там есть «Повесть об антихристе». В ней в очень живом ключе разбираются ситуации с разными экспансиями. Кончается все вторым пришествием Христа, которого евреи признают подлинным мессией. Силы зла проваливаются в огромную трещину, которая проходит вдоль Мертвого моря, и на земле строится царство Божие. Мне очень нравится думать про это.

 

СИЛА ЛЮБВИ

Может, центральная история из твоей жизни – это история с женой и ухаживанием. Это было одной из причин возвращения? Или вовсе главной? Расскажи.

– Я познакомился с ней на Физтехе. На первом курсе. Но там была такая масса ухажеров! И она была еще на курс меня старше. И факультеты разные: она с ФУПМа, а я с ФОПФа. Она все время тусовалась на ФОПФе. Еще в институте замуж вышла. Девиц на курсе в Физтехе ну пять максимум. Но недостаток девушек компенсировался: мы перед дискотеками посылали делегатов в Плехановское или в Институт культуры, где изобилие девиц было.

Как же, как же, и я туда, в Институт культуры, ездил на культурный отдых. Автобус 368-й шел на Левобережную с «Речного вокзала».

– Да-да! Как ты все помнишь!

Ну. А ты, получается, не то чтобы ухаживал, а больше облизывался.

– Да, это правда. Так это называется. Вздыхал, как говорится.

А ты был не доминирующий там самец?

– Я не жаловался на отсутствие личной жизни… Во-первых, мы тогда все сильно стройнее были, хотя и сейчас не жалуюсь, а тогда тем более. Компания у нас была довольно бойкая, искрометная; теперь кто в Бостоне, а кто в Чикаго. Мы не жаловались на нехватку женского внимания. Иногда из соседних комнат приходили: «Мужики, будьте людьми, поделитесь бабами». Ну мы делились, делегировали парочку девчонок. Но в целом на Физтехе не было откровенного студенческого блядства. У нас было очень рыцарское отношение к дамам. А потом я уехал в Израиль, потом в Америку…

Не воевал там? На Ближнем Востоке?

– Нет. Я там учился. Год. Я наезжал сюда, я скучал, очень скучал. В Америке я не успел толком ничего полюбить. Все девушки, которые у меня в Америке были, – это был лингвистический кабинет. Для языка, а другой пользы с них не было. Бабы – такое дело! Хочешь, не хочешь, а заговоришь. И вот я маялся, катался туда-сюда… Тем временем моя будущая жена развелась. Она ответила мне взаимностью в 1997-м, а поженились мы в 2000-м. У нас уже двое детей. Видишь, как получилось? Я прошел путь тяжелого естественного отбора.

То же самое Сколково – это еще один повод для воровства. Как и нанотехнологии. Хоть туда и вкладывается самое лучшее

Чем она занималась?

– Она всю жизнь работала в фирме ABBY Software House, это лучшая в России IT-компания. Там физтеховская команда в основном. Жена занимается дизайном всех обложек и коробок. Она отказалась ехать в Америку, и мне пришлось тут остаться.

Скажешь, это главная причина?

– Да.

Ладно тебе!

– Точно.

Я потрясен.

– Ну вот так вот. Меня увлекало что? Моя личная жизнь. И плюс литература. Я этими двумя вещами занимался и не замечал больше ничего вокруг.

 

ДУХОВНОСТЬ В ХОРОШЕМ СМЫСЛЕ СЛОВА

Ну и точно, довольно глупо быть писателем земли русской, а жить за границей. В Штатах тем более.

– Совершеннейшая глупость, конечно.

Ладно Бунин – хер с ним.

– Ну Бунин уехал с ненавистью, «Окаянные дни». И, кроме того, он уехал сложившимся писателем. А я был только в начале пути. Для меня это все было важно – приехать и жить здесь.

Ты, значит, эксперт по теме «пора валить или нет»? Вот была передача недавно на НТВ про это. Чечня, таджики, грязный воздух и прочее – ничего, типа, хорошего в России. Так что, валить? По крайней мере детей в Лондон отправить на учебу для начала?

– Давай лучше я тебе про русскую провинцию расскажу. Волей-неволей я ее наблюдаю в течение последних десяти лет. Восемь лет назад в Тарусе (я там тогда дачу купил как раз) не было уличного освещения. Как садилось солнце, вместо города – просто зияющая дыра. И не было асфальта практически нигде, дорога от Серпухова до Тарусы – просто какая-то катастрофа. Это касается и более удаленных, чем Таруса, мест. Я хочу сказать, что Москва сейчас и Москва десять лет назад – это наследуемые сущности. А в провинции я наблюдаю реальные изменения. Тула сейчас и Тула десять лет назад – это вещи несопоставимые. И Таруса тоже. Там лучшее кардиологическое отделение в области.

То есть Россия встает с колен.

– Давно она уже встала. Тем более что встать с колен – это вопрос сознания. Медленно и сложно, но постепенно жизнь в стране, на мой взгляд, улучшается. Конечно, изменения могли идти хотя бы в два раза быстрее, но тем не менее хорошо, что хоть что-то есть.

Значит, тебе смешны разговоры насчет того, что надо валить? Скажи как эксперт.

– Скажу. Как эксперт. Я очень хочу, чтобы здесь все изменилось к лучшему. Я хочу, чтобы произошли какие-то волевые усилия по управлению финансовыми потоками, чтоб эти потоки пошли в систему образования. Вот жестко я мечтаю об этом.

Но твое пожелание не является руководством к действию.

– Я это понимаю. Про себя скажу, что я живу тут, я вернулся. Послать детей учиться за границу? У меня не хватит никогда денег на это. Я мечтаю, чтобы здесь появились частные университеты. Они должны работать рука об руку с фирмами, которые будут принимать этих выпускников. Еще раз скажу о главном. На моих глазах в окрестностях Тарусы восстановили две церкви. Огромная работа проделана. Собор Петра и Павла стройно стоит в Тарусе на высоком берегу – так взгляд притягивает! Очень красиво. Я знаю потрясающих священников, потрясающих раввинов, верующих евреев и верующих православных – это люди, которые живут верой, у них душа красивая. И что касается веры: я убежден, что все будет прекрасно. Я вижу реально и отчетливо духовное возрождение. Я знаю изнутри общины – и еврейские, и православные, – которые просто полны духа и силы…

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Иличевский Александр Викторович. Родился 25 ноября 1970 года в Сумгаите (Азербайджанская ССР). Русский поэт, прозаик, лауреат премии «Русский Букер» 2007 г. В 1985–1987 гг. учился в Физико-математической школе имени Колмогорова при МГУ. В 1993 г. окончил факультет общей и прикладной физики Московского физико-технического института по специальности «теоретическая физика». В 1991–1998 гг. занимался научной работой в Израиле и Калифорнии. С 1998 г. снова в Москве.

Роман «Матисс» – лауреат премии «Русский Букер» сезона 2007 г.

Финалист национальной литературной премии «Большая книга» 2008 г. – сборник «Пение известняка».

Финалист национальной литературной премии «Большая книга» 2010 г. – роман «Перс».


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое