Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Дневники Веры Полозковой

Дневники Веры Полозковой

Тэги:

«Жальче всего людей, одержимых неотступным желанием всех чему-нибудь научить. Это самый прискорбный пример моральных инвалидов: какправило, кроме того, чтобы вещать и делать снисходительное менторское лицо, они вообще ничего не умеют», — пишет в своем ЖЖ (он имеет название miss understanding) поэт и блогер Вера Полозкова (она же vero4ka). Имеет на это право! Ибо юзеров, то есть читателей, то есть ежедневных посетителей ее дневника, насчитывается уже 21 тысяча. А вся аудитория блога,честно посчитанная электрической машиной, —уже под сотню тысяч, то есть превосходит многие бумажные издания, даже популярные. Блогер — это не профессия, но именно дневник сделал vero4kу известной на всю страну. А ее стихи, песни, сценарии, работа в театре — то есть, по старому, основная работа — лишь дополнили этотобраз. Поэтому в нашей постоянной рубрике прознаменитых женщин сегодня не актриса, не телезвезда, не спорстменка, а блогер. И это логично.

Фото: Дмитрий Наумкин

 

ВСЕ О МОЕЙ МАТЕРИ

Вера, сегодня вы известный блогер, которого ежедневно читают тысячи людей, а в детстве вы вели дневник, в котором девочки обычно записывают всякие секреты?

– Да, лет с девяти.

Мама их читала, когда вас не было дома?

– Нет, у нее с этим, слава Богу, все в порядке. У нас не было друг от друга тайн до моих лет тринадцати, мы были неразделимы, я сама приходила ей читать свой дневник. Мама любила меня больше, чем стоит, но не в смысле оберегания и опеки, а так сильно, что у нее не осталось ее самой. Это было неправильно – ее жизнь оказалась полностью подчинена моей. У нее не было совсем никакой себя все это время, и теперь так или иначе я за это огребаю.

А вы маминых женихов из дома не выгоняли?

– Нет, не приходилось ни разу. В детстве мне очень хотелось папу, все были при папах, всех папы забирали, всех катали на плечах и называли принцессами, а меня не катал никто: мама спину сорвала, таская грудную меня и коляску на третий этаж без лифта. Мне папы очень не хватало. Есть даже байка семейная, как я спрашиваю маму: «А где папа, который мне полагается?» А она говорит: «Его же надо искать, а я все время с тобой сижу. Чтобы его найти, надо выйти из дома». – «Ну как? Это же очень легко. Открой форточку и покричи». И у нас эта история была довольно долго: если хочешь найти мужчину – открой форточку и покричи.

И вы никогда не видели своего папу?

– Видела в два года. Я это помню очень хорошо. Он умер, когда мне было лет семь. Он с нами не жил, у него остались еще две дочери. Я общаюсь сейчас с младшей сестрой, она живет в Финляндии, мы очень похожи: она такая смешная девица, учится в театральном колледже. Такая же сумасшедшая, как я.

 

СВОЙ ПАРЕНЬ

Юноши пишут стихи, когда хотят, чтобы любимая девушка обратила на них внимание, а зачем девушки этим занимаются?

– Это же всегда попытка договориться с мирозданием в отсутствие равноправных собеседников. Поэтому выбирается такая довольно пафосная и, как многие считают, устаревшая форма высказывания. Потому что других способов мало. Это такое вполне себе послание с целью установить попытку взаимопонимания с миром. Но делается это явно не для того, чтобы понравиться, больше того, мне кажется это ровно обратный эффект имеет. Это ставит людей в тупик.

А почему мужчины так пугаются вашего дара?

– Несоразмерность страшна. Непропорциональность написанному. Люди мне все время объясняют, что они не то, что я про них думаю. Что за несколько месяцев или дней общения я успеваю придумать про них целую мифологию, которой они не соответствуют. Мальчик один мне объяснял: «Дело не в том, что что-то не так, а просто у тебя другая оптика совершенно. Я тебе очень завидую, я не вижу так, как ты, я не читаю в словах того, что читаешь ты, у тебя прекрасный волшебный мир, к которому я не имею отношения, я там выдуманный. Мы не удивительные, не прекрасные, ты не знаешь, что на самом деле с людьми происходит». Я это понимаю: трудно, когда тебя ставят перед фактом большой любви к тебе, это чудовищная ответственность. У меня весь подростковый период был посвящен переживаниям и пережевываниям всех форм несчастной любви. В меня впервые начали влюбляться довольно поздно, поздно-поздно, под двадцать.

Может, не в тех влюбляетесь?

– Мне кажется, в тех. Просто нет цели, видимо, быть счастливой в этих отношениях. Все, что происходит в жизни с людьми, служит для их обучения. Пока ты живешь на одних инстинктах, как животное, которое под постоянным кайфом от гормонов, выбрасываемых в кровь, ты выбираешь не тех, с кем будешь счастлив, ты даже не понимаешь, что такое быть счастливым; ты выбираешь тех, которые многому тебя научат, а это всегда, конечно, драма. И проблема. Ты выбираешь красивых, ты выбираешь стремных, ты выбираешь опасных, ты выбираешь непохожих на всех остальных, ты выбираешь тех, кто не ведется, кого надо покорять, тех, ради которых надо расти, ради которых надо читать. Я все время выбирала совсем безнадежные варианты.

Мужчины – это материал для ваших стихов?

– Не, упаси Господь! Они повод для них, но далеко не всегда. Бродский говорил: «Поэт пишет не потому, что “она ушла”, а потому, что языку есть что через это сказать». Влюбленность усиливает все, она как наркотик, под которым все обретает другой вкус, другую плотность, пропорции; меняется оптика, фильтры. Ты начинаешь писать стихи от новизны того, что с тобой происходит, тебя как будто на резкость навели. Но влюбленность не причина. Происходит это в любых состояниях. Надо просто жить, и все. В циклах каких-то четко прослеживаются адресаты, там можно портрет нарисовать по факту прочтения каждого цикла стихов. У меня даже была идея, когда мы собирали первую книжку, – она получалась какая-то безалаберная, потому что там были стихи за пять лет обо всем на свете, – разбить ее по мужикам.

И сколько глав в вашей книге?

– Порядочно выходило. Многие не знали, что это все про них. У меня даже про это шутки в самих текстах есть, о том, что «как славно, что ты сидишь сейчас у экрана и думаешь, что читаешь не про себя». Это мог быть большой друг из компании, с которым мы тусуемся месяцами, годами, но он не знает ничего, естественно. Да, интересное было время.

А сейчас другое?

– Конечно. Совсем другое, поэтому так и страшно. Непонятно, что делать. Мне сейчас комфортнее одной уже очень давно. Гораздо! Меня очень веселит формулировка «разочароваться в мужчинах» – это как «разочароваться в китайцах» или «разочароваться в строителях»; я не разочаровывалась, нет, у меня все друзья – мужики, у меня их пятнадцать, со многими мы дружим на протяжении последних десяти лет. Целая большая компания, где я тоже свой парень давно. Я прекрасно знаю, как они изнутри устроены, как им больно, как им плохо бывает, как они беззащитнее во многих ситуациях оказываются, чем мы, и как они не чухают того, что мы знаем на каком-то интуитивном уровне, они просто не видят этого. Я очень люблю их, они отдельные, очень печальные, очень загнанные такие существа, как правило, потому что на них гораздо больше ответственности лежит, чем на нас. У меня невероятно умиленное отношение к мужчинам.

 

 

МУЖЧИНЫ: ВИДЫ И ПОДВИДЫ

Какой самый большой секрет вы знаете о мужчинах?

– Мужчины – это все какие-то дети печальные, брошенные, как правило, грустные, либо перелюбленные, либо недолюбленные, с какими-то травмами по поводу того, что они не настоящие мужчины или полунастоящие, не делают того, что делают настоящие мужчины, хотя никто никогда в жизни не видел настоящего мужчину – нет такого. Они вечно предъявляют к себе требования, которым сами не могут соответствовать никогда, потому что это просто не они, потому что нежным, пухлым и смешным хочется быть мужиками с низким голосом, мускулатурой и сигаретой в углу рта, а горе мышц с сигаретой в углу рта хочется выплакаться кому-то наконец, и это вечная история. Они все время хотят быть кем-то не собой. Мужчин, довольных собой, очень мало. Это большая редкость и награда.

Если бы вы составляли классификацию мужчин, то на какие виды-подвиды вы бы их разделили?

– Их немерено. Есть такие вечные старшие братья для всех, у которых какая-то невероятная зона ответственности, им нужно всех спасать, отгонять всех от края пропасти, а сами они всегда остаются ни с чем, как правило. Есть, наоборот, локальные царьки, которые привыкли к мысли, что нет такого человека, который их не любит, и на этом задоре самонадеянном как раз и влюбляют всех остальных, потому что они не умеют, когда что-то на свете не по их воле. Это такие сибариты, лощеные, вальяжные, любящие одеваться, вкусно поесть, такие очень забавные – у меня много таких друзей. Такие гастрономы. Есть ищущие – такие путники, странники, нигде не остающиеся дольше, чем на какой-то краткий период, такие скитальцы, бесприютные люди. Не потому, что дома нет, а потому, что внутри нет центра равновесия. Очень умные, как правило, с кучей историй безумных, с любовями, со всеми делами, но покоя не нашедшие – такого монашеского немного типа, вечный поиск и аскеза. Есть такие хипстерствующие татуированные красивые животные, которые производят впечатление безумных бабников, а на деле только и думают о том, как справиться со своими паническими атаками ночными. Вообще, у меня большая нежность к этому подвиду биологическому. Мне кажется, они очень хорошие и часто незаслуженно несчастные.

А вы каких любите?

– Я люблю нелинейных, непрямых. Тех, которые внутри другие, чем снаружи. Я люблю тощих, скуластых, с ямкой на подбородке, с хипстерской челкой, довольно юных, как правило, лет двадцати трех-двадцати девяти, с какими-нибудь большими детскими травмами, какими-нибудь фобиями, талантами, которым они не равны и которые они не знают, как реализовать, или знают, но ничего для этого не делают, подающих надежды, перспективных художников, дизайнеров, режиссеров, музыкантов, дико начитанных, дико одиноких, очень замкнутых, как правило, на грани аутизма, с очень большим миром, в который пропуск имеют три человека. Таких интересно разгадывать, потому что все остальное быстро наскучивает. Счастливые рубахи-парни, излучающие позитив и радость бытия – это очень круто, но ты чувствуешь себя на их фоне моральным уродом все время, потому что им все нравится. Они в мире живут, а ты в борьбе, и в какой-то момент просто устаешь объяснять, что с тобой происходит. Ты живой и здоровый, но просто не можешь принять прекрасную и справедливую модель, в которой они обитают. И так быстро заканчиваются все мои романы с хорошими мальчиками, которые что-то мне разумное, доброе, вечное принесли и хотят отдать. Это невозможно, хочется разговаривать с человеком, который тоже в поиске находится.

 

КОРОТКИЙ ЖАНР

Была ли у вас любовь к женщине?

– Да, была однажды у меня такая история. Без ответа, слава Богу. Это был мой кумир юности, довольно известный человек, с которым мы быстро подружились, потому что я была очень настойчивой и изобретательной поклонницей.

Я как-то оказалась неожиданно в ближнем ее кругу. Она знала прекрасно, что со мной происходит, она не дура далеко и была уже взрослая девочка. Она меня воспитывала. Я была таким щенком маленьким, которого она дрессировала. Потом, когда это прошло, я отдалилась, и мы стали друзьями просто. Я ей благодарна. Этому человеку написано большое количество текстов, и каждый раз, когда их читаешь, ты ощущаешь прямо квантовый скачок, который произошел тогда – и в жизни, и на письме. Количество этой энергии, жара в тебе накапливается, и тексты становятся лучше на порядок. У меня практически целый год был посвящен только этому человеку, и он очень много изменил в моем мировосприятии. В первой книжке ему посвящена целая глава. До сих пор большие друзья с ней. Да… Мы на очень интересные темы разговариваем, давно со мной про любовь никто не разговаривал, только про блоги и про стихи – про все самые скучные вещи на свете.

А секс – это интересная тема?

– Обожаю про секс!

Есть ли у вас эротические стихи?

– Есть парочка, наверное, тех, которые можно отнести к отдаленно эротическим. Я знаю специально эротических поэтов, таких крутых, как Вера Павлова, например, и ими глубоко восхищаюсь, потому что я никогда не смогу на такую изнанку себя вывернуть. У меня другая изнанка просто – про другое. У меня изнанка про страхи, про отношения со смертью, про отношения со старостью – это моя интимная зона. Мне про это страшно говорить. А они реализуются через телесное все, поэтому им важнее сказать про телесное, оно является для них носителем всего духовного. Я вот так не умею совершенно, не пыталась, это не мое, у меня жесткие границы в этом смысле. Я не представляю, как можно выйти на сцену и прочитать что-то такое.

Секс для вас какой знак в отношениях – восклицательный, вопросительный, запятая, многоточие?

– Это знак равенства, если мы говорим о знаках. Это то, что делает вас равными. Секс равен любви. Это история про доверие. Поэтому я так не преуспеваю в случайных связях, к сожалению. Я всю жизнь пытаюсь научиться, и никак не преуспеваю, и не понимаю, как устроены люди, которым это легко дается – случайные связи без продолжения. В принципе прикольный жанр – короткий жанр в любви, малая форма, как стишок. У меня есть ряд подруг, которые очень легко на это смотрят – это еще один способ интересно поговорить с человеком. Ведь секс очень много о человеке рассказывает. Дико интересно, как он реализуется в этом. Это еще одна сфера творческой реализации. Это же всегда невероятно творческая история, причем как бальные танцы практически, даже скорее как контактная импровизация. Про коммуникации. Про границы. Про доверие. Очень много можно узнать, я просто не умею. То есть, если с людьми спать – значит, их любить. А любишь же ты совсем не всех.

В чем сексуальность мужчины? Что вас больше всего возбуждает?

– Мозги, конечно! Прежде всего. Потому что, конечно, есть красивые. Очень! Которые непонятно, как сделаны. Боженька в счастливую минуту творил, лепил этого мужчину, так все сочетается и поет в нем – какая-то гармония в том, как он устроен. Но ты задаешь буквально пару вопросов, шутишь две шутки, видишь, как человек парирует, отвечает, где там пружина, и понимаешь – хочешь ты его или нет в эту самую минуту. Потому что красивых очень много, и это важно, чтобы мужчины были красивыми, но красота – это далеко не все. Совсем не все вообще!

Случалось так, что покажи мне раньше этого человека, я бы очень удивилась, что испытываю к нему такую бурю эмоций. Но просто он так мыслит, и такой у него в голове мир, что невозможно в это не влюбиться, хочется там жить, в этом мире, хочется быть прописанным в той системе координат, в которой он живет. Хотя посмотрел бы и не понял, что ты там полюбил. Уже по тому, как человек говорит, и ест, и целуется, можно представить, что он представляет собой как любовник. Но есть люди, которые очень удивляли, прям очень! Никогда не подумала бы, что человек может быть таким чутким, таким отдающим и таким творческим любовником по его манере, по его поведению и по тому, как он себя позиционирует в пространстве. Случались большие и счастливые открытия. А вот разочарований не было.

Солистка «Ночных снайперов» Диана Арбенина сказала, что не хочет связываться с музыкантами. А что вы скажете про поэтов?

– А я бы не стала связываться с поэтами. Зачем жить с человеком с, условно говоря, такими же отклонениями, как у тебя, с такой же болезнью? Хочется другой болезни, которую ты не знаешь. Поэты, как правило, это очень раненые люди. Я сужу и по себе тоже. Раненые настолько, что сквозь эти отверстия в их теле в них все и проходит – как Коэн писал, всюду трещины, но сквозь них попадает свет. Мир вступает с ними в непосредственное взаимодействие, не просто сквозь корку продирается. Все рикошетит в них всегда, они собиратели пуль. У Клавдиева, моего друга-драматурга, есть такая пьеса, «Собиратель пуль», я ее очень люблю. Вы будете две мишени такие ходить. Чего хорошего? Нужно, чтобы он тебя защищал, чтобы он был сильнее. Поэтому рядом с поэтом я себя не вижу.

Музыканты, может быть, режиссеры, фотографы. Но все мои представления о том, кто мне нравится и кто способен меня заинтересовать, столько раз разбивались в пух и прах кем-то появившимся новым, что я уже ни о от чего не зарекаюсь, мне очень разные люди нравятся.

Вы сами завоевываете мужчин или ждете, когда принц сам догадается?

– Я завоевываю, к сожалению. Я устроена по мужскому принципу. Мне нужно покорять, причем, если я бываю отвернута или принята холодно, я принимаюсь вести себя как Дон Кихот: начинаю стаскивать к той крепости, где сидит любимый человек, какие-то тюки с трофеями, какие-то победы, плененных сарацинов, каких-то наложниц – вот же, вот же, выйди на крыльцо, Дульсинеюшка! Это выглядит очень смешно. И Дульсинеи, как правило, чувствуют себя неловко и глупо и не знают, как реагировать. Они высовываются такие заспанные, говорят: «О! Это ты? Заходи, чаю попьем». Как?! Так вот же я, вот сокровища, рабыни, воины – смотри! – Ну заходи-заходи, давай по-простому, без этого всего.

А если вас завоевывают – это не так интересно?

– Это страшно очень. Потому что если я хочу сдаться, я знаю это с самого начала, меня не надо завоевывать для этого. Я люблю драться, я люблю соперников, я люблю мужчин, которые могут меня переспорить, которые могут меня перешутить, которые, несмотря на мой дурацкий казарменный юмор, могут в той же манере ответить мне и сделать меня в одну минуту – это круто, больше того – это заводит, конечно. Когда человек делает вдруг тебя в том, что ты вроде как лучше всего умеешь. А ты умеешь пиздеть – не мешки ворочать. Причем как никто.

Вы часто влюбляетесь?

– Как-то всегда считалось, что да. Но это изменилось в какой-то момент. Года три уже как не могу полюбить никого. Раньше это было легче как-то. Раньше как-то после полугода печального опыта ты довольно быстро восстанавливался, регенерировался и был готов на какие-то новые подвиги. А тут как-то все. То, что это обреченная история, было понятно еще три года назад. Она тем не менее длится. В разных каких-то агрегатных состояниях. В ситуации полного необщения, игнора глухого, в ситуации попыток коммуницировать, а-ля плохой дружбы посреди плохой любви, и все не работает, ничего не проходит. Я бы рада, но нет.

Вы сейчас одна?

– Ну да, получается так. Ну неинтересно же спать с людьми, которых не любишь. Не вижу в этом азарта. Ну смысл? Ты прекрасно знаешь, что наутро ты проснешься, посмотришь, подумаешь, как стыдно, какой-то опустошенный, какой-то неловкий, какой-то типа прощаться, но ты же не любишь его, тебе не хочется ему завтрак готовить, тебе не хочется, чтобы он позвонил потом, тебе как раз хочется, чтобы он не звонил потом, а это такие отношения неправильные, лучше не начинать. И со всеми, кто претендует на эту роль: давай не навсегда, но, может, попробуем? – предпочитаю дружить.

 

ИНДИЯ: ЕШЬ, МОЛИСЬ, ЛЮБИ

Вы много путешествуете, пишете потом в своем блоге репортажи из разных точек мира – какое место изменило вас, сбило какие-то жизненные прицелы?

– Я прожила месяца три суммарно в Индии. У меня все перевернулось в голове. Все, что во мне было до Индии, оно не то что исчезло, оно просто претерпело максимальные изменения, поменялось местами. Потому что когда ты понимаешь, что человеку в среднем нужно вдесятеро меньше денег, в пять раз меньше одежды и в три раза меньше еды, чем он полагает, чтобы быть абсолютно счастливым, что в принципе существует такой контекст, в котором человек может быть счастливым без беспрерывного самокопания и самобичевания, рефлексии и стыда за все несовершенное, и западная модель «быстрее, выше, сильнее» – эта бесконечная гонка – где-то может не работать, потому что это не правило и не норма для большинства азиатских людей, – это меняет картину мира.

Важно только то, что ты сейчас чувствуешь, важно не жить будущим, когда ты ипотеку свою отдашь, кредит за машину, и вот тогда тебе будет счастье, хотя мы все знаем, что тогда тебе захочется большего во много раз, а важно, что ты сейчас собой представляешь, чем ты сейчас живешь. Все страшно ругают «Ешь, молись, люби» сейчас, с Джулией Робертс. А я читала книжку как раз после Индии вернувшись, смотрела кино и понимаю, что просто европейское сознание отвергает, как вирус, это ощущение удовлетворения моментом. Потому что как только европеец поймет, что жизнь – конечная штука, что он соревнуется в производстве тщеты и в этой гонке практически никогда не останавливается, рухнет вся экономика к чертовой матери. В Америке, на Западе, везде. В Индии намного труднее жить в чисто бытовом смысле, но гораздо проще в коммуникационном. Если ты в Индии въедешь на своем скутере в задницу какому-нибудь неожиданно затормозившему на повороте таксисту, погнешь себе раму и ему поставишь вмятину, он выйдет, и станет хохотать, и стучать себя ладонью по ляжкам – там нормально, что машина ломается, портится – они для этого и есть, чтобы биться, ржаветь, жертвовать стеклами. Там нормально, что люди стареют, ошибаются, там никто не делает такого лица, будто ты первый, кто это себе позволил, и теперь на тебе пятно позора навсегда. Там так все просто, и ты все время подвоха какого-то ждешь, там никто ничего не хочет от тебя. Другое дело, что там заманчиво очень остаться в какой-то момент. Это дико завораживающая перспективка, но ты сразу сойдешь с радаров везде, где ты только себя представляешь – здесь про тебя мгновенно забудут, конечно. Там совсем другое время, там совсем по-другому оно течет... У меня на Гоа за полтора месяца прошло полгода как минимум. Я считаю, что я гораздо дольше, чем 2010-й, прожила, я прожила еще каких-то параллельных пару лет. Потому что то, с какой скоростью там информация обрабатывается, то, как быстро находятся ответы на все вопросы; ты их только сформулировал – и уже знаешь ответ. Это кайф. А меня еще поражало то, что как только ты про кого-нибудь вспомнишь, садишься на скутер и через час встречаешь этого человека за соседним столиком в шеке на берегу. Этого никто не может объяснить.

Там много сейчас русских?

– Там достаточно большая русская община, но их поприжали в последнее время, потому что они много всего навыкупали. Начались дела о незаконных присвоениях земель, потому что раз в десять лет к власти в Гоа приходит какая-то новая община: итальянская, еврейская, немецкая, – она выкупает половину всего, как и каждое следующее поколение, которое считает это раем на Земле, пытается его немедленно себе присвоить. А индийцы, они наивные только на вид, а на самом деле они большие молодцы: в какой-то момент приходит новое правительство, аннулирует все предыдущие акты о недвижимости и забирает все обратно. Они умудряются одно и то же продавать несколько раз.

Поверили ли вы в реинкарнацию?

– Про реинкарнацию я и так все знала. Я никогда не была религиозным человеком, только в раннем детстве, а дети вообще ближе к религии. Мама крестила меня в три месяца, я, как и положено, носила крест, ходила с мамой исповедоваться (очень странная процедура) и причащаться. Это все меня завораживало. Просто дети очень любят ритуалы, особенно красивые, там же пахнет особенно, там люди особенные приходят со свечами, и я все беды, проблемы проговаривала батюшке: что я маме грублю, что-то еще, – и уходила счастливая, какое-то время несла в себе тишину, пустоту. Но теперь я уже взрослая девочка и понимаю, что любая религия – это только вопрос интерфейса, и разница только в том, в какой ты операционной системе работаешь, условно, что там у тебя – PCили Mac, – что тебе удобнее? Все выполняют одни и те же задачи. Мне про буддизм определенно удобнее, чем про христианство, потому что я не понимаю, почему такое количество стыда и горечи должно быть у человека за то, чего он не делал? Почему он виноват с самого начала тем, что он родился? И почему столько стыдного и запретного в очень простых вещах? Я понимаю, что это когда-то выполняло очень мощную социокультурную роль, потому что другого способа воздействия на людей не было ни у кого. Церковь – это офигенный большой манипуляционный аппарат и сразу охватывает огромное количество людей, но сейчас это все выглядит уже по-другому. Нами в основном управляют медиа. В любой вере очень боишься эту грань потерять: ты еще здесь, и ты способен критично оценивать какие-то вещи, но есть опасность, что перешагнешь это через какое-то время и превратишься в одного из этих ебанашек с книжками у метро, и ты себе тогда этого не простишь. Главное, что у тебя есть – это адекватность и вменяемость, а там очень легко подвинуться крышкой в какой-то момент. Я наблюдала, как это происходило – довольно пугающая ситуация. Люди все продавали, все сдавали, больше ничего не нужно, рвали привязанности, до свидания, родители – тут уже дело не в религии, а в том, что кто хочет сойти с ума, обязательно сойдет на любой почве: любви, религии, на чем угодно. Это был один из главных опытов за прошлый год: в конце января я уехала, в марте отпраздновала там день рождения, встретила на берегу океана в обнимку с друзьями. Гоа – это такая всемирная здравница фриков, где со всего земного шара собирается самое красивое и отборное фричье – татуированное, дредатое, разодетое; с музыкальными инструментами, эквилибристическими приблудами, с факелами; танцоры, факиры, игроки на дудуках всяких – приходят на пляж закат встречать, и начинается представление…

 

ПОЛЕЗНЫЕ ПРИВЫЧКИ

Вы курили на Гоа?

– Конечно, как же там можно не курить? Там же это сыплется с деревьев практически, тем более такого качества нечеловеческого, в Москве такого не найдешь никогда. А мы и про это будем говорить?

Если вы не против, конечно. Это как-то стимулирует творческий процесс?

– Не думаю, но это очень сильно успокаивает. Потому что жизнь моя связана с очень большим напряжением даже чисто физическим, мышечным. А если покурить, внутри отпускает эту пружину, которая все время сжата. Я много времени на людях провожу: уезжаю в десять утра, приезжаю в двенадцать с чем-то ночи – такое бывает. После этого ты просто не уснешь от адреналинового шока, если не придумать какой-то способ расслабляться; тебя будет колбасить. Не то чтобы это был единственный способ, я крайне редко к нему прибегаю, есть та же медитация или можно выпить горячего чая с молоком, например, только если ты хочешь себя немножко наградить, чтоб хоть чуть-чуть выдохнуть.

А вы не боитесь?

– Я никогда не стану наркоманкой, потому что я очень много людей перевидала в разных состояниях, откачивала, приводила в чувство, возила к наркологу – я много чего знаю. Но любые вещи могут быть очень полезными или убивать – нужно только знать меру. В великом множестве религиозных культов есть практики, связанные со стимулирующими средствами, они используются для достижения определенных состояний. Так что все вопрос ума и меры. У меня с любыми стимуляторами отношения, как с инструментами. Ты же сам по себе очень стройный хороший механизм, важно ничего в себе не нарушить, не выбить из пазов, не сбить резьбу, не сломать. Просто ты разными способами себя балансируешь, настраиваешь, чтобы с двигателем все было в порядке, с приборной доской, с переключателями, чтобы ты не перегревался, чтобы система охлаждения работала правильно, чтоб ты нормально спал и так далее.

Вы за легализацию легких наркотиков?

– Когда люди говорят про лигалайз, я начинаю улыбаться: «Слушай, ну ты же знаешь, где достать, если тебе нужно? Зачем тебе, чтобы это было легкодоступно? Представляешь, какое количество идиотов, которые вообще не контролируют своих состояний, и они укуренные начнут водить машину, на мотоциклах ездить?» Да, общество более-менее идет к этой практике, в Голландии легализовали, в Калифорнии легализовали – прецедент создан. Это офигенная альтернатива бухлу. А на этой территории бухло совершенно иначе понимают, чем его надо понимать: пьют от отчаяния, пьют невероятно много. В среднем двадцать литров в год – это пиздец, как много. За гранью добра и зла. Норма – пять литров в год на человека. Нация после пятнадцати становится на границу вымирания. Если привить другую традицию, то, возможно, мы как-то сломаем тенденцию. Но до этого еще далеко.

Можно ли пропить талант?

– Можно себя сломать. Ведь мы замечательный ретранслятор, очень тонкий прибор по передаче определенных сигналов, вибраций, энергий. Слова формируют энергии и выстраивают мир вокруг себя. В частности, я с ужасом осознала, у меня есть стишок, написанный сто лет назад на пятом курсе, в девятнадцать лет, там есть такой текст: «Давай будет так: как будто прошло пять лет, и мы обратились в чистеньких и дебелых, и стали не столь раскатисты в децибелах, но стоим уже по тысяче за билет. Работаем, как нормальные пацаны, стрижем, как с куста, башке не даем простою, и я уже в целом знаю, чего я стою, плевать, что никто не даст мне такой цены. Встречаемся, опрокидываем по три чилийского молодого полусухого, и ты говоришь: горжусь тобой, Полозкова, и – нет, ничего не дергается внутри». Буквально позавчера девочка в нашем спектакле читала этот стишок, и я поняла, что прошло пять лет, и мы стоим по тысяче за билет в «Практике». Я в то время не то что не читала со сцены, у меня даже ни одной книжки не вышло еще. Я не очень даже представляла, чем собираюсь зарабатывать, на что этот билет. Это все было на уровне хобби, о котором было стыдно рассказывать друзьям, потому что писать стихи – это очень не по-пацански, нет бы на кикбоксинг она ходила, тогда было бы интересно. Откуда бы? Стихи имеют прямое магическое действие. Я уверена, что люди, которые правильно умеют со словами обращаться, умеют правильную вокруг себя реальность выстраивать. Вот почему меня так шокирует то, что люди себе позволяют говорить в сети, например. Точно совершенно – словами можно наколдовать себе что угодно. Слова – это аналоги вещей в другом измерении.

Стихами можно заработать деньги?

– Конкретно стихами никогда даже не стоит пытаться. Это неправильный способ зарабатывания денег. Хотя поэзия, как ни странно, сейчас очень востребованная штука. Мне кажется, люди дико истосковались, у них огромный голод по стихам, которые они понимают, по каким-то текстам, в которых они будут себя узнавать. Долгое время поэзия была какой-то почти сектантской практикой людей, на каких-то непонятных языках разговаривающих, заговаривающихся, пифийствующих, впадающих в экстаз, все прочее – очень странные, неприглядные, в узко специализированных клубах на двадцать человек – очень такая стремная богема, несколько асоциальная, все, как мы любим. Это, слава Богу, ситуация сейчас меняется, и появляется много внятных, адекватных, ироничных, живых, ясных людей с хорошим языковым чутьем, правильным посылом, которых интересно слушать, про которых интересно знать, биографию которых читать хочется.

 

ВЕРОЧКА, ЖИВУЩАЯ В СЕТИ

У вас на сайте уже больше двадцати тысяч посетителей. Как вы сами себе объясняете, что ваша личная жизнь стала интересна такому большому кругу читателей?

– Двадцать одна тысяча – сегодня с утра я смотрела. Бывает до шестидесяти тысяч просмотров в день. Все страны, все континенты – уму непостижимо! Мне это странно. Я не порнозвезда, не Антон Борисович Носик, не Лебедев, у которого пятьдесят тысяч. Тем не менее я в первой «десятке». Основная причина, думаю, в том, что мне самой остро интересно, что вокруг происходит. Может, для большинства людей я единственный внятный голос из той среды, в которой я живу. Я не пафосный, не нарциссический, не проповеднический, не хвастающий репортер из той истории, к которой многие хотели бы иметь отношение. Я рассказываю, как мы поехали с братьями Кристовскими на квадроциклах под Нижний Новгород, я врезалась в сосну, выкорчевала ее, сломав посередине, надела раму на квадроцикл и заработала себе синяк на пузе в виде навигатора. Я такой, что ли, для них ретранслятор из очень интересного места, я не сама по себе объект интереса.

Вы считаете себя голосом поколения?

– Нет, упаси Господь. Я однажды обнаружила себя голосом поколения, сказав в интервью одному изданию, что для меня и моего поколения свойственна ужасная безответственность по отношению к людям, с которыми мы живем или встречаемся. Люди не умеют совершенно друг о друге заботиться. Это правда. И журналист, по ходу, мне все время вписывал фразу «я, как представитель поколения», хотя я так не говорю, и у меня нет такой схемы в голове. Поколение – это очень разные люди всегда. Мои ровесники – это музыканты в Гнесинке, фотомодели, хипстеры, а еще «нашисты», «Румол», футбольные фанаты, которые пиздят смуглых ребят на Манежной площади, это все не мое поколение вообще, упаси Господь! А меня потом били за это интервью дрекольем, типа, кто ты такая, чтоб говорить о поколении?

Если бы учились на журфаке сейчас, в каком календаре Путину снялись? В первом или во втором?

– Я бы не снималась ни в коем случае ни в первом, ни во втором. Но мне жаль, что это происходит. Вот у Оруэлла было Министерство правды. Этот календарь означает, что сами работники министерства или будущие работники министерства вдруг внезапно начали верить в то, что им нужно говорить. Я понимаю, что девочки глупые, стали участницами акции, которая легко могла быть и проплачена. Некоторые истории на деньги «нашистов» ребята уже устраивали на журфаке и мне предлагали участие. Бог отводит меня от некрасивых историй. Мне никто не сказал, на какие деньги это делается, но когда я увидела Якеменко на презентации книжки в главной аудитории факультета, я порадовалась своей интуиции.

Предпочитаете сохранять нейтралитет?

– Сейчас такая ситуация в обществе, когда, к сожалению, невозможно нейтралитет сохранять. Даже если ты про тряпочки пишешь в журнал Elle, ты все равно должен четко знать, с кем ты. Если Сапрыкин в журнале «Афиша: все развлечения Москвы» пишет про Манежную площадь и избитого Кашина – все, никакой неполитизированной журналистики не осталось в стране. Все! Революция уже скоро, все уже скоро грохнет. Видно, к чему все катится. Десять тысяч человек на площади в центре Москвы. Организованные силы одних, организованные других, скоро все начнется, уже близко, уже пахнет. Поэтому никто не может ничего не думать по этому поводу. Мы только можем молиться, чтобы все оказалось не так страшно, как мы себе это представляем. Меня спрашивают: «Вера, а почему вы ничего не пишете про политику?» – «Потому что, чтобы писать про политику, нужно знать, кто ты такой и куда ты зовешь». Я имею довольно твердую позицию по этому поводу и могу ее высказать, но призывать за собой тысячи людей, которые читают мой журнал, – это большая ответственность. Единственное, что пока мы можем сделать – это поддерживать какую-то иллюзию мирной жизни в этом всем. Люди читают двадцать два блога, в которых новости с Манежной площади, и читают мой, где я пишу, что лечу в Красноярск, где мы с поэтом Воденниковым читаем стихи, – значит, существует мирная жизнь, есть какая-то альтернатива. Это моя основная функция пока. Мне не все равно. Я не принимаю приглашений от Первого канала участвовать в их телепередачах, я не принимаю приглашений по поводу участия ни в каких историях типа Селигера.

Вера, как вас друзья называют?

– Верун; Верунчиком называет меня мама. Самая прекрасная кличка была Врун, так меня лучшая подруга называла. Ну разные самые формы. Незнакомые люди, которые книжки приносят подписывать, обращаются «Верочка». Это до сих пор не мое обращение, и меня все время подмораживает, когда ко мне так обращаются. Это имя вместе с журналом подарила мне близкая подруга, которая на тот момент меня так называла, причем с издевкой: Верочка, как Верочка из «Служебного романа», которую играла Лия Ахеджакова. Помните: «Поставьте Верочку на место!» Меня бесило это страшно: ну какая Верочка? О чем вы? Такая девка два метра ростом в тяжелых ботинках, кожаном пальто. А она таким образом учила меня смирению, видимо. Я тебя буду называть Верочкой, пока ты не смиришься. И она завела мне этот журнал и подарила. Так оно и осталось. Я много раз хотела сменить юзернейм, но думаю, я много чем обязана этому слову. Восемь лет назад, когда я заводила этот журнал, это было смешно и свежо. Восемь лет – офигеть! А сейчас это выглядит, конечно, ну совсем пошлостью. Так что может случиться, что в новом году я придумаю журналу другое имя.

 

Фотосессию Веры Полозковой смотрите здесь 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое