Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Хох-дойч. Главный редактор «Медведя» – о том, готовы ли мы к просвещенному национализму

Хох-дойч. Главный редактор «Медведя» – о том, готовы ли мы к просвещенному национализму

Тэги:

Не так давно, в октябре прошлого года, оказался я в городе Франкфурте на книжной ярмарке. И вот так получилось, что один вечер я провел в компании друзей, русских, которые там живут. Леня и Ира пригласили меня в ресторан отведать «настоящей гессенской кухни», и я с удовольствием посидел в настоящем немецком пивняке, выпил настоящего немецкого пива и съел… настоящий гессенский тар-тар (не помню, как он там называется) – то есть очень-очень слабо обжаренный говяжий фарш, практически сырой, с чудесным зеленым соусом и с кислой капустой. Расслабились, вспомнили восьмидесятые, поговорили о детях.

И вдруг пришел мне в голову такой вопрос:

– Скажите, ребята, а вот вы говорите – гессенская кухня, гессенский диалект. А насколько он не похож на обычный немецкий? И чем? И сколько вообще в Германии диалектов?

Ответ меня поразил. Гессенский диалект не просто есть, но он содержит в себе некоторые слова, которые не только совсем иначе произносятся, но даже и пишутся иначе. А что, есть газеты или, там, журналы, в которых есть особое гессенское написание? – Да, есть. А «нормального», или «обычного», немецкого языка в общем-то и нет. Есть так называемый хох-дойч (высокий немецкий), но это тоже изначально диалект, северный, на нем, конечно, пишут по возможности, у кого есть соответствующее образование, но говорят далеко не везде. – На севере, да?..– В общем, немцы на хох-дойч, как правило, не говорят.

– С баварским вообще проблема, – рассказывал мне Леня, прихлебывая пиво. – Как-то раз мы с сыном поехали отдыхать в Баварию. Поселились у хозяйки. И вдруг я обнаружил, что ни слова не могу понять из того, что она говорит. Вообще ни слова, представляешь? Сын еще что-то понимал… Но тоже с трудом.

– Ну а сколько их, диалектов?

– Ой… – задумалась Ира. – Довольно много.

– И везде есть разное произношение одних и тех же слов и разное написание?

– Да в общем-то да. Я вот когда приехала, пошла работать в библиотеку нашего поселка. Стала читать Томаса Манна, «Буденброкков», по-немецки. Было очень интересно. И как-то раз в деловом письме употребила какое-то его выражение. Знаешь, как они мной восхищались? Этим изысканным выражением? «Представляете, Ира может писать на настоящем хох-дойч».

…Есть такие моменты, когда устоявшаяся, понятная картинка мира в твоей голове начинает вдруг расплываться. Слава богу, была сырая котлета, теплый вечер, пиво и московские общие воспоминания, и я решил не мучить ребят вопросами, на которые они все равно не смогли бы ответить.

Но давайте теперь пофантазируем.

Вот вы приехали отдыхать на юг России, условно говоря, в Сочи или в Геленджик, и не можете ни слова понять из того, что говорит вам квартирная хозяйка. Ну, верней, понимаете, но с большим трудом (Леня к тому времени, к моменту семейного вояжа в Баварские Альпы, уже лет десять-двенадцать прожил в Германии, поясню на всякий случай, работал, жил именно в немецкой языковой среде). Стойте-стойте, не надо горячиться, спорить. Да, есть и у нас на юге России некий диалект, суржик, я знаю, знаю, но насколько он сравним с баварским? По глубине и силе, так сказать? Боюсь, что вряд ли…

Или вы приехали в Пермь, а там слово «шапка» и пишут, и говорят иначе – условно говоря, «чапка».

Или вместо воздуха – «воздуш».

Было ли у нас такое? Или не было? Или исчезло? Что вообще они означают, эти абсолютно живые, никуда не девающиеся диалекты – то есть разные языки, разные способы излагать свои мысли внутри одного, официального языка одной нации?

Говорить на «местном русском» в советское время было не просто стыдно, а даже невозможно. Над тобой смеялись в глаза. Тебя презирали

Выскажу сейчас свою всего лишь гипотезу, а уж вы решайте.

Наш «хох-дойч», то есть литературный русский, зажал, подавил, вытравил практически все существовавшие в русском языке местные диалекты. Без всякого насилия, без всякой агрессии и жестокости (ну это все-таки язык, а не выращивание кукурузы). Просто такая у нас страна получилась. Да, осталось кое-где свое интонирование, свои ударения, свое словоупотребление – но это только детали, штришки. В целом язык везде один и тот же. Стандартизированный. Общий. Стертый. Причины? Они сложны и не лежат на поверхности.

Во-первых, очень высок был в советское время престиж образования (на фоне коллективизации и индустриализации, то есть полной гибели деревни). В среднем-то русские люди по-прежнему образованы хорошо, наверное, даже лучше немцев, где все-таки до конца средней школы доучиваются далеко не все. Говорить на «местном русском» в советское время было не просто стыдно, а даже невозможно. Над тобой смеялись в глаза. Тебя презирали. Я прекрасно это помню, и до сих пор мне стыдно за это отношение. Понятие «деревенщина» есть во всех языках, но в нашем оно имеет уничижительный, разящий смысл. Деревенщина – низший слой, парии, бедняки, нищета. Вот что вкладывается в это понятие, и вот с чем связано такое жестокое отношение к местным диалектам.

Во-вторых, подчиненное, зависимое, закомплексованное, униженное положение регионов по отношению к столице. В этом смысле (если равноправие регионов – это ценность, это богатство национального духа)нам и до Германии, и до Франции, и до Америки, извините, еще ехать и ехать. Здесь даже вдаваться в детали не буду, все и так всё понимают.

Что говорить, если даже в Ташкенте, в Киеве, в Минске, в Баку, в Ереване, в Тбилиси – везде на улице звучала обычная, не местная, а, напротив, всеобщая русская речь. Какие там русские местные диалекты? Кто их знал, кроме кучки этнографов, кроме древних старушек?

И вот мы проснулись в другом мире.

Наш «хох-дойч», как и в Германии, переживает не лучшие времена. На чистом литературном русском говорит все меньше и меньше людей. Он теряет своих носителей, мне кажется, каждый день, он постепенно становится уделом очень немногочисленной части населения. Не знаю, возродятся ли в связи с этим диалекты. Вряд ли. Но что-то такое сейчас все-таки происходит – общий национальный язык распадается…

В этом смысле мне интересно, что мы все подразумеваем под «русской культурой» и «русским языком», когда пытаемся примирить себя с «цивилизованным» или «просвещенным» национализмом. Да, я могу представить себе, что у нас, как в Австрии, лет через десять победят на выборах люди, которые идут под флагом жестких границ для иммигрантов, выселения или фильтрации «чужих» и так далее. С трудом, но могу. Не хочу, но могу. Но для того, чтобы это имело хотя быпонятный смысл, надо, знаете, иметь действительно живой национальный язык, живую национальную культуру и так далее. А вот есть ли они? Или если есть, то какие?

Во Франкфурте, на следующее утро, я еще зашел в домик Гете. В дом его отца, где великий немецкий поэт родился, собственно говоря. Отец его был чиновником. Дом был не то чтобы дворец, но и не бедный. Вот библиотека. Вот комната сестры. Вот столовая. Мебель, медная посуда, толстые книги, портреты. Тут я почувствовал себя просто в родной стихии, как дома. Музей великого поэта – что может быть понятней и ближе для русского человека?

А вот все остальное – сырая котлета, Октоберфест, зеленый соус, баварские шапочки, вы знаете, нет. У нас нет соответствий. Уже нет или еще нет, не знаю. К национализму в хорошем смысле слова мы явно не готовы. Нам для этого сначала нужно создать нацию – заново. 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое