Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Путешествие/приключения

Автостопом по мусульманским странам. Записки бесстрашной девушки

Автостопом по мусульманским странам. Записки бесстрашной девушки

Тэги:

В этой рубрике мы пишем, а вы читаете всякие «записки путешественников». Но довольно редко сюда попадают записки тех, кто, пренебрегая поездами, самолетами, гостиницами и рейсовыми автобусами, перемещается по свету пешком или автостопом. То есть вообще без денег. Тем более – если автостопом – по арабским странам. Мусульмане же! Арабы же! Бедуины! Страшно! Записки такой вот смелой девчонки мы и публикуем в февральском номере, причем это лишь отрывки из довольно большого текста, который Таня Мазепина написала по итогам своего путешествия.

 

ТУРЦИЯ. ПАРОМ

Раннее утро, паром только что привез меня из русского Сочи в турецкий Трабзон. Пять дней я просидела в Сочи в ожидании этого парома, который, как и все, праздновал Новый год. И каждый день приходилось расстраиваться заново – на мой звонок в порт мне неизменно отвечали: «Сегодня рейса не будет. Звоните завтра».

И вот я наконец на пароме, но почти уверена, что родная земля меня не отпустит, она привязала меня к себе, так же как и этот корабль, канатом, и желанные минареты в том другом мире останутся только миражом.

Но,проснувшись утром, я вышла на палубу, с удовольствием вдыхая сырой морской воздух, а тот, другой, мир меня уже ждал. Горизонт расступился – впереди лежала турецкая земля.

Диярбакыр – столица Курдистана, но так назвать эту часть Турции не позволит ни один турок.

Во всей Турции Курдистан известен как край бандитов и террористов. Но я-то знаю, что это не так. Два года назад с друзьями я уже здесь побывала.

Намного больше меня тревожат сами турки. Слишком много нелестных отзывов приходилось слышать о поведении турецких водителей по отношению к одиноким девушкам. Хотя в основном о тех водителях, которые работают в России.

Сирия

Фото: druidabruxux/www.flickr.com

 

МАШИНА №1

Наконец я выбралась из довольно большого Трабзона и теперь шагаю вдоль дороги. Еще не завтракала, но и не хочется, надо бы посмотреть карту – неохота, подумать, как поймать машину – зачем? Хочется идти и идти. Мне так хорошо, что решаю: «Не буду сегодня ехать». Да и нелегко это – взять и поднять руку навстречу машине, заговорить с водителем непонятно на каком языке. Несколько турецких слов есть у меня в блокноте, но не в этом же дело.

Впереди тормозит большой грузовик с прицепом. Дверка открывается, и лет сорока турок с черными усами что-то спрашивает у меня на турецком.

– Эрзурум, Диярбакыр.

Он призывно машет рукой.

В кабине водителей двое. Тот, который меня звал, пересел на спальник – место в задней части кабины, где водители спят. Другой, лет шестидесяти, с седыми усами и трехдневной щетиной, за рулем. Машина трогается, немного покачиваясь. Смотрю сверху на дорогу, кажется, я продолжаю идти, меня просто взяли на руки.

И водители спокойно продолжают путь, будто в их машине и не появилась молодая иностранка с большим рюкзаком. Куда она идет? Зачем? Не из-за корысти, которой я опасаюсь, даже не из-за интереса, как обычно бывает, они меня взяли, а просто потому, что зачем человеку идти пешком, когда можно его подвезти. Действительно, все очень просто. Знаете, иногда ты ешь, и тебе кажется, что вкуснее еды ты никогда раньше не пробовал. Наверное, так бывает, когда ты по-настоящему проголодаешься. А может, когда еда самая простая и настоящая, например сыр, теплый хлеб, оливки. А может, когда ты разделяешь эту еду с людьми, которых встретил полчаса назад, а почему-то чувствуешь, что нет сейчас никого дороже, чем они.

Сирия

Фото: druidabruxux/www.flickr.com

 

МАШИНА №2

Уже в темноте усатые водители привезли меня в Эрзурум. Жалобно складывая брови, просили ни в коем случае не ехать в Диярбакыр автостопом, даже высадили специально на автовокзале. А я упрямо ушла в конец города и теперь стою на обочине дороги и безудержно и безрезультатно поднимаю руку. Поднимать-то особо и некому. Никто почему-то не хочет на ночь глядя ехать в край бандитов и террористов. Никто, кроме меня.

Наконец тормозит легковая машина. Фуф-ф, сегодня уже буду в Диярбакыре. Мне ведь нужно торопиться, моя главная цель – это Иордания и Египет, а Турцию и Сирию нужно проскочить как можно быстрее. Обрадованная удачей, сажусь. Водитель, турок лет двадцати пяти, довольно быстро понимает, что никакой другой фразы, кроме «Бэн гидийорум Диярбакыр» – «Я еду в Диярбакыр» он от меня не услышит, заводит машину и… разворачивается обратно в Эрзурум. Да-а, в Диярбакыре я сегодня не буду.

Довольно часто в путешествии бывает, что какой-нибудь местный житель предлагает помочь, долго-долго тебя расспрашивает, а потом, удовлетворив свое любопытство, обнаруживает, что помочь ему в общем-то и нечем.

Уже минут двадцать парень пытается понять, зачем я еду в Диярбакыр, почему одна, каким образом. Скоро он заставит меня заговорить по-турецки. Действительно, с помощью блокнота обучение идет крайне интенсивно. Но раз пять у меня уже возникала мысль нажать наконец на ручку двери и заняться делом – стопить машины, а не болтать. «И зачем ему это? Такой настырный! Если в Диярбакыр он все равно не едет… Интересно пообщаться с иностранкой?» Времени катастрофически жалко, сегодня я должна быть в Диярбакыре. Наконец парень нашел выход, кому-то звонит, передает трубку мне, слышу голос мужчины, говорящего по-русски:

– Здравствуйте! Куда вы едете?

– Сначала в Диярбакыр, потом в Сирию.

– Одна?

– Одна, – вздыхаю я и втягиваю голову в плечи.

– А какая цель вашей поездки?

– А вы что, из полиции?

– Нет-нет…

Трубка оказывается в руках турка, он внимательно слушает своего русского друга; снова кидаю взгляд на ручку двери, перевожу на турка. И вдруг вижу серьезные, даже немного грустные глаза искренне переживающего человека. Забываю о двери… Что этим парнем руководит? Почему он до сих пор не махнул на меня рукой?

Одна из них вдруг сняла с пальца перстень – черепашку с усыпанным драгоценными камнями панцирем. Надела на мне на палец, несмотря на мое сопротивление

Трубка снова у меня в руках.

– Он… человек, который вас взял, – говорит переводчик, – приглашает вас к себе домой на ужин.

– А потом он снова привезет меня сюда? Мне будет еще труднее уехать.

– Нет, он приглашает вас переночевать у него. Завтра он привезет вас на дорогу, если вы хотите.

– Хорошо, – сдаюсь я.

Турок мгновенно заводит машину. Мы наконец знакомимся, его зовут Нурула. Прежде чем тронуться, он поворачивается ко мне со словами:

– Мама, баба.

«Баба» по-турецки значит «папа».

Показывает на палец, сообщая, что женат. Все – чтобы рассеять мои опасения и страхи.

Сирия

Фото: Gioacchino Zimmerhofer/www.flickr.com

 

ДОМ НУРУЛЫ И ВОЛОС ПРОРОКА

По пути домой Нурула подобрал из антикварного магазина своего старшего брата Ахмеда.

Женщины хлопочут, в несколько рук помогают мне снять рюкзак. Расшнуровываю ботинки, краем глаза оглядываюсь вокруг – конца огромной квартиры не видно. Меня же разглядывают не стесняясь, в упор. Провожают куда-то по коридору. Наконец гостиная. Со мной входит Нурула, а женщины остаются за порогом. В гостиной, искусно и со вкусом обставленной, с диванами и креслами на изящных позолоченных ножках, столом из темного дерева и ярко-желтыми стенами, сидят трое мужчин. Самый старший лет пятидесяти пяти, другой лет сорока, третий совсем молодой.

– Здравствуйте, – аккуратно обращается ко мне по-русски самый молодой.

Удивленно оборачиваюсь на голос:

– Здравствуйте! Это я с вами говорила по телефону? Вы русский?

– Да. Но я из Дагестана. Я учусь здесь. А вы куда направляетесь?

Наконец я могу все толком объяснить.

Нурула что-то хочет мне показать и подзывает к застекленному шкафчику. Внутри – четырехугольный черный сверток в бархатной, расписанной арабской вязью материи.

– Это волос пророка Мухаммеда, – переводит Рамазан.

Нурула открывает дверцу, но старший из мужчин останавливает его.

– Они не могут вам его показать, – объясняет дагестанец. – Они открывают его только по большим праздникам.

Осторожно, несмело женщины расспрашивали, почему я еду одна, неужели нет мужа, брата, отца. Я, как могла, объясняла, что в дороге легко можно обойтись без них. Добавлять, что так даже легче и интереснее, не стала.

Наконец в один момент нашего теплого, искреннего общения, когда уже с трудом верилось, что мы видимся впервые, и я не являюсь членом их семьи, пришел старший брат и сказал, что их духовный учитель, которому они только что звонили, разрешил показать мне волос пророка.

Дом словно охватил ураган. Женщины засуетились, Рамазан встал, выслушивая разъяснения о предстоящем мероприятии. Пока слушал, машинально вытащил из кармана вязаную белую шапочку, надел.

Женщины, в распоряжение которых я, к нашей общей радости, попала, дали мне юбку вместо моих штанов, повязали правильно платок. Одна из них вдруг сняла с пальца перстень – черепашку с усыпанным драгоценными камнями панцирем. Надела на мне на палец, несмотря на мое сопротивление.

Слишком необычные события происходят в его доме – настоящая живая иностранка: он сидит с дымящейся сигаретой в руках, улыбается усами, у него сегодня праздник

Двое братьев принялись разворачивать сверток. За бархатным покрывалом скрывался пестрый платок, под которым был еще один, и еще… Кажется, что всего их было не меньше ста. Я не боялась рассмеяться, потому что на лице уже была улыбка радости. Счастьем светились лица и всех присутствующих.

Наконец платки закончились, начались шкатулки: большая, в ней поменьше, еще меньше. И вот стеклянная колба с несколькими черными волосками из бороды пророка Мухаммеда.

Старший брат взял ее, поднял вверх, затем поднес к сыну и провел ею по его бровям. Поймал шныряющую между взрослыми девочку – дочь среднего брата – провел и ей. Папа что-то сказал, и старший брат повернулся ко мне, я послушно наклонила голову, колба осторожно коснулась моего лба, бровей.

Египет

Фото: yuge/www.flickr.com

 

СИРИЯ. ДОМ САЛИМА

Салим привез меня в дом своего старшего брата. Навстречу вышла вся семья. Христиан сразу можно узнать по двум признакам: женщины с непокрытой головой – непривычно для глаз выделяются черные пышные волосы, и второй признак – за ужином предлагают вино, что еще более непривычно для арабской страны. Но до ужина пока далеко, я попросила помыть руки, и вокруг меня образовался смерч из женской половины семейства. Кто-то подготавливал ванную, кто-то уже завладел моей светло-голубой, а теперь местами темно-коричневой курткой. Мне выдали шампунь, мыло, полотенце. Женщины что-то непрерывно говорят по-арабски, улыбаются, легонько прикасаются к моим рукам повыше локтя…

Дверь в ванную закрылась. Я даже и не надеялась, что мыться буду в одиночестве.

 

***

Передо мной снова большой жестяной поднос, весь заставленный блюдами. Все это я должна съесть. Но пока не могу проглотить и кусочек. Утоляю голод окружающих, терпеливо отвечая на сыплющиеся со всех сторон вопросы.

По-английски говорит младшая, восемнадцатилетняя, дочь – Ханоуф. Не успела я ответить на один вопрос, как она уже поворачивается с другим:

– Когда ты едешь дальше?

– Завтра.

– Нет, – бескомпромиссно заявляет она. – Завтра ты будешь у нас.

– Да?.. – я немного подумала. – Ну хорошо.

 

***

Папа сидит на диване с дымящейся сигаретой в руке. У него черные, чуть с проседью, волосы и черные усы, которые ему очень идут. Он уже забыл про сигарету, улыбаясь усами, поглядывает время от времени на меня, что-то просит перевести проснувшуюся еще не до конца Ханоуф. Он, наверное, даже не пошел сегодня на работу. Слишком необычные события происходят в его доме – настоящая живая иностранка: он сидит с дымящейся сигаретой в руках, улыбается усами, у него сегодня праздник.

Мама проявляет свою радость более деятельно. Появился поднос с едой, большие круглые лепешки она кладет подогревать на печку-буржуйку, которая стоит в центре комнаты. Пять минут – и мне протягивают теплый хлеб с печи... Пододвигают тарелочки с жареными яйцами, простоквашей, хумусом – блюдом из толченого гороха. Внимательно следят, чтобы я съела побольше. Да и просто внимательно за мной следят две пары теплых ласковых глаз.

Как ни хотелось родителям с нами не расставаться, но мы с Ханоуф все же идем осматривать окрестности.

Иначе, как христианской, эту деревню не назовешь. Православные и католики живут здесь вместе, ничем, кроме традиции, себя не отличая. «Моя» семья, в которую меня привез Салим – католики.

На улице мы с Ханоуф сразу двинулись в сторону церкви. Днем открыта только православная. Прошли совсем чуть-чуть. Сама бы я даже не догадалась, что это храм. Нет куполов, но есть колокольня – в виде небольшой квадратной башни. И вообще, все здание, скорее, похоже на высокий прямоугольный дом.

Вошли, перекрестились, каждая по-своему: Ханоуф слева направо, я справа налево.

Внутри тоже необычно – ряды скамеек, как в католическом храме, нет позолоты, не очень много икон. Но в образах я узнаю знакомых святых.

– Хочешь, зайдем к священнику? – спросила Ханоуф на улице, указывая на дом рядом с церковью.

– Не-е-ет, – постеснялась я.

– Все, нужно возвращаться, – сообщает вдруг Ханоуф, хотя деревенская улица благополучно продолжается дальше.

– Почему?

– Наша деревня закончилась.

– А что дальше?

– Мусульмане.

– Давай сходим.

– Нет! – испуганно протестует Ханоуф.

– Почему?

– Я никогда не ходила туда одна. Без мужчин.

– А чего бояться?

– Подожди, – соглашается девушка и делает несколько шагов к толпившимся около мастерской арабам еще на нашей, христианской, стороне. От кучки отделяется высокий широкоплечий парень.

– Это мой кузен, – представляет его Ханоуф. – Он пойдет с нами.

Парень смущенно улыбается.

– У тебя нет друзей среди мусульман? – спрашиваю Ханоуф.

– Нет.

– А в школе у вас нет мусульман?

– У нас разные школы: у них в деревне своя, у нас – своя.

– А бывает так, чтобы христианка вышла замуж за мусульманина?

– Нет! Никогда!

У Ханоуф две старшие сестры и младший брат. У Салима – парня, который привез меня сюда, – уже три ребенка, хотя его жене нет и тридцати лет. У папы Ханоуф с десяток братьев и сестер… Для большой семьи нужен большой дом, поэтому дома в этой деревне по мере необходимости умеют увеличиваться в размерах. На крыше каждого из домов торчат бетонные столбы-сваи. Когда сын приведет в дом жену, и им потребуется место для жизни, из этих свай вырастет еще один этаж. И разъезжаться никуда не надо, можно остаться вместе: одной большой семьей в одном большом доме.

Количество домов, в которые мы зашли, гуляя по деревне Ханоуф, сосчитать невозможно. Тетя, дедушка, двоюродная сестра, лучшая школьная подруга… В каждом доме меня хотели накормить, уговаривали хотя бы на чай, мандарины, печенье. А еще у Ханоуф столько родственников, что, в какой бы части поселка мы не находились, достаточно повернуть голову, чтобы услышать от нее «а вон идет (стоит, едет, бежит...) мой двоюродный брат (или сестра)». Даже когда ты выходишь из дома, все равно остаешься в своей семье, ее члены окружают тебя со всех сторон. Все вокруг родные.

Египет

Фото: Cosmin Ilie/www.flickr.com

 

ИОРДАНИЯ. ТАМОЖНЯ

Просторное светлое здание иорданской таможни блестит комфортом и чистотой. Я подаю паспорт, таможенник не может сдержать улыбку, несмотря на заметные прорехи в своих зубах.

– Первый раз в Иордании? – чуть не смеясь от ликования, спрашивает он.

– Да.

– Отлично! Добро пожаловать. Хотите чая?

Впервые два года назад меня шокировали таким предложением на сирийской границе. Там даже не предлагали, а сразу принесли. Почему бы, пока будут штамповать паспорта, не выпить в кабинете начальника по рюмочке (именно из них здесь традиционно пьют) сладкого горячего чая? Даже если этот кабинет с изрядно потертым временем диваном и запыленным полом. Таможня Иордании другая, но чай предлагают неизменно.

К зданию таможни подъезжают огромные блестящие джипы. Из них не спеша выходят иорданцы. Уже потом я узнаю, что это даже не арабы, а бедуины – другая национальность: более темный цвет кожи, более крупные черты лица.

Белые платья до самых пят, на голове красные клетчатые платки. Неспешные движения, полные собственного достоинства.

Иордания довольно богатая страна. И хоть я не раз слышала о ней самые положительные отзывы, сами собой возникают мысли: «А вдруг люди здесь не такие гостеприимные? Вдруг даже не будут подвозить?..»

В Египте запрещено останавливаться на ночлег у местных жителей. Последним, соответственно, запрещено приглашать к себе на постой иностранцев

С паспортом в руках иду по направлению к последнему таможенному кордону. Осталось показать въездной штамп, и я наконец в Иордании – стране, где ни разу еще не была.

Пограничники заметили меня издалека. Внимательно следят за моим приближением, из будки, видимо по зову коллег, выходит подкрепление.

Безупречно сидящая военная форма, береты игриво заломлены набок, почти у всех аккуратно подстриженные усы.

– Ас-саляму алейкум, ва рахмату Ллахи, ва баракяту! – Мир вам, милость и благословение Господа! – громко здороваюсь я.

– Ва-алейкум ассалям, – отвечают они, собрав от недоумения лбы в складки.

Еще бы, ведь белых мистеров и миссис им приходится видеть исключительно в высоких туристических автобусах, в сопровождении гида и переводчика. Но чтобы пешком! Девушка! Одна!

Демонстрирую паспорт и уже собираюсь двинуться дальше.

– Куда вы?! – останавливает меня один из пограничников.

– В Амман.

– А где ваш автобус?

– Мафи. Ана маши. – Нету. Я пешком, – отвечаю на арабском.

– Маши? One hundred kilometers! – Пешком? Сто километров!

– Тамам. – Хорошо.

Это мне «тамам», а они беспомощно хлопают глазами, и я решаю над ними сжалиться:

– Швае-швае маши, сейяра. – Чуть-чуть пешком, потом машина.

С плеч бедных пограничников сваливается гора, они счастливо выпрямляются, оживают:

– Тогда подождите, мы сейчас поймаем вам машину.

– Но мне не нужно такси. Мне нужна машина без денег.

– Хорошо, хорошо, – пограничники согласны на все, лишь бы не отпускать меня пешком…

Египет

Фото: Eric Lafforgue/www.flickr.com

 

ИОРДАНИЯ. ДОМ ДЖОЗЕФА

Наконец меня зовут к высокому черному джипу. Тепло прощаюсь с пограничниками.

Внутри джипа трое взрослых арабов, правда, третий довольно скоро нас покидает. Остаются водитель с большой густой бородой – это и в Иордании, и в Сирии большая редкость – и араб-бизнесмен на переднем сиденье. В белой рубашке, кожаном пиджаке, в очках. У него звонит телефон, и он отвечает на идеальном английском.

– Извините, что меня к вам посадили, – аккуратно обращаюсь к нему.

– Ничего. Все нормально, – отвечает он и снова поворачивается к лобовому стеклу.

Какое-то время спустя он все же ненавязчиво, но и не особо заинтересованно расспрашивает меня, откуда и куда я направляюсь. Потом снова безразлично замолкает.

Мы въезжаем в Амман. Сумерки, в которые погружается город, наводят меня на такие же тусклые мысли: «Приезжать в незнакомый город вечером… где и днем-то ночлег не сыщешь… Да еще в машине, в которую подсадили пограничники, а не сама остановилась...»

– Где вас высадить? – словно услышав мои размышления, спрашивает бизнесмен. – Где вы будете ночевать?

– В палатке. Только мне нужно найти парк. Вы не знаете такого места?

– Знаю, – реагирует араб, как будто каждый день какой-нибудь иностранец спрашивает у него про парк, – здесь недалеко есть. Я покажу.

И вот, невзирая на мои уверения, что мне достаточно только указать направление, араб, отпустив водителя, со всеми своими дипломатами и ноутбуками идет меня провожать.

– Я бы мог пригласить вас к себе домой…– негромко и несмело по дороге в парк предлагает он.

– Нет, спасибо, – отказываюсь, легко рассмотрев в предложении исключительно вежливость.

На входных воротах нас встречает замок.

– Ну ничего. Поищу другой вход, спасибо, – тороплюсь попрощаться с бизнесменом и так изрядно потратившим на меня время.

– Вы, если хотите, можете переночевать у меня дома, – неожиданно снова предлагает он.

Молчу, пытаясь разгадать причину предложения.

– Поужинаете, примите душ, – добавляет бизнесмен. – Если хотите…

– Я-то, конечно, хочу, но ведь это будет проблемой для вас.

– Для меня никаких проблем.

– Точно?

– Абсолютно.

– Ну тогда я с радостью, – отвечаю действительной радостью на лице, которую никак не удается скрыть.

– Тогда нам нужно такси.

Оставили вещи дома и на машине Джозефа, именно так звали араба, отправились за ужином – жареной картошкой с курицей и овощами, с пепси. Он не позволил мне расплатиться.

Оказывается, Джозеф из Ливана, в Аммане он только работает, компания снимает для него и его семьи квартиру.

Уже без тени безразличия, наоборот, с искренним вниманием, Джозеф расспрашивает меня о России, о странах, где мне удалось побывать.

Потом выделил мне отдельную комнату и даже собственноручно застелил диван, несмотря на мои уверения, что я сама… Но, будто доставляя себе удовольствие, он придумывал, что бы еще для меня сделать. Как ребенок, который только что овладел новым умением и никак не мог насладиться им и прекратить. Так много удовольствия оно ему приносило.

Египет

Фото: Eric Lafforgue/www.flickr.com

 

АКАБА. ДОМ ХАЛИЛЯ

Шагаю в самом центре широкого бульвара. Под деревьями на лавочках за столиками пристроились иорданцы с семьями и друзьями. Они не обращают на меня внимания, слишком часто туристы попадаются им на глаза, Акаба – известный международный курорт. Магазины, рестораны, отели, улицы пестрят зелеными такси. Трудно встретить в таком городе друга.

Мне всего-навсего нужен офис, в котором я получу бесплатную визу, так как приехала в свободную экономическую зону. А после торопливо отсюда сбегу.

На углу у сувенирного магазина стол, как угощеньем, заставлен бутылочками с разноцветным песком. За ним – молодой торговец в черных очках. Он и сейчас искусно высыпает в бутылке сиреневые горы, коричневых верблюдов, оранжевые облака.

За эти горы, верблюдов и облака мгновенно зацепилось мое внимание, не позволив сдвинуться дальше ни на шаг.

– Здравствуйте! – радушно и громко приветствует по-английски парень, заметив, как ловко я попалась на крючок. Несложно рассмотреть, как я отражаюсь в темных стеклах его очков потенциальным покупателем.

– Откуда вы?

– Из России.

– О! Россия, Москва! Вы можете поставить свой рюкзак рядом, присесть и посмотреть.

– Нет-нет. Я сейчас пойду. Только минутку, – наивно отнекиваюсь, а сама не могу отвести глаз от этого сыплющегося в бутылочку чудесного песка.

– Вы одна?

– Одна.

– Все-таки снимите рюкзак.

Сдаюсь, присаживаюсь у столика, во все глаза наблюдая за работой иорданца. Он, довольный моим вниманием, продолжает окутывать меня сетью стандартных вопросов: откуда, куда и как.

Минута, две, три… И вот уже не я, а он, сняв очки, во все глаза на меня смотрит. Я просто рассказала, откуда, куда, а главное, как, я направляюсь.

– Не могу поверить… Хотите чаю? Я угощаю, – спешит предупредить торговец. – Меня зовут Ибрахим. А вас?

Он зовет помощника, чтобы тот принес чай, и снова торопливо переводит на меня глаза, в которых я вижу уже совсем другое свое отражение.

– Почему на вас платок?

– Ваши женщины носят платок, и я из уважения к традиции…

Неизменно, как бывает в мусульманских странах, заговорили о религии. Ибрахим убежден в абсолютной истинности ислама, но на мой вопрос «И ты совершаешь намаз?» неуверенным и нетвердым голосом отвечает:

– Нет.

Он не может объяснить, почему. Мы продолжаем увлеченно беседовать. И тут неторопливой надменной походкой к столу Ибрахима приближается молодой, лет двадцати семи, араб. Подчеркнуто европейский вид: голубые джинсы, черная кофта с капюшоном, синяя бейсболка, очки. Толстая золотая цепочка блестит, кажется, только чтобы привлечь внимание к загорелой темно-коричневой шее. Искоса и безразлично взглядывает на меня, здоровается с Ибрахимом, который с восторгом начинает рассказывать этому парню обо мне, о нашем разговоре. Парня зовут Халиль. Услышав, что речь об исламе, он тут же подсаживается. Отлично владея английским, неожиданно откровенно начинает рассказывать о том, что значит для него религия, что он изучал Коран, размышлял над тем, что там сказано. Не отрываясь, смотрит на меня, словно хочет глазами удержать и боится, что, если потеряет из виду, я исчезну, как мираж в пустыне, и он не успеет сказать всего…

На меня, одинокую иностранку с рюкзаком, в полвторого ночи вылезающую из машины скорой помощи, как ночные бабочки на фару, слетаются взгляды постовых полицейских

– И ты соблюдаешь все, что предписывает Коран? Ты молишься? – с надеждой спрашиваю я.

Словно вторя Ибрахиму, Халиль отвечает:

– Нет.

– Почему?

Он опускает голову, но вдруг поднимает на меня глаза, словно не он, а я должна ответить.

– Я не знаю, – говорит он. – Я чувствую, что чем больше не молюсь, тем сильнее отдаляюсь от моего Бога, но ничего не могу поделать…

И тут он снова взглядывает на меня:

– Не понимаю, почему я все это тебе говорю. Мне кажется, что мы знакомы несколько лет. Я никогда никому этого не говорил.

Чувствую, как жаром наливаются щеки, оглядываюсь на Ибрахима, словно в нем спасение, и вдруг вспоминаю:

– Мне нужно в офис.

– У меня машина, – подхватывается Халиль.

– Да, но Ибрахим сказал, здесь недалеко.

– А у меня все равно машина.

Магазины, рестораны, отели мелькают теперь в окошке автомобиля. В офисе мне сказали приходить завтра. И теперь мы едем домой. Я все-таки буду ночевать в этом городе, родители Халиля уехали в Англию, дома сестра и братья.

– А сколько у тебя братьев и сестер?

– Всего, вместе со мной, десять.

– Десять! У вас у всех одна мама?

– Да. Мой папа женился, когда ему было тридцать лет, последнего ребенка мама родила, когда ему исполнилось сорок.

Большой дом в беспорядке, который могут устроить только двадцати- и тридцатилетние сыновья, когда родители уехали в отпуск. Одна сестра справиться с этим хаосом не в силах, тем более что она живет где-то в другом месте, а к братьям приезжает готовить еду.

Она как раз этим и занималась, когда мы с Халилем вошли. Ей тоже около двадцати, у нее красивые черты лица. Она очень тепло меня встретила и, несмотря на все уговоры, не позволила себе помогать.

Мы садимся ужинать. Халиль знакомит меня с младшим братом, Суфьяном. Сестра громко кого-то зовет. В комнату входит другой брат Халиля.

Первое, что я в нем заметила, были огромные руки с накачанными мышцами. «Ну и ну! Зачем ему такие?» – недоуменно подумала я.

– Это Иид, мой брат, – познакомил нас Халиль.

Иид внимательно на меня посмотрел и улыбнулся почему-то грустными глазами. Или это мне показалось.

– А как тебя зовут? – запросто начал он разговор, присаживаясь на пол к столу.

– Татьяна.

– Как-как? – недоверчиво нахмурился он.

– Татьяна.

Уже потом он расскажет, как испугался, услышав слово «сантьяна», которое в арабском обозначает ту часть женского белья, которая носится сверху.

– Откуда ты, Татьяна? Из Германии?

– Нет. Из России.

– А-а-а! – многозначительно произносит он.

Значение этой реакции я тоже узнаю чуть позже, когда приду вместе с Халилем в его офис. Он работает туристическим гидом. Его шеф заведет со мной разговор, а услышав, что я из России, лукаво усмехнется:

– From Russiawith love? – Из России с любовью?

Уже догадываясь, что это может значить, я спрошу:

– What does it mean? – Чтоэтозначит?

Мой настороженный, немного возмущенный тон подействует усмиряющее – шеф ничего не ответит. Хотя разве он виноват в том, что большинство женщин, работающих в арабских ночных клубах (к сожалению, далеко не только официантками), именно из России.

Пренебрежительный тон Иида наверняка имел те же причины. Но он оставался с ним недолго. Халиль уехал чинить свою машину, а Иид стал на ноутбуке показывать мне фотографии.

– Это мой старший брат, он живет в Англии. Родители сейчас поехали к нему. Это другой брат, он живет во Франции. А это мой кран. Я работаю на подъемном кране в порту.

– Такие огромные руки тебе нужны, чтобы работать на кране?

– Нет, – улыбается он. – Я занимаюсь в тренажерном зале. А это я в Египте. Я очень люблю Египет.

– Ты ездишь туда отдыхать?

– Да. Там тепло.

– А у вас что, холодно?

– Сейчас, зимой, холодно.

Одно из самых любимых развлечений во время путешествия – это пугать местных жителей Россией. Сказать, например, какому-нибудь австрийцу, который может пересечь свою страну за пять часов, что для того, чтобы добраться от Москвы до Владивостока, нужно ехать на поезде шесть дней. Или рассказать ливанцу, в чьей стране живет четыре миллиона человек, что в одной только Москве у нас десять миллионов.

«Сейчас, зимой, холодно». Когда мы с Иидом потом будем гулять на пляже, и, стоя на причале, я буду смотреть в голубую воду Красного моря и раздумывать, купаться или нет, я возьму и расскажу ему о том, что иногда мы купаемся зимой.

– Мы приходим к реке, ломаем лед и заходим в воду.

Если бы я могла в тот момент сфотографировать лицо Иида, это был бы самый уникальный кадр из всего путешествия.

Сегодня солнце поднялось десятый раз, чтобы осветить мой путь. А в пути ли я? Каждый день я ночую у кого-нибудь в доме, который каждый день становится не просто крышей над головой, а именно домом, из которого мне нелегко уходить. Я не то что ни разу не была голодна – мне до сих пор не удалось потратить ни копейки на еду. У меня в телефоне уже не меньше десятка номеров, которые начинаются на необычные для России нули и двойки. И мне каждый день приходит по нескольку сообщений от моих друзей. Они волнуются, как мои дела, и очень жалеют, что я погостила у них чуть-чуть. Все это люди, с которыми я подружилась во время этого путешествия. У меня теперь есть даже брат-иорданец. Он пишет чаще других и почти в каждом сообщении благодарит за встречу и говорит, что никогда меня не забудет.

Так в пути ли я? Или дома, размеры которого не могла и предположить?

Египет

Фото: Karol Kowalski/www.flickr.com

 

ЕГИПЕТ. ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОСТ

Паром перевозит меня через Красное море, отделяющее Евразию от Африканского континента. Вот-вот мы прибудем в египетский город Нувейба, и я впервые в жизни ступлю на африканскую землю. Но ничего хорошего ожидать от этого не приходится.

Египет – одна из немногих стран в мире, где официально запрещен автостоп. Десятки историй я слышала о том, как на дорожных постах моих друзей то и дело высаживали из машин. Так что посты приходилось обходить, прятаться в автомобиле от полиции, играть с ней в «кошки-мышки», как метко назвал занятие автостопом в Египте мой хороший друг Антон Кротов.

В Египте запрещено останавливаться на ночлег у местных жителей. Последним, соответственно, запрещено приглашать к себе на постой иностранцев.

Запрещено ночевать в палатке.

Все эти законы служат якобы для обеспечения безопасности туристов. На самом деле, очевидно, для обеспечения дохода туристическому бизнесу.

Ничего хорошего я от Египта не ожидаю. Удастся ли там вообще ездить автостопом? Или «кошки-мышки» быстро мне надоедят, и я быстро пожалею, что сюда приехала?

– Ля, ля, ля! – Нет, нет, нет! – кричу я водителю скорой помощи и от безысходности уже по-русски добавляю: – только не это.

Но он, к большому моему сожалению, все же меня спасает и тормозит у дорожного полицейского поста.

С расстроенной и недовольной гримасой выбираюсь на улицу. Водитель смотрит мне вслед виновато и сочувственно, словно провожая на эшафот. «Ты не виноват, брат, – хочется мне ему сказать. – Разве твоя вина в том, что я не умею сказать по-арабски “чуть-чуть подальше или чуть-чуть поближе, но только не на полицейском посту!”?»

На меня, одинокую иностранку с рюкзаком, в полвторого ночи вылезающую из машины скорой помощи, как ночные бабочки на фару, слетаются взгляды постовых полицейских.

А я накидываю рюкзак и от отчаянья, прекрасно понимая, что это бессмысленно, шагаю в сгустившуюся за постом темноту. Секунда полной тишины, и вот меня уже догоняют привычные:

– Хей! Эй! Мадам! Плиз!

В сотый раз все та же самая история.

Играть с полицией в «кошки-мышки» мне приходится каждый день и чуть ли не через каждые пятьдесят километров. Им часто удается меня ловить, но каждый раз я вырываюсь. Иногда легко, иногда сложно, но почти всегда весело.

Играть с полицией в «кошки-мышки» мне приходится каждый день и чуть ли не через каждые пятьдесят километров. Им часто удается меня ловить, но каждый раз я вырываюсь. Иногда легко, иногда сложно, но почти всегда весело

Вот и сейчас не могу сдержать улыбки, видя, как, беспомощно моргая, человек восемь здоровых солдат с автоматами обступили меня, о чем-то друг с другом переговариваются. Узнаю арабское слово «мит вейн?» – «откуда?», которое один говорит другому, очевидно, по поводу меня. И уж совсем поражая бедных полицейских, заговариваю на арабском:

– Мин Русия. – Из России.

– Татакалям арабик?! – Говорите на арабском?! – подскакивают у них брови.

– Швае-швае. – Чуть-чуть.

– Швае-швае, – ободренные и обрадованные, вторят они мне.

Первый испуг проходит – иностранка по крайней мере не с другой планеты, даже говорит по-человечески. Лица теплеют, полицейские, осмелев, начинают меня расспрашивать.

Я слышу знакомое «ле?» – «почему?», видимо, относящееся к моему последнему транспортному средству, и затягиваю привычную песенку:

– Ана сейаха. Мин Русия – Турки, Ордон, Сюрия, Мыср. – Я путешественница. Из России – Турция, Сирия, Иордания, Египет.

– Маши? – Пешком?

– Ля маши. Маши швае-швае. Ана сейяра бедуни фулюс. – Не пешком. Чуть-чуть пешком. Я на машине без денег.

– Бедуни фулюс, – повторяет полицейский.

– Айва, сейяра бедуни фулюс. Ля такси, ля бус, ля шорта, ля мушкеле. – Да, машина без денег. Без такси, без автобуса, без полиции, без проблем.

Последние два словосочетания вызывают всплеск восторга, который неожиданно резко затихает. Приближается начальник.

На всех постах начальники подозрительно похожи, словно там, где они учились, у них был специальный предмет – правила поведения начальников.

Он всегда одет лучше всех, но никогда – в форму. Отношения между начальником и солдатами напоминают отношения между вельможей и его вассалами. Часто он сидит где-нибудь в теньке за столиком, если это день, или в помещении, если ночь. Захотел курить – кто-то вытаскивает из пачки сигарету и подает ему, другой подносит огонь; почувствовал жажду – кто-то уже бежит за пепси-колой. Начальник принимает услуги как должное, с важным и надменным видом. Все это напоминает детскую игру в короля. Один сидит на троне, остальные ему прислуживают. До тех пор, пока кто-нибудь не задумает бунт.

Начальник часто знает английский. Но далеко не всегда это способствует понимаю. Вот и в этот раз он резко командует:

– Сейчас приедет автобус, и вы поедете в Луксор.

– Я не поеду в Луксор. Я поеду в Асуан.

– Нет, вы поедете в Луксор на автобусе!

– Мне не нужен автобус, мне нужна бесплатная машина.

– Бесплатных машин не бывает!

– А как, по-вашему, я приехала из России в Турцию, Сирию, Иорданию и Египет?

Начальнику нечего ответить и он, дав подчиненным какие-то указания, удаляется.

Солдаты сочувственно на меня смотрят, всем видом выражая, что они и рады бы помочь, но поступить против воли господина не в их власти.

Мимо, как огромный еж с растопыренными иголками, переваливаясь с боку на бок, ползет трактор с прицепом, нагруженным сахарным тростником.

Указываю пальцем на лакомство:

– О!

Один солдат, придерживая автомат, срывается с места, догоняет трактор, выдергивает палку и по пути назад усердно зубами начинает ее очищать. С довольным видом протягивает мне кусочек белого тростника, за который я тут же принимаюсь. А полицейские и солдаты внимательно за мной следят глазами нянек, довольных, что им есть, чем угостить свое «чадо».

Вдруг появляется пустой туристический автобус, который великодушно меня берет. Я оборачиваюсь с подножки автобуса на моих опекунов с автоматами:

– Шукран! Масалям! – Спасибо! До свидания!

– Масалям! – кричат они мне вслед и машут руками.

 

***

Посты в Египте расположились через каждые пятьдесят километров, и, кажется, на всех я успела побывать. На каждом посту – от пяти до тридцати полицейских и солдат. Ни один враг не прокрадется мимо них. По крайней мере ни одна иностранка с рюкзаком уж точно. А в остальном – иншалла – как Бог даст.

На дороге у поста в шахматном порядке расставлены бочки, будучи вынужденной лавировать между ними, машина не сможет миновать пост на большой скорости.

Эта ржавая помятая бочка, раскрашенная в цвета национального флага, не что иное, как символ египетской государственности.

О боевой готовности грозных структур правопорядка можно судить по одной только форме. Не по размеру штаны с разошедшимися швами, ботинки со стоптанными задниками, обляпанные фулем свитера.

На посту у деревни Барис полицейские зовут меня в свое бетонное укрытие без одной стены, в железную миску из пластмассовой бутылки тугой темно-коричневой струей льется сладкий сироп из тростникового сахара. Все по очереди отламывают белый хлеб и макают в сироп, капли которого часто остаются на земле, на штанах, на свитерах.

– Халас! – Все! – хлопаю себя по животу.

– Ле? – Почему? – пододвигают мне миску, чтобы я съела все-таки побольше.

Неудивительно, что крошечный Израиль захватил весь Синайский полуостров за несколько дней. Они гениальны в своем разгильдяйстве и, кажется, совершенно не призваны воевать.

Когда ровно месяц назад я выходила из дома и шла навстречу миру, я оставляла не только привычное уютное жилище, теплую кровать, гарантированный обед, я оставляла вездесущее стремление все рассчитать, спланировать, организовать свою жизнь так, как я считаю нужным, так, как, по-моему, будет лучше всего. Наверное, что-то из этого непростого дела у меня все же получалось. Но никогда не получалось так, как во время этого месяца пути. Почему?

Здесь, в пути, я стояла в темноте на протоптанной в снегу тропинке на окраине турецкого Эрзурума или около шелестящих камышей Асуана и не знала, где буду сегодня ночевать, будет ли ужин после целого дня активного движения, не давшего даже времени на обед, буду ли я в безопасности. Не знала и не могла знать, и не могла ничего организовать и спланировать. И тогда наконец оборачивалась, чтобы попросить. И Тот, у Кого я просила, с радостью протягивал мне полные подарков руки, которые Он даже устал уже держать. Эти руки протянуты всегда, а я так редко оборачиваюсь. Оно и понятно, не привыкла бывать в раю...

Опубликовано в журнале "Медведь" №147, 2011


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое