Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Людмила Улицкая. Нет никакой внутренней эмиграции

Людмила Улицкая. Нет никакой внутренней эмиграции

Тэги:

Вы писали в своих книгах об эмиграции и эмигрантах. Как вы считаете, настала ли пора снова об этом думать? Стоит ли молодым людям уезжать из страны сейчас? Что вы думаете о нынешней эмиграции, какая она?

– Немного развернем вопрос, он достаточно многослойный. Эмиграция существовала с древних времен, тогда она иначе называлась.В сознании постсоветских людей остался некоторый атавизм: всякий отъезд с родины (еще один миф, который интересно разобрать!) – либо преступление, либо бегство с поля боя. Словом, в любом случае эмигрирующий совершает дурной поступок по отношению к отчизне. Тем не менее всегда некоторая часть людей хотела найти работу (счастье, хороший климат, иной политический режим) за рубежом. А в советские времена эмиграция рассматривалась в основном как бегство от власти – исключением были, пожалуй, евреи-сионисты, которые стремились в Землю обетованную, а не из России, или Польши, или Венгрии.

При такой постановке вопроса думать об эмиграции никому не возбраняется ни в какие времена (в странах, откуда выпускают, где не стреляют в людей при переходе границы!). Этот вопрос каждый решает самостоятельно: наш двор полон сегодня таджикскими и киргизскими рабочими, они приехали за своим трудным куском хлеба. Им, безусловно, стоило уезжать из дому, там совершенно нет работы,а что касается наших молодых людей – каждый решает сам. В Италии среди обслуживающего персонала я во множестве встречала русских и украинцев, как правило, выше официанта они не поднимаются;в США, напротив, многие выходцы из России заняли хорошие позиции, но главным образом это касается ребят, получивших образование уже на Западе.

Стоит ли уезжать? Кому-то стоит, кому-то нет. Молодому человеку вообще очень полезно поездить и посмотреть, как устроен мир, как живут в других странах. Но один секрет мне известен, и я могу им поделиться: кто умеет хорошо и с увлечением работать на родине, у того больше шансов устроиться и за границей. А кого преследует невезение, неудачи, происки конкурентов здесь, тому и там будет плохо.

В нашей стране жить интересно, хотя местами очень противно. Я знаю множество людей, которые прекрасно, осмысленно и с большой пользой работают здесь. Правда, эти люди работают у себя дома с тем же чувством, с каким работал Альберт Швейцер в Африке: из сострадания.Это лучшие люди нашей страны. Иногда они устают и уезжают в более человеческие условия.

Само понятие эмиграции умирающее – мы, золотой миллиард, все ближе к такому уровню свободы, когда человек сам выбирает, где ему жить и где работать – при условии, что он может это своими руками выстроить.

Эмиграция как таковая очень разная: есть мои старые друзья-ученые, которые очень хорошо работают на Западе, очень эффективно, и они правильно сделали, что уехали из лабораторий, где нельзя было ни реактивов, ни стекла раздобыть, а для поездки на научную конференцию надо было собирать подписи у парткома, месткома и прочих. Их внуки уже не знают языка, стали американцами. Стали французами почти все потомки белой эмиграции во Франции…Все это нормальные демографические процессы, в них нет никакого нравственного измерения, которое слегка просвечивает в ваших вопросах.

Есть категория людей, которые уезжают, потом возвращаются обратно, и это тоже возможный способ жизни.

Есть понятие «внутренней эмиграции». При СССР бегство от реальности принимало разные формы: кто-то что-то коллекционировал, кто-то увлекался йогой, духовными практиками, пел песни на слетах КСП. Какие формы внутренняя эмиграция может принять сейчас?

– Нет-нет. Ваши вопросы не совпадают с моими ответами, если так можно выразиться! И духовные практики, и песни КСП, и самое экзотическое чтение также были реальностью. Маргинальной реальностью. Она и сейчас существует.

Власть, и не только наша, туповата и утилитарна – видите, как я корректна, более резких слов не произношу, хотя власть того заслуживает! Социальное бытие гораздо шире того, что власть может собой «покрыть». Мы все вынуждены с властью считаться, выполнять ее законы – например, улицу переходить на зеленый свет. А что я думаю, чем я живу – на это власти в высшей степени плевать. Ей важно собирать свой оброк. Большой или маленький, это уж на сколько совести хватит.

О себе могу сказать: ни в какие времена власть и ее идеология не руководили моими мыслями и чувствами. И в этом смысле нет никакой внутренней эмиграции.

В советские времена с тебя требовали отчета о твоих мыслях и чувствах, диктовали, как тебе думать. Но не обязательно было об этом докладывать. А в теперешние времена властям совершенно безразлично, что думает любой из нас, главное, чтобы налоги платили и не интересовались, как они наши деньги тратят.

Для писателя очень важна точка отсчета то, что формировало его в детстве. Где и в какой семье вы родились?

– Московская семья, среднего уровня интеллигенция. Я третье поколение людей, получивших высшее образование, а оба прадеда – и по материнской, и по отцовской линии – мастеровые люди, часовщики. Родилась я, когда мои родители были в эвакуации в Свердловске. Отец работал на военном заводе, он был тогда студентом, потом стал инженером. А мама в 1941-м окончила университет, по специальности она биохимик.

Интересно, как выглядел город вашего детства?

– Москва, центр, но не самый-самый. Ходила в музыкальную школу на площадь Пушкина пешком от Каляевской (она теперь снова Долгоруковская, как до революции, и никто не помнит, что Каляев был человеком «славной профессии» – террористом), переходила через Садовое кольцо, потом с синей нотной папочкой шла по улице Чехова. Это мой район.

Двор был замечательный, теперь таких нет. Земля, лопухи и бамбуки, палисадники, белье на веревках, лапта, гармошка по вечерам, пьянка, драки, дровяные сараи…

Какие настроения были в семье?

– Годы разные – разные настроения. Советскую власть не любили – это было совершенно взаимно. Оба деда посидели в лагерях. Старики – порядочные люди: помогали и родне, и чужим. Бабушка была человеком высшего класса нравственности. Папу моего слегка презирали – он был членом партии. Смерть Сталина – сдержанное молчание. Когда я вступила в пионеры и гордая пришла домой в красном галстуке, дед сказал: «Ну вот, наше партяичко». Шутка была хорошая: тут и партячейка, и яичко свое собственное. Мне показалось обидным.

Кто были ваши первые друзья? Сохранились ли с кем-то отношения до сих пор?

– Первые друзья – с двух с половиной лет – Саша и Маша. С Сашей всю жизнь дружу, а Маша покончила жизнь самоубийством, бедняга. Вообще-то у меня друзья есть от всех времен жизни: две подруги и упомянутый Саша со школьных лет, университетские, биологические… Видимся редко, но дружеское чувство остается. И когда кому что нужно – тут как тут.

Каков был круг вашего чтения в то время? Как выбор книг менялся с годами?

– В детстве я читала книги, не совсем случайно найденные в книжном шкафу, который стоял в коридоре. Это были книги, как я понимаю, бабушкины: «Золотая библиотека», Чарская, замечательная серия «Маленькие голландцы», «Маленькие японцы» и все в этом роде. Были среди них и «Маленькие женщины». Но стоял там и «Дон Кихот» роскошный, и Пушкин-Лермонтов, и Алексей Константинович Толстой, подаренный бабушке при переходе из какого-то одного класса в другой, что и было написано каллиграфическим почерком. Отличница, медалистка. Фотография сохранилась. На воротнике – серебрянаямонограммка: КЖГС. Не расшифруете – Калужская гимназия госпожи Саловой. Представьте, тоже сохранилась.

Книги всегда брала с той или иной полки. Сначала у одной бабушки, потом у другой. У папиной мамы, Марии Петровны, были Андрей Белый, Зигмунд Фрейд, Муратов с его «Италией», даже томик Ленина с жестокими правками и заметками моего деда, который считал Ленина никаким марксистом. За что потом долго сидел. Еще были у бабушки Ахматова, Волошин и страшно потрепанный «Чтец-декламатор» – она в юности была актрисой, обожала мелодекламацию. Теперь такого жанра, слава богу, нет: бабушка садилась за рояль, брала могучий аккорд и грозно произносила: «Над седой равниной моря… (бам-бам-бух!) Ветер тучи собирает!» Жила она на Поварской, настоящая арбатская старушка.

Потом возникло еще несколько полок, откуда я брала книги: у Анатолия Васильевича Ведерникова – религиозную литературу, в других домах – жестокий самиздат. Всем спасибо!

Сейчас новые книги читаю довольно редко, больше старые перечитываю.

Когда вы захотели стать писателем?

– Я стала писателем, как-то даже этого не захотев. Писала и писала, стихи, например. Но это же почти неприличие, когда кругом были такие настоящие и живые – Наташа Горбаневская, прямо совсем рядом, а чуть подальше – уже Бродский… Нет, писательство и по сей день представляется мне занятием сомнительным. Другое дело врач или музыкант.

Было ли это внезапное, спонтанное желание? Или вы захотели писать после какого-то потрясения – трагического, радостного? Или это было следствием прочитанной литературы, образования, настроений в семье? Или единственной возможностью выразить свое знание об этом мире?

– Нет, я просто всегда писала. Бумажки исписывала, засовывала в стол. Как-то написала рассказ – мне было лет десять, – прочитала папе, он громко хохотал. Я была очень оскорблена. Реванш взяла лет сорок спустя: принесла папе журнал «Новый мир» с моим рассказом – он был совершенно счастлив.

В доме все писали. Причем по обеим семейным линиям. Прабабка писала стихи на идиш, дед – автор трех книг: по демографии (чуть ли не первая книга в России), по организации производства (в 1913 году написана), по теории музыки. Папа написал книгу «Мой друг автомобиль» – он был страстным автомобилистом, умел проволочкой и «соплями» починить что хошь, лежал под машиной на ватнике, пока другие люди в оперу ходили. Потом, многие годы спустя, двоюродный брат стал романы писать… Караул! Ну можно ли при таких обстоятельствах серьезно хотеть стать писателем? Нет, ни за что! Только профессионалом в серьезном деле. Я и стала генетиком. Но судьба распорядилась, как ей было угодно. Папа мечтательно говорил: «Люська еще в Союз писателей вступит!» Бог миловал. В общем, не выбирала я никакого писательства – так случилось.

Какую самую первую вещь вы написали? Публиковали ли вы ее или показывали близким? Какова была реакция?

– Скорее всего, ту историю, которую я папе прочитала, лет в десять. Реакция была отличная – папа меня на смех поднял. Потом Наташа Горбаневская меня осадила с поэтическим творчеством. Потом она эмигрировала; я постепенно снова начала грешить стихами, но очень осторожно, до сего дня ничего не публикую. А писать стихи до сих пор случается.

Каково ваше отношение к поэзии?

– Всегда. Только. Поэзией. Питалась.

А к музыке? Насколько она для вас важна?

– Меня слишком долго водили в музыкальную школу, и на долгие годы с музыкой у меня было связано ощущение, что к круглому вертящемуся стулу отвратительно прилипают голые ляжки. Много лет прошло, прежде чем это наваждение исчезло.

Что вы почувствовали, когда вас напечатали в первый раз?

– Удивилась, что фамилия моя напечатана типографским шрифтом, и это было очень большое отчуждение. И понесла папе. Он страшно радовался. А мамы тогда уже не было, она рано умерла, а я поздно начала печататься. К тому же мама очень рассчитывала, что я буду аж доктором наук. Они с папой были всего-то кандидатами… Нет, папа, простите, был доктором. А я и кандидатскую не защитила – выгнали всю нашу лабораторию из Института общей генетики. Если поискать в научных журналах тех лет, можно найти мою статью о наследовании алкогольдегидрогеназы у мушки дрозофилы. Но настоящее знание об алкоголизме я получила значительно позднее.

Что такое в вашем понимании литературная слава?

– Когда ночью раздается звонок в дверь и пьяный человек (гость соседа с девятого, скажем, этажа) спрашивает, не выпью ли я с ним водки, если я и вправду Людмила Улицкая… Тут мой муж проснулся и закричал: «Эй, кто там?» И я ему ответила: «Это слава пришла!»

Могли бы вы сформулировать причины, по которым человек становится писателем?

– Не смогу. Я знаю, что писать очень душеполезно, и всем советую: не писателями становиться, а писать. Процесс прекрасный: обдумываешь, формулируешь, анализируешь жизнь, даже экспериментируешь в чем-то. И совершенно безответственно. А удовольствия сколько!.. Ну я писала, писала – оказалось, что и другим нравится, не только мне. И я рада. А потом уж втянулась, и стало по-другому, и нравиться стало необязательно.

Легко ли для вас написать роман?

– Безумно тяжело. Моя бы воля, я бы к роману и близко не подходила. Но иногда возникает тема, которую рассказом не поднимешь. Получается большой рассказ, то есть повесть. А потом и в повесть не влезаешь. Глядишь, а уже сидишь в романе и страдаешь ужасно. Потому что я люблю, чтобы на двадцать первой странице уже все кончилось…

Кого из писателей вы считаете литературными учителями? Оказал ли кто-то из писателей влияние на вас?

– Это не мне вопрос, а литературоведам. Один французский критик написал про меня, что я «Чехов в юбке», и с тех пор во всех зарубежных изданиях непременно в аннотации это сказано. Как новая книжка выходит на более или менее читаемом языке, я ее сразу переворачиваю и ищу «Чехова в юбке». Но я бы предпочла Чехова без юбки.

Какое из своих произведений вы считаете наиболее значимым?

– Безусловно, то, что только начинается. Так и кажется, что вот сейчас-то… Наконец-то… вдруг… А получается так, как получается. Не больше себя.

Важны ли для вас театр, кино? Нравятся ли вам экранизации ваших текстов и инсценировки в театре (например, «Русское варенье», «Сонечка»)?

– Я очень люблю и театр, и кино. Однако скорее платонически. Никакого счастья у меня с ними не происходит. Вообще, я люблю одинокую работу писателя, а не групповую драматурга или сценариста, который отдает в руки режиссера, актеров свою работу и зависит от всех абсолютно: от второго режиссера, гримера, звукооператора, монтажера. И все твердишь про себя, не вслух: «Я этого не хотела». Иногда приемлемо, иногда нет. И главное, нет смысла это обсуждать: написал пьесу, отдал в театр, а что получится, от тебя не зависит.

Я не люблю обижать людей, мне трудно сказать простыми словами: «нет, мне не нравится», «дрянь», «не так», «никогда», «нет»… Вот и спрашиваешь себя: надо ли писать пьесы? Я с одной пьесой (и даже с двумя, честно говоря) давно уже про себя вожусь, но себя останавливаю – кому?

Каким вы представляете своего читателя? Кому адресованы ваши книги?

– Давно уже разные читатели. Всегда писала для друзей, для равных. Их оказалось больше, чем я предполагала. Никогда не рассчитывала на детей моих друзей. А они читают. В метро читают. Удивительно!

Когда вы пишите, находитесь ли в мысленном диалоге с читателем?

– Нет. Когда я пишу, никакого читателя и в помине нет. Это разговор с самой собой. Иногда – как в случае с «Даниэлем Штайном» или с «Зеленым шатром» – я постоянно обращаюсь к друзьям, и они попросту участники проекта. На обложке стоит мое имя, но при отсутствии тех, кого я благодарю, книга была бы другой. Я и сама не знала, что так бывает.

Как рождается замысел произведения? Как вы начинаете писать?

– Кажется, все свои книги я придумала в семидесятые годы – кроме «Даниэля», который в моей жизни появился в 1992-м. Начинаю писать, когда чувствую себя свободной от прежней работы и немного соскучилась.

Как вы думаете, почему документальная книга про переводчикаШтайна стала бестселлером в России именно сейчас?

– Вероятно, я ответила на вопрос, который висел в воздухе. Или, по крайней мере, коснулась этого незаданного еще вопроса.

Когда вас не печатали если такой период в вашей литературной жизни был – чем вы спасались?

– Алиментами – раз. И объявлением около метро, что требуется ночная уборщица с окладом в сто двадцать рублей с девяти часов вечера. Как раз, детей уложив, можно было пойти полы мыть в вестибюле метро «Аэропорт». Но – в следующем месяце. Так я откладывала, откладывала, а потом стала зарабатывать не сто двадцать, а всего восемьдесят, но зато литературной, хотя и очень мелочной, работой. Но не постыдной.

К тому же я не спасалась, потому что совершенно не погибала. Мне было весело и интересно жить. Потом меня в театр взяли, это в 1979 году, и опять было очень интересно. Не могу сказать, что я спасалась – жила, влюблялась, страдала, радовалась, горевала, в Крым с детьми ездила, друзей было множество, книжки прекрасные читала…

В ваших романах всегда много откровенных и эротических кусков. Делите ли вы мужчин на такие же подгруппы, как остальные женщины, или у вас есть своя классификация?

– Нет, мужчины мне давно уже не интересны как мужчины – исключительно их человеческое лицо меня интересует. Равно как и в женщинах. В молодые годы я, как полагается всем романтическим идиоткам, влюблялась исключительно в тех, кого можно условно назвать суперменом. Довольно жалкая порода при ближайшем рассмотрении. Но человеческие достоинства просыпаются во всех без исключениях людях, иногда даже в суперменах, в определенных обстоятельствах. Как это происходит – интересно.

Как относятся члены вашей семьи к тому, что вы писатель? Известный писатель…

– Никак особенно не относятся. Муж – художник, один сын – музыкант, другой занят тоже «художественной» профессией – управлением бизнесом. Кажется, старший внук в последнее время усвоил, что бабушка – писательница, но ему мои книжки, похоже, не очень нравятся. Он на днях с восторгом сказал, что прочитал отличную книжку про червяка Игнасия. Я страшно обрадовалась, говорю: «Это ж я написала». Но моя невестка меня тут же поправила: нет, говорит, Люся, вы написали про кота Игнасия, а не про червяка. И она права.

…Вот я сижу и пишу интервью, а в это время в столовой моя невестка фотографирует работы моего мужа для выставки или для книги, и им совершенно не до меня. Хорошо, если чай пить позовут.

Вы часто и надолго уезжаете из Москвы, из России. Чем для вас являются длительные путешествия? Образом жизни? Новыми впечатлениями? Отдыхом? Возможностью побыть одной? Возможностью писать вдали от Москвы?

– На последние два вопроса отвечу положительно.

В каких странах вы любите бывать?

– Италия, Италия, Италия.

Интересует ли вас светская жизнь в Москве или в Европе? Как быстро вы устаете быть в центре внимания?

– Светская жизнь меня не интересует совершенно; в центр внимания я не попадаю, потому что не люблю.

Как складывается судьба вашего нового романа «Зеленый шатер»? Каковы отзывы критики и читателей? Как долго вы его писали?

– Трудно ответить на этот вопрос. Да и роман непростой. И время, которое вроде бы и прошло давно, но не отпускает. Отзывы разные: есть весьма хвалебные, есть и весьма ругательные. Я давно уже перестала ориентироваться на отзывы. Скорее, важно внутреннее ощущение – получилось или нет. В этот раз кое-что получилось, а кое-что нет. А что именно – говорить не буду.

Пишу я все долго, но с этим романом была особая ситуация – я его года два дописывала. Он все никак не заканчивался. Сама выбрала такую сложную структуру, с которой сражалась.

Работаете ли вы сейчас над новой книгой? Если да, то что это будет за книга?

– Да я все время что-то делаю. Это называется «холопский недуг». Не могу оставить себя в покое и полежать на песочке. Как раз сегодня закончила сценарий. Грубо, по первому разу. Еще много работы предстоит. И сегодня я довольна, как поросенок, которому удалось в луже искупаться.

Много ли вы сейчас читаете? Кто из современных русских писателей вам интересен?

– Читаю я много, но современных писателей – и русских, и нерусских – не очень. Последнее время мне интереснее то, что имеет отношение к нон-фикшн: Брюс Чатвин, антрополог (уже покойный), кое-какая научная литература по биологии. Прочитала в последнее время много по Северному Возрождению – нужно почему-то было. Давно меня никто не поражал. Да я этого совершенно и не ищу – скорее, ищу созвучия и единомыслия, и очень радуюсь, когда их встречаю.

В каких отношениях вы с интернетом?

– Я из интернета не вылезаю.

Что является вашим главным недостатком?

– Жесткость, говорит мой муж.

Каково ваше любимое занятие?

– Лежать.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое