Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

На районе. Чикагский дневник Лены Родиной

На районе. Чикагский дневник Лены Родиной

Тэги:

В подростковом возрасте я увлекалась британской музыкой и читала журнал Select, воспевавший бритпоп. С большим трудом продираясь через английский молодежно-музыкальный сленг, я неизменно зачитывала и засматривала до дыр каждый выпуск журнала. В интервью с одним из бритпоповских мальчиков-музыкантов первый вопрос был таким: «Скажите, что у вас сейчас в карманах?» Музыкант принялся карманы выворачивать, искренне перечисляя завалявшееся там добро: какая-то ниточка, жвачка, зажигалка... С тех пор всегда, когда я читаю интервью с кем-то, я хочу знать: а что у него в карманах? И потом: а что он видит вокруг? Как выглядит комната этого человека? Его улица или район? Куда он каждый день ходит в магазин, где покупает свою булку хлеба и молоко?

Поскольку карманов у меня сейчас нет и интервью со мной пока не берут, я могу рассказать сама – о своем районе.

Квартира, которую я снимаю, находится не в самом Чикаго, а в пригороде – Эванстоне. В конце XIXвека Эванстон прославился тем, что был впереди планеты всей по части сухого закона: только в середине 1970-х здесь снова разрешили продавать алкоголь. До сих пор в Эванстоне сохранились странные правила, отличающиеся от чикагских: например, в магазинах не продают пиво отдельными бутылками или банками – нужно покупать сразу всю громадную упаковку-«сикспэк». Еще в Эванстоне находится большой престижный университет – Норсвестерн и внушительная городская библиотека, на крыше которой есть настоящее соколиное гнездо, где каждый год рождаются и взрослеют птенцы сокола. За взрослением птенцов можно наблюдать через специальную камеру, установленную библиотекарями у гнезда. Я видела, как птенцы только появились на свет и беспомощно барахтались в ожидании корма, как стремительно они оперились, окрепли и стали бродить на крупных лапах в окрестностях гнезда, а недавно гнездо опустело – птенцы научились летать. Теперь я вижу в камеру только пустоту и соколиные какашки.

Улица, по которой я шагаю каждый день, зовется торжественно: Чикагское авеню. Для меня авеню начинается с моей станции метро «Л» и заканчивается кампусом Норсвестерна. Примерно на полпути находится супермаркет, где я покупаю еду – WholeFoods. Этот супермаркет – часть сети магазинов, и когда они только появились в Америке, их считали снобистскими и слишком дорогими. Да и сейчас многие так продолжают считать, называя магазины «wholepaycheck» (целая зарплата), как бы намекая на то, что денег на еду из «Холфудза» уходит неправдоподобно много. Моя жизнь далека от буржуазной, я скорее пролетарий, но WholeFoods пробуждает во мне мелкого буржуя, и мне сложно отказаться от этого сладостного ощущения. Внутреннее пространство супермаркета настолько гладкое, душистое, органическое и свежее, а продукты настолько румяные, хрустящие и сочные, что, кажется, с их покупкой ты становишься лучше и добрее. Мои ежедневные покупки: черный хлеб, молоко, фрукты (манго, яблоки или апельсины), овощи (огурцы, помидоры, сельдерей), мясо, рыба или курица, сладкое – черный шоколад с миндалем. Реже я покупаю сыр, вино (самая моя любимая марка, она же и самая дешевая, называется «Голые ноги»), оливки и какие-нибудь особенные буржуйские продукты, в обычные дни стоящие небольшое состояние, но иногда продающиеся со скидкой, вроде миндальной пасты, сырного суфле или чипсов из свеклы и сладкого картофеля.

В отрезке от супермаркета до станции помещаются: церковь, банк, несколько магазинов по продаже автомобилей, книжная лавка, три секонд-хенда, пара закусочных. Но доминанту этой улице задают магазины ковров: их тут шесть. Странное явление эти ковровые лавки. Каждый раз, когда я прохожу мимо полутемных окон, завешанных коврами, заваленных рулонами разноцветных полотен, вручную сотканных где-то в Индии или Иране, я недоумеваю: кто это все покупает? Как находят деньги на существование эти вежливые смуглые иранцы с усами и приглаженными прическами, ковроторговцы в несметном поколении, прячущиеся в глубинах ковровых лавок за цветочными горшками с пальмами, за толщей переплетенных в узорах ковров? Еще, глядя на магазины ковров, я думаю о своем друге Имане.

Я отношусь к разряду общественных трусов – я буду злиться, выразительно поглядывать на нарушителей спокойствия, но редко решусь сделать замечание

С иранцем Иманом я познакомилась, когда жила в Малаге. Отец Имана, по его собственным словам, был богатым торговцем персидскими коврами и жил в США. Сам Иман был ужасно молодой, очень большеглазый, с пышной гривой волос, невысокий и худющий. Кожаная куртка, джинсы, массивное золотое кольцо – несмотря на гопнические атрибуты, Иман умудрялся выглядеть очень стильно. Он смотрел на все с выражением легкого удивления и свободно объяснялся на пяти языках. Иман поступил на курсы в ту же испанскую школу, что и я, но, побывав на паре занятий и организовав масштабную вечеринку, пропал. С момента пропажи время от времени до нас доходили слухи об Имане, который плавно передвигался от одной вечеринки к другой. Как-то я встретила его на улице и была приглашена в гости. Дом у Имана был забит людьми, алкоголем и едой, было весело, мы пили и готовили паэлью, а Иман курил траву, гадал на картах Таро и говорил, что у меня «хорошее сердце». После этого с Иманом я больше не встречалась – он умел пропадать неожиданно. Пару раз я видела его на улицах Малаги – он шел в компании людей со страшными лицами, и я боялась его окликнуть, эти люди внушали мощный ужас. До меня доходили слухи, что Иман потерял управление и несется на большой скорости неизвестно куда. Слишком много вечеринок. Слишком много кокаина. Говорили, что Иман начал торговать наркотиками. Все это были слухи, во все это было странно верить. Как-то, гуляя по пляжу, я встретила его соседа по комнате. Сосед рассказал, что на днях, зайдя в комнату Имана, он увидел, как тот вводит в вену героин. Сосед плакал, рассказывая, что больше так не может, что это страшно – видеть, как человек умирает на глазах.

Теперь, проходя мимо ковровых лавок, я всегда думаю об Имане, о том, жив ли он, и если да, то где и как жив, и что, может быть, за одной из стопок ковров ручной работы стоит его отец, богатый перс, и хвалится покупателям сыном-умницей, говорящим на пяти языках и живущим в теплой Малаге, на другом конце света.

Кто-то слушает музыку, кто-то печатает на компьютере, кто-то читает книгу. А еще пилит ногти, вяжет свитер, молится и проповедует вслух, кормит собаку, чистит велик, ругается матом, сдирает рекламы со стен, просит деньги, ест, пьет, поет, медитирует. Спит. Рисует. Целуется. Много чего делают пассажиры надземного метро с однобуквенным называнием «Л», где я провожу ежедневно два часа жизни: час – чтобы доехать до работы из Эванстона в центр Чикаго, час – чтобы вернуться домой. За месяцы подобной рутины я не устала от своих поездок. Моя линия, фиолетовая, полностью проходит над землей, разрезая город вдоль его вен, пронизывая кирпичные дома и стеклянные небоскребы.

Ты сидишь, смотришь в окно – и как во сне твой горизонт сужается и расширяется в считаные секунды. От чикагского скайлайна до окна чьей-то комнаты. В некоторых местах поезд проходит так близко к окнам жилых домов, что даже я, со своим минусовым зрением и без очков, вижу чью-то ванную, полотенце, сушащееся на двери, обеденный стол, телевизор, кактус. Если протянуть руку, можно поздороваться с жильцом. На некоторых участках маршрута поезда из окна видно весь город, солнце, небо, деревья, а если сесть на первое сиденье первого вагона, то можно смотреть прямо сквозь кабинку водителя – на убегающие вперед рельсы и надвигающийся на тебя Чикаго.

«Л» появился в Чикаго в конце XIXвека, и я представляю, как в каком-нибудь 1895 году мужчины с усами и в шляпах галантно подавали руку дамам в кринолинах, выходящим из деревянных тогда вагончиков поезда. Теперь здесь тоже есть шляпы и усы – как и фрики, гопники, нищие, сумасшедшие, бездомные бродяги, громкие подростки и просто жители удаленных гетто. Часто вагоны пахнут, и далеко не розами. Как говорит папа одного моего друга, инженер, возглавляющий строительство надземного метро в Сиэтле, «главная проблема публичного транспорта – это публика».

Конопка сейчас сидит в тюрьме – безумный и красивый, с огромными черными глазами и страшными умыслами в голове

Иногда публика эта меня завораживает. Иногда раздражает, если не успею выпить кофе с утра или возвращаюсь домой после тяжелого рабочего дня. В такие моменты как назло рядом будет сидеть местный гопник, слушающий рэп на уровне запредельной громкости, пританцовывая в такт. Или женщина с крикливым голосом, которая весь час пути будет разговаривать по телефону с невидимой подругой: «А он тебе что сказал? А ты ему? А я вчера видела Джереми, он сделал вид, что меня не узнал, какой он все-таки козел!»

К сожалению, я отношусь к разряду общественных трусов – я буду злиться, выразительно поглядывать на нарушителей спокойствия, но редко решусь сделать замечание или что-то предпринять. Трусость эта обоснованная. Однажды в чикагском «Л» я стала свидетелем того, как какая-то тетечка сделала замечание юной афроамериканской гопнице – та слушала музыку на нечеловеческих частотах, и долгое время весь вагон неприятно на нее посматривал, но бездействовал. И вот тетка решилась. Девушка медленно сняла наушники, открыла рот и начала на тетку орать. Громче, чем музыка. Причем орала она очень искусно: она говорила ругательства сплошным потоком, по звучанию напоминающим рэп, и стоило тетке что-то буркнуть в ответ, она тут же заливала ее шквалом слов, взаимных обвинений, не допуская ни секунды тишины, и, если в голову не приходили слова, просто повторяла одну и ту же фразу несколько раз. Позже я узнала, что подобное мастерство заткнуть оппонента – особенность, характерная для афроамериканской культуры, особенно в бедных районах, и именно из подобных агрессивных пререканий, из умения переговорить собеседника родился рэп.

Стены вагонов – отдельная песня. Если через тысячи лет наши далекие потомки откопают один из вагонов «Л» из толщи уплотненной земли и смогут прочесть рекламные слоганы на его стенах, наш мир предстанет перед ними рядом драматических вопросов, на которые всегда есть ответ (если заплатить). «Замучила шизофрения? Обращайтесь в нашу клинику, мы вам поможем» – это объявление, как правило, попадается мне на глаза, когда я возвращаюсь с работы, замученная бриллиантами, и неизменно бодрит. «Замужество – только ли между мужчиной и женщиной? – надпись сопровождается картинкой с двумя невестами, стоящими бок о бок перед алтарем. – Узнайте в Университете Рузвельта!»

За свою историю «Л» накопил пласты темных историй и трагических смыслов. В 1977 году на станции «Вобаш и Лейк» (совсем неподалеку от моего места работы) несколько надземных поездов столкнулись и упали с высоты рельс прямо на асфальт. Одиннадцать человек погибло, сто восемьдесят получило ранения. Фотографии развороченных поездов населяют интернет и умы чикагцев по сей день. Но самое странное в этой истории то, что до сих пор никто не знает, почему машинист Стивен А. Мартин, по чьей вине случилось столкновение, продолжал движение поезда даже после того, как тот столкнулся с впередистоящим вагоном, почему он продолжал жать на педаль. Никто не знает и вряд ли узнает когда-либо, по какой причине в 2002 году 25-летний Джозеф Конопка по прозвищу Доктор Хаос спрятал в одной из подсобных комнат метро «Л» полкило цианистого калия. Конопка сейчас сидит в тюрьме – безумный и красивый, с огромными черными глазами и страшными умыслами в голове.

«Л» притягивает мистику и драму, привлекает разбитые сердца и пустые кошельки, его образ – это полная противоположность сытым, комфортабельным автомобилям, воспевающим успех капитализма. В одном из романов Нельсона Альгрена худенькая барменша Молли-О говорит своему возлюбленному Фрэнки, карточному дилеру, подсевшему на морфин: «Я сижу здесь три дня и жду тебя, слушая, как “Л” проезжает мимо, угадывая по звуку, сколько в нем было вагонов. Ты не знаешь, какое одиночество охватывает, когда ты ждешь, когда же приедет “Л”». «Молли, я понимаю», – отвечает Фрэнки.

Понимаю и я. Это очень одинокое чувство – ждать, когда придет твой «Л», а потом сидеть в вагоне, наблюдая за разломанным пейзажем, проплывая вдоль чикагских вен. Одинокое, хотя рядом с тобой столько людей – они едят, пьют, поют, целуются, храпят, рисуют. Смеются и рыдают. Расчесывают волосы и молятся Богу.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое