Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

«Вежливый отказ»: быть самим собой за деньги – это абсурд

«Вежливый отказ»: быть самим собой за деньги – это абсурд

Тэги:

Одна из самых загадочных русских групп восьмидесятых вернулась к активной деятельности после долгого перерыва. Лидер «Вежливого отказа» Роман Суслов и басист Дмитрий Шумилов рассказывают «Медведю» о жизни в погибших деревнях и легендарных концертах восьмидесятых.

Вежливый отказ

Годами вы не выступаете и не записываете альбомы. Правда, уж если запишете, то запишете. Недавние «Гуси-лебеди» – безусловный шедевр. Но для немногих. Может быть, человек пятьсот в России его оценят. Какой в этом смысл – столько лет находиться в изоляции? От слушателя, от масс-медиа, вообще от людей…

Роман Суслов: Я этой изоляции всячески добиваюсь. Пятнадцать лет назад я сам себя изолировал, уехав из города в деревню на ПМЖ. Для меня это комфортное состояние. Я люблю быть в одиночестве, люблю думать сам, без оглядки и без собирания сплетен, а в городе это трудно.

Так обычно ведут себя люди, страдающие толпобоязнью.

Р. С.: Да нет. А чего бояться? Знаете, жизнь на природе вырабатывает большую уверенность в общении с так называемым народом. Несмотря на желание изолироваться, в какой-то момент я стал даже председателем колхоза и вообще вел активную общественную деятельность. У меня была миссия могильщика: в итоге колхоза не стало, и я очень этим доволен. Мне вообще тот строй, который был, противен. Уже не говоря о том, что экономическая основа его неверна. И я сделал правильный, на мой взгляд, поступок: раздал все крестьянам, которые образовывали колхоз. Сейчас они счастливы: у каждого, кто не спился, есть свое дело.

Вы так убедительно рассказываете о деревне. Но вот Шумилов же не уехал и, по-моему, не чувствует себя несчастным оттого, что живет в Москве.

Р. С.: Мы разные люди, это просто сообщество музыкантов. Если одна часть группы уехала, то другая не помирает при этом.

Дмитрий Шумилов: Как ни странно, тесно общаться и, грубо говоря, на день рожденья друг к другу ходить мы стали только в последние годы. До этого собирались на репетиции и концерты, а потом разбегались. Я когда-то давно, еще до того, как Роман уехал, решил, что буду зарабатывать музыкой. И зарабатываю. Жить в деревне для меня невозможно, я городской человек. Прохожу по центру Москвы – горят огоньки. Меня это очень трогает.

Р. С.: Да, я тоже скучал по этому. Мне казалось, что то, что я делаю, – это музыка городская. Шелест шин, мокрый асфальт, опять-таки огоньки. Но потом это прошло. И теперь вынужденно приезжая в Москву, я жду очередного отъезда.

Вежливый отказ

Вы, кстати, не один такой отшельник. Взять того же Мамонова. Уехал из Москвы в деревню, выезжает на съемки и спектакли, а живет там.

Д. Ш.: Не очень корректное сравнение. Роман работает, а Петр все-таки больше дачник. Он просто живет в загородном доме. Так же, как, например, Михалков на Николиной Горе у себя.

Р. С.: И насколько я знаю, у Мамонова дома студия. А у меня гитара в деревне только последнее время появилась. Я, правда, с большим трудом заставляю себя брать ее в руки. Нет времени, я вот недавно отстраивался заново. Хозяйственных дел много, лошади опять же.

То есть вот этой романтики: выйти с гитарой вечером в поле и петь песни – ее нет?

Р. С.: Нет, конечно. Иногда получается что-то делать, когда я верхом, потому что я один в этот момент. С теплым животным вместе мы куда-нибудь уезжаем далеко, и тогда в голове что-то появляется.

Теперь я понимаю, почему «ВО» играет в таком странном ритме – это лошадиная поступь.

Р. С.: Там очень кривой ритм, только кажется, что это «тыгдым-тыгдым». Барабанщику приходится трудно.

Давайте, если вы не против, поговорим о ваших заработках. Дмитрий зарабатывает музыкой. Роман, как я понимаю, нет. Это правильная ситуация, когда зарабатываешь одним, а любишь другое? Вы вообще ощущаете музыку как профессию?

Р. С.: Я нет. Я любитель во всем: люблю поделать это, поделать то. Я еще и наездник-любитель. Езжу неплохо, но не профессионально, не зарабатываю этим, хотя в принципе уровень довольно высокий. А еще строительствую, строю дома достаточно большие, но и в этом вопросе я, можно сказать, любитель.

А пальцы-то как? После стройки на гитаре не очень поиграешь…

Р. С.: Да, нужен период реабилитации перед гитарой. Но зато укрепляются кисти. Если молотком не стучать активно по пальцам, ничего, нормально… Так сложилось, что я по сути бездельник, у меня нет дела, которому я отдавал бы всю душу, всего себя. Зато приобретается такая всеохватывающая уверенность: могу здесь, могу там. Правда, иногда это напоминает тех алкашей, которые ко мне приходят на работу наниматься. Выхожу с утра – стоит такой синий чувак, ему опохмелиться надо срочно. Я спрашиваю: «Ну чего ты можешь руками делать?» Он говорит: «Всё!!!» Может быть, и я где-то в той же системе координат.

Вежливый отказ

А вы, Дима?

Д. Ш.: Если спрашивают: «Ты кто?», казалось бы, надо отвечать: «Музыкант», но почему-то я не ощущаю, что вот прямо музыкант музыкантыч такой. Хотя зарабатываю тем, что делаю музыку всякую коммерческую – для роликов, для кино. Когда я для кого-то на заказ записываю, это полноценной игрой назвать нельзя.

Р. С.: Делать профессией что-то, что затрагивает твою душу, для этой души опасно. Есть какой-то абсурд в том, чтобы быть самим собой – профессионально, по заказу, за деньги. Это погибель.

Не погиб же Шумилов.

Р. С.: Дима занимается оформительской работой, это другое. К искусству отношения не имеет.

Д. Ш.: И это очень важно не путать. Мы начинали в восьмидесятые, тогда никто из наших друзей музыку не считал профессией. Профессионалы играли другое и в другом месте. А массовый интерес был именно к непрофессионалам, к самодеятельной музыке, как тогда говорили в СМИ. У меня дома до сих пор где-то на шкафу лежит афиша: «Малая арена Лужников. Два вечера подряд “Вежливый отказ” и “Звуки Му”». Если бы Петя не отказался, концерт прошел бы. Это восемьдесят седьмой, что ли, год. Всё разрешили, и народу стало интересно – и то, и другое, и пятое, и десятое. И по телевизору тоже все шло вперемешку.

Вот это и поразительно. Сколько народу слушало такие вовсе не массовые группы, как «Звуки Му», «Вежливый отказ», «Ночной проспект», «Центр»…

Р. С.: Много слушало, но немного слышало.

Д. Ш.: И, кстати, даже телевизионный пиар нас не спас. Скорее наоборот. Мы выступили тогда в «Музыкальном ринге» на всю страну. А через три дня приехали во Владивосток, и организаторы сказали: «После этого эфира – нет, концертов не будет». То есть нас раскусили, и стало ясно, что такое нормальному слушателю не нужно.

А что такое нормальный слушатель? Какой он?

Д. Ш.: Я расскажу. У меня одноклассник как-то попросил наш альбом послушать. Потом говорит: «Послушал первый раз – не понравилось. Решил второй раз послушать. Сел, сосредоточился, напрягся – понравилось! А вообще мне такая музыка не в кайф. Когда сделал усилие – врубился. Но я не хочу тратить усилия на слушанье музыки, это глупо».

Р. С.: Сейчас все находятся перед выбором. Либо ты этим зарабатываешь и, значит, идешь на серьезные компромиссы. Либо зарабатываешь другим, и тогда музыка – типа хобби. Но тут еще один вопрос: а с чем ты приходишь к людям?Ты делаешь независимое искусство, не продаешься – отлично. Но что это за искусство? Пока все, что я слышу, настолько жалко и вторично, что…

Вежливый отказ

Д. Ш.: И получается, что мы даже по сравнению с условным андерграундом – андерграунд. Как-то на радио, не помню каком, ведущая спросила: «А что за музыку вы играете? Нуэто не рок, конечно. Рок я не люблю. И не джаз. Джаз я тоже не люблю». Я спрашиваю: «А что вы любите?» – «Камерную музыку».– «Вот мы играем как раз камерную музыку». В некотором смысле это современная камерная музыка, сыгранная средствами рок-группы. Отсюда и изоляция, про которую вы спросили.

Р. С.: Современные альтернативщики абсолютно буржуазны, они укладываются в жесткую классификацию. Нас вот не берут на фестивали альтернативной музыки, потому что не могут классифицировать жанр. Но, с другой стороны, если оказываешься на Западе, воспитанное буржуйское ухо легко ловит те крючки, которые в нашей музыке есть. Культура там, безусловно, выше. В результате у нас отличные концерты были – в Штатах, Германии, Италии.

Не было соблазна остаться?

Р. С.: Никогда. У меня инфантильная привязанность к родине. Жена мне говорит: «Поехали лошадьми заниматься в Северный Уэльс. Соседи получше и администрация». Для меня и тогда, и сейчас это абсолютно закрытый вариант, потому что я не буржуазен в принципе.

Так Россия по способу жизни уже мало чем отличается от западных стран. Качество разное, но способ примерно тот же.

Р. С.: Я понимаю. Поэтому я и здесь пытаюсь быть за рамками социума. Живу в открытых просторах, без соседей, в погибшей деревне.

Д. Ш.: Как хуторянин такой.

Р. С.: Да, хуторянин, причем с желанием отделиться от государства полностью.

От государства или от людей?

Р. С.: И от людей тоже. Потому что то, что осталось от деревенских людей, это… Там много симпатичных характеров, можно копаться в этом, искать свой литературный кайф. Но жить все-таки лучше наособицу.

Говорят, Суслов настолько независимый человек, что давно уже перестал слушать чужую музыку и читать книги. Но у всякого явления, даже самого оригинального, есть корни. У «АукцЫона» это, скажем, Хлебников, авангардный джаз, духовная музыка. У «Аквариума» – Боб Дилан какой-нибудь, плюс буддизм, плюс куча всего еще. А «ВО» появился как будто ниоткуда. Но ведь так не бывает.

Р. С.: Да бывает… Сугубо эфирный продукт.

Д. Ш.: С одной стороны, это отпугивает. А с другой – эксперименты, которые двадцать лет назад проводились в общекультурном русле, безнадежно устарели. А «Вежливый отказ» нет.

Вежливый отказ

И все-таки. Вот говорят, например, что «Вежливый отказ» – это такой русский «Кинг Кримсон». Есть общее?

Р. С.: Я не вижу. К тому же я ведь малый довольно серый. Когда мы начинали играть, я «Кинг Кримсон» не слышал, неоткуда было взяться влиянию. Потом уже мои продвинутые интеллигентные друзья дали послушать. Я ничего не слушал тогда. Ну в детстве, конечно, слушал «Битлз» и отчаянно их пел под гитару на радость взрослым. Во многом тут сказалось мое негативистское отношение ко всему сущему. Хотелось все сделать иначе. Любая тенденциозность в наших аранжировках у меня вызывала ярость, я тут же все переделывал. Иногда доходило до абсурда, потому что просто надо было сделать наоборот. Хотя в то время я, конечно, слушал какие-то группы, меня товарищи наставляли. У меня тогда товарищи были… Водили за руку, показывали разную музыку. Это листание образцов мировой культуры становилось все быстрее и быстрее. Какие-то группы, какие-то поэты. Вот Аполлинер попался вдруг. И что? Вы найдете влияния? Вряд ли. Все это листалось. И был даже порыв найти что-то общее. Знаете, как в литературе ты себя отождествляешь с героями или просто начинаешь погружаться в ту среду или время, которые тебе становятся очень близки, и ты там живешь. Это все осталось в глубокой юности. Я перестал что-либо смотреть, читать, слушать. То есть в самом деле «ВО» из воздуха.

Каким был тогда ваш круг общения?

Р. С.: Мы общались с художнической средой. Я года три болтался среди концептуалистов, в среде таких людей, как «Мухоморы» и «Коллективные действия». Но все это как-то прошло, не возникло общих пересечений. Мы со Свеном Гундлахомиз «Мухоморов» пытались даже симфонию сочинить. Он лежал у меня на диване в Химках, и я его спрашивал: «Так или не так?» Он говорил: «Нет, давай эти ноты переставим». Так ничего мы и не сделали, разумеется. Вот, пожалуй, и все общение.

Ну хорошо. Предположим, вы вне процесса. Как возникли из воздуха, так в нем до сих пор и парите. А сам-то этот музыкальный процесс что собой представляет? Глядя с высоты, какие основные тенденции?

Р. С.: Тенденции хреновые. Главенствует желание удовлетворить человека со всех сторон. И здесь тебя помажем, и здесь почешем. Но ведь это не только в музыке… А играть, конечно, стали лучше. На много порядков. Но техника-то наигрывается, хуже, что высказываться не о чем, нет материала. Если в перестроечное время сильна была волна диссидентства, выросшего из подполья, то сейчас все развалилось за неимением врага, все на уровне сопливых шаржей в газете. Нету серьезной темы.

Д. Ш.: И есть еще большой внутренний зажим.

Р. С.: Это хорошо видно по игре барабанщика. Любой европейский барабанщик, необязательно даже черный, блестяще владеет телом. Он может знать всего три барабана, стучать примитивный рисунок, не в этом дело. Ощущение ритмики у них другое, это от внутренней свободы, этому не научишь. А наши все как кол проглотили. Даже очень умелые музыканты.

Выходит, дело вообще не в музыке.

Р. С.: Дело в человеке, конечно. Люди слабы на дух в первую очередь. Но не надо забывать, что есть еще слушатель, который всю эту пластмассовую продукцию с удовольствием поглощает. Ухо такое. Оно не привыкло слышать что-то сложнее простых гармоний.

Д. Ш.: Я, в отличие от Романа, слушаю поп-музыку и могу сказать: как только группа начинает играть что-то более или менее интересное, сразу резко падает популярность. Объясняется просто. Чем лучше сделан продукт, тем больше в нем информации. В ней надо разобраться, переварить ее, сделать шаг навстречу. А это никому неохота. С одной стороны. А с другой – я же вижу, что эта пластмасса всех достала. Уже даже в попсе идет охота за чем-то свежим и необычным.

Вежливый отказ

На этом фоне вполне может вернуться массовый интерес и к «Вежливому отказу».

Р. С.: Думаю, я смогу сопротивляться. Если вдруг такой интерес возникнет, мы его быстро сведем на нет.

Политический вопрос. Прошлым летом был такой нетипичный случай. «ВО» собирался выступить на митинге в защиту Химкинского леса. Правда, не выступил, по техническим причинам – аппарата не было. Но сам факт поразителен. Такие аполитичные люди – и вдруг...

Р. С.: Тут простое объяснение – я химчанин. И ведь там правда куча безобразий творилась, с этим лесом. Избиение людей и так далее. И мы решили: чего бы по этому поводу не спеть, тем более что звали нас люди, которых мы хорошо знаем – Артем Троицкий, Олег Пшеничный. Но это действительно частный случай. Я очень пессимистично настроен по поводу собственных возможностей что-то изменить. Можно сколько угодно биться, садиться в тюрьму, еще что-то делать, а смысл какой?

Д. Ш.: А я на митинги хожу. Я же городской класс. Это не связано с партиями и прочим. Просто когда людям плюют в лицо, не хочется терпеть.

Плюют-то уже давно.

Д. Ш.: Но тут особо цинично.

Р. С.: А как ты отличаешь? По цвету слюны?

Д. Ш.: Просто есть некая общественная стихия, которую я не могу игнорировать. Все-таки я живу в Москве.И мне кажется, что власть с народом разошлась до такой степени, что что-то должно меняться. На каком-то уровне хотя бы. Я в это верю.

Р. С.: А я не верю. Ну что может измениться? Слишком велико большинство. Это слово для меня символизирует бескультурье, агрессию, отсутствие позиции. Плюс абсолютная непредсказуемость русских мозгов. Сидим как-то с западными корреспондентами на лужайке, выпиваем. И подваливает чувак такой, слегка под кайфом, из соседней деревни. Начинает митинговать: «Раньше-то у нас хорошо было, поля сеялись. Коровы доились, всего было завались». Корреспонденты спрашивают: «Чувак, скажи, раньше ведь лучше было?» – «Да, конечно, лучше. А сейчас у меня своя корова, пенсия большая». – «Так выходит, сейчас лучше?» – «Ну лучше. А нахуя мне всё это надо?» Вот как это объяснить? Нестыковка извилин, нелогичность мышления и поступков у большинства моих сограждан оставляет тяжелое впечатление. Нужны какие-то образовательные программы, может быть, даже психотерапевтические. Много усилий нужно.

Д. Ш.: На самом деле, если вспомнить, мы всегда были в оппозиции большинству. Радикальнее нас быть сложно. Как было в восьмидесятые? Сначала нас комсомольцы за штаны со сцены стаскивали. А потом, через несколько лет, группа милиционеров спасала от толпы гопников, которые пришли на концерт и хотели побить нас.

Р. С.: Они восприняли наше выступление как вызов, как провокацию. И были оскорблены. А мы же не врубаемся, кто там в зале, кому билеты продали.Хорошо помню выступление, которое закончилось дракой. Наш шоумен Гор Чахал вывел на сцену своего сына в качестве участника шоу. И мальчик отдал пионерский салют, но поскольку ребенок маленький, то рука скривилась, а он еще в черных штанишках вышел… В общем, возникли ассоциации. Комсомольцы поняли это по-своему и решили нас забрать. А Гор армянин, малый горячий, да еще борец в прошлом, он этих оперативников просто вынес из комнаты артистической. Началась драка. Он расправился с оперативниками, и они вызвали усиленный наряд. Это был восемьдесят восьмой, кажется.

Д. Ш.: И вот что удивительно: это же ДК «Замоскворечье», там джаз играли. Наше родное место, мы, когда в МИФИ учились, все время туда ходили. А там оказалось вот так.

Начался новый год. У вас с ним связаны какие-то надежды и пожелания?

Р. С.: Терпения хочется всем пожелать, и себе тоже. Логичности поступков. И чтобы воздуха побольше. В прямом смысле слова и в переносном. Потому что очень уж душно жить.

А предчувствия хорошие или не очень? У некоторых-то вообще апокалиптические... 2012-й, очередной конец света.

Р. С.: Склонен присоединиться. У нас даже песня такая есть – «Пока не грянул гром». Но поскольку хочется еще немного пожить, то надо надеяться. Вот за надежду тоже поднял бы тост. Надежда – вещь хорошая. Я, кстати, раньше считал иначе. Это с появлением ребенка изменилось. Раньше я считал, что если надеешься, а потом облом, то очень больно из этой ситуации выходить. Поэтому лучше не надеяться и не верить. А сейчас я надеюсь.

 

Послушать «Вежливый отказ» можно будет 4 февраля в московском China-Town-Cafe.

Редкие концертные записи на ТВ можно посмотреть здесь


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое