Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

«Квартет И». Сатира как ущемленная любовь к родине

«Квартет И». Сатира как ущемленная любовь к родине

Тэги:

Фото: Megaq, кадры из фильма "О чем говорят мужчины"

На экраны вышел фильм «О чем еще говорят мужчины». Ну вышел и вышел, мало ли выходит фильмов. Но дело в том, что этот не самый удачный в мире фильм в какой-то мере завершает – или продолжает – творчество арт-группы «Квартет И», которая по-своему добилась уникального успеха в России (хотя сами они одесситы). Эта группа интересна тем, что они сами и выдумывают, и пишут, и играют свои тексты. Тем, что, не будучи профессиональными актерами, создали целый театр абсурдной комедии и втянули в него кучу известных людей – и Кортнева, и Уткина, и многих других. И еще тем, что они последние из мощной формации «одесской мафии» в Москве. Об этом и поговорил с ними обозреватель «Медведя» Игорь Свинаренко некоторое время назад, когда еще казалось, что застой в России вечен и шутить уже практически не над чем. Первым на встречу пришел Леша Барац, и мы сразу сели пить: он чай, а я простую воду.

– Отчего же воду? – спросил он.

А вот Андрей Кончаловский, бывший американский житель, заботящийся о здоровье, учит нас, что надо пить побольше воды. Именно воды, а не просто безалкогольных напитков – потому что в них еще много разных веществ, которые непонятно как действуют. А вода просто выводит шлаки… Вот интересно, что Кончаловский и его брат Никита – оба пошли каждый своим путем, в разные стороны. Один отъезжал в Штаты всерьез пожить. А второй жил тут безвыездно, не считая коротких отлучек. И из нас тоже практически каждый стоял в свое время на развилке – ехать или оставаться. И вы, Леша, в том числе: вы как-то сказали, что в 1988 году чуть не уехали в те же самые Штаты. И что б у вас было там, если б вы уехали?

– Думаю, что ничего. Кончаловский-то в другом статусе уезжал. Ну программистом бы был. Или таксистом.

Или таксидермистом. Или экстерминатором. Там эти профессии, как я заметил, очень популярны. Я когда там жил, то повсюду натыкался на мастерские по изготовлению чучел, а на дом ко мне то и дело заявлялись эти вот экстерминаторы с предложением услуг – тараканов, там, поморить или мышей, но у меня, к сожалению, ничего для них не было.

– Если бы я уехал, то у меня творческой карьеры не было бы скорей всего. В отличие от Кончаловского.

Ну ему повезло еще, что тогда в СССР была дешевая черная икра и таможня не зверствовала. И он икру, как он сам мне рассказывал, возил в Штаты большими банками и там расфасовывал по баночкам и продавал голливудским звездам. И на эти деньги неплохо жил. Несколько тыщ долларов в месяц имел.

– Ну вот разве что.

Его знали там…

– …как человека, продающего черную икру.

И как мужа актрисы… э-э-э… забыл.

– Э-э-э… как ее…

Ну да, да. Которая была похожа на русскую актрису… как ее…

– Да, точно. Вот именно на нее. Кроме того, он там еще снял прекрасный фильм – «Поезд-беглец».

Владимир Владимирович у нас непогрешимый и самый лучший, в общем, он близок к Богу

Кстати о том, где кто живет и почему. Отчего так получилось, что мы с вами, люди, родившиеся и жившие на Украине, окончившие там школы, не стали там жить и работать? Ну не в Одессе, допустим, и не в Макеевке, но в Киеве – матери городов русских? И не стали украинскими журналистами или, там, актерами? Мы даже поступать не поехали в Киев! Вот почему так? О чем эта история?

– Здесь нет никаких тайн и секретов. Мы же родились не в Украине, а в СССР, а в нем главным центром образования, да и вообще всего, была Москва. В Одессе не было вообще никаких вузов театральных, вот мы и поехали. В Киеве были, но понятно, что у киевского вуза статус был пониже, чем у московского. А поскольку в Москве много вузов, шанс поступить там выше, чем в Киеве. Вот и все. Никаких потаенных ходов. Но зато мы скучаем по Украине!

Да, лучше скучать, чем…

– …чем просто там жить! Там мало что есть делать сейчас, действительно.

 

Леонид Барац, Ростислав Хаит

   

Александр Демидов, Камиль Ларин

 

Вот ведь как вышло! Произошел отсев, и все лучшие люди уехали оттуда в Москву… – говорю я в шутку, но Леша отвечает серьезно:

– Не то чтоб самые лучшие… Лучшие, не лучшие – этими категориями лучше не оперировать.

Самые наглые? Самые авантюристы?

– Да я не авантюрист. Это единственный был авантюрный шаг, который я сделал в жизни: взял и резко все поменял. Дальше у меня шло все медленно, поступательно, постепенно.

А что сейчас происходит в Одессе? Я туда то и дело наезжаю, в частности каждый раз на день рождения к Борису Литваку.

– Да, я знаю, кто это. (Основатель и руководитель детской клиники, Герой Украины. Лечат в клинике на современном оборудовании и совершенно бесплатно. – Прим. И. С.)

И вот у нас там, когда собираются в Одессе бывшие одесситы, идут разговоры бесконечные о том, что вот, все из Одессы уехали: одни в Москву, другие в Штаты, третьи в Израиль, а в лавке никого не осталось! И еще есть мнение, что ничего страшного: уехали, и хер с ними, Одесса как была, так и стоит! И она еще возродится! Так что будет?

– Не знаю, что и ответить на такой вопрос… Что было, то, наверно, не восстановится, будет что-то другое. Может быть, оно будет не хуже: растет же молодежь такая умная. Хотя действительно – «все уехали». Вот у меня из класса все, во всяком случае все те, с кем я дружил, уехали. Кто в Америку, кто в Израиль, кто в Германию. И очень многие жалеют, очень многие хотят назад. Но как перечеркнуть годы жизни своей где-то? Это невозможно, они уже там вжились. Ну мои-то одноклассники уехали в основном лет в шестнадцать, и не то чтоб это было их сознательное решение такое, просто все ехали, и они тоже. И у меня могло так случиться.

Но!

– Меня туда не утянуло ровно потому, что я поступил. А не поступил бы – утянуло бы. Потому что из Одессы ехали автобусами, самолетами, пароходами. Одесса уезжала. 1988 год – это третья волна. Вот надо уезжать! А если уезжает вся семья, то как-то… ну как – с кем жить? С кем общаться? Уехав туда, очень многие скучают, жалеют. Тем более что колбаса и здесь появилась. Все это как-то странно там сворачивается, как молоко. То, что было талантливым в России и Украине, в Америке становится местечковостью. Не знаю почему, но это так. В отрыве от родины надо быть очень сильным, очень талантливым или очень мужественным человеком, чтобы сохранить в себе что-то настоящее, что-то, что не скиснет там, – это если говорить о русской культуре.

Тут пришел Хаит и спросил:

– Может, лучше по очереди?

Не, лучше хором! Мы как раз говорили про Одессу: кто уехал, кто остался… Вот Слава уехал, а его отец, Валерий Исаакович, знаменитый капитан КВН, с которым я много лет знаком, остался. Выпивали с ним недавно, в Одессе, кстати. А что там происходит летом в вашем замечательном городе? А то я там бываю в лучшем случае весной, а так-то зимой и осенью.

Барац: Вы не были в Одессе. Если не были в ней летом.

Актер может быть долгоиграющим лет до 70-75. А человек, работающий мозгами – вряд ли…

Ну хорошо. Вот скажите мне тогда: канализацию сливают в море? Или это злые языки распространяют такую дезу, чтоб переманить курортников в Крым или вовсе за границу – в многострадальное Сочи?

Б.: Канализацию, да, в море сливают. Это, собственно, летом и происходит. Сливают – но за шестнадцатой станцией Фонтана. Ее как-то перерабатывают – и сливают. Что происходит летом? Море, солнце. Красота.

То есть мы не боимся этого говна? И надо летом ехать в Одессу? Как скажете, так я и сделаю. Я вам доверяю. Значит, не надо этого бояться?

Хаит: Вот мы каждый год купаемся в Одессе. По полтора месяца. Вот и судите по нам, стоит ехать в Одессу или нет.

Б.: Ну там бывают неприятности какие-то вот с тем, про что вы говорите. Но нечасто. И это ненадолго, ну дня три это длится, когда эти неприятности…

Да-да, неприятности…

Б.: Когда эти неприятности прибивает к берегу, мы не купаемся.

Три дня – это не страшно. Ну давайте еще поговорим про неприятности. Это я уже не про то, что в Одессе прибивает к берегу из канализации, а про политику, или, точнее, про выборы. Тема вам, кстати, близкая. Так вот в январе 2010 года я ездил в Киев, перед президентскими выборами, чтоб разобраться, что происходит и чего ждать. И вот в рамках сбора информации я выпил сперва с Савиком Шустером, а после с Женей Киселевым – знаменитыми украинскими журналистами. И оба рассказывали мне, что, кто б ни победил, он свернет демократию. И все на Украине будет, как у «старшего брата» – в смысле, как у России. Вертикаль и все такое прочее.

Х.: И оба оказались правы. Там пришли к власти ровно такие же люди, как и здешние. Только тут фээсбэшники а там бандиты. Но по стилю работы они очень похожи…

Б.: Всех подмять под себя, всех построить – и качать деньги.

Ну, наверно, это веяние времени!

Х.: Нет, просто люди такие.

А вот восприятие вас здесь и на Украине насколько отличается?

Х.: Ну здесь мы попопулярнее. Поизвестней. А там в меньшей степени…

Ну а в Одессу вы когда приезжаете, там же есть что-то типа «вот, наши парни!».

Х.: Ну это если кто нас знает. Но для этого зрители должны знать, во-первых, кто мы такие, а во-вторых, знать, что мы одесситы. Если эти два факта сходятся, то люди говорят: «О, это наши ребята, которые всех сделали!» Но большинство народа просто не знает, кто мы.

Несмотря даже на вашу великую фразу «С нами Путин и Христос». Она великолепна!

Х.: Она великолепна, но это не наша фраза, а Кортнева.

Б.: Да-да!

В кино ее вам протащить не удалось, но в театре вы ее продолжаете произносить. Стихи-то прекрасные!

Б.: Стихи чудесные. И в них, думаю, читается ирония.

Х.: Да, пожалуй, читается… Владимир Владимирович у нас непогрешимый и самый лучший, в общем, он близок к Богу. Это пародия на патриотические песни, на патриотические группы, которые у нас развелись и укрепились. Это такая пошлость и гадость! Но многим людям это кажется чем-то хорошим и интересным.

Х.: Это как бы совместный хор группы «Любэ» и движения «Наши», я бы так сказал. Музыка – группы «Любэ», слова – движения «Наши». Или, точнее, слова Суркова.

Как было приписываемое Пушкину, так есть теперь и приписываемое Суркову. Мы, кстати, эту тему обыгрывали в «Ящике водки», в нашей с Кохом книжке. И вот Кох там говорил – тоже, мне кажется, с иронией – что Путин – это Христос земли Русской. Я ему ответил: «Эк вас колбасит, немцев ссыльных!» Его семью в войну сослали в Казахстан.

Х.: И есть же анекдот такой, что Путин пытается договориться, чтоб ему лечь в Гроб Господень, когда настанет время его хоронить. Они там запрашивают огромную сумму, а он удивляется: «Что, столько за три дня? Такие деньги?» Он собирается воскреснуть!

А могло быть и другое продолжение, из другого анекдота: «Можно, вопрос решен, но ложиться надо завтра!»

Х.: Вот это тоже неплохо.

Я, кстати, когда шел к вам, думал про то, что раньше все люди, у которых я брал интервью, были старше меня, ну кроме Кати Лычевой. Которая прославилась своим письмом американскому президенту. А теперь все наоборот. Потом я плавно перешел к мысли, что есть профессии, которыми надо заниматься в молодости, потому что, к примеру, старый репортер – это так же смешно и глупо, как старая проститутка, и так же абсурдно. И еще я подумал, что ваша профессия – она тоже нацелена на молодость. Потому что вот эти тексты, которые идут в желтой прессе про великих артистов, умирающих в нищете, у которых нет денег даже на лекарства, – это не очень весело. Это как-то стало бросаться в глаза. Что вы об этом думаете? Молодость, слава, гастроли, корпоративы – это прекрасно, а чего вы ждете от старости?

Х.: Я лично жду обеспеченного спокойствия.

На какой почве?

Х.: Я вчера прочел рассказ «Вкусивший нирваны». Там про человека, который в тридцать семь лет закончил работать и переехал на какой-то итальянский остров. И жил там красиво двадцать лет. Наблюдал закаты, рассветы, купался в море… А потом у него закончились деньги, и последние шесть лет он прожил в нищете.

Значит, вот какой у вас план…

Х.: Я очень надеюсь, что, когда я совсем расхочу работать, у меня хватит денег, чтоб радоваться таким вещам.

Б.: Морю, солнцу…

Х.: Может, я в пятьдесят лет это почувствую, что надоело работать.

И – на остров. Наслаждаться закатами, а последние шесть лет – в нищете?

Х.: Нет, мне этот персонаж, о котором я говорил, не пример, я не хотел бы провести конец жизни в нищете! Я бы хотел, чтобы у меня было обеспеченное спокойствие.

Б.: Этот момент, когда пора уходить со сцены, очень важно поймать. Понять, заметить, что ты перестал быть интересен кому-то, кроме себя. Это важный момент! Ты продолжаешь что-то делать, тебе кажется, что это замечательно, а оказывается, это все плохо!

К шестидесяти годам мы подыссякнем, и надо бы только эту точку поймать и закончить свою карьеру

Такое часто бывает с людьми.

Б.: Это не то что часто бывает, более того – крайне редко бывает наоборот! Вот случай, когда ты работаешь, работаешь, продолжаешь работать, и все еще интересен: это – Жванецкий. А в основном…

Х.: Такое случается лет в шестьдесят… – Слава называет далекий и очень глубокий, по его мнению, старческий возраст. Он пожил, он знает жизнь, знает, чем и как все кончается. Леша, как человек, наверно, более реалистический, ну или более наивный, уточняет:

– А может, это лет шестьдесят пять.

Х.: Самое время уехать куда-нибудь на виллу к себе.

Б., Х.:Те работы (они уж говорят, перебивая друг друга, не разобрать, где кто, тема их, кажется, увлекла, это ж футурология. – Прим. И. С.), те работы, те профессии, которые связаны с мозгами… Крайне редко люди перескакивают через шестидесятипятилетний возраст. Актеры возрастные в театре или в кино хорошем выглядят вполне достойно, и таких примеров много. Актер может быть долгоиграющим лет до семидесяти, до семидесяти пяти. А человек, работающий мозгами – вряд ли… Я думаю, что мы не Жванецкий. Что мы к шестидесяти годам подыссякнем, и надо бы только эту точку поймать и закончить свою карьеру. А дальше уже почивать на лаврах.

Фото:  Valery Latypov/www.flickr.com

И жить, как рантье.

Б.: Как рантье. Или актерствовать!

Х.: Ну или не как рантье, не обязательно жить на проценты, просто чтоб были деньги. Своя вилла… И чтоб бассейн…

Б.: И чтоб хватало на нищих детей Африки. Чего-то им послать туда.

Х.: Иногда. И чтобы можно было посещать футбольные матчи какие-то.

Б.: Безусловно. Путешествовать. Выпивать нечто некрепкое. Чтоб выпить, а утром было все нормально. Выпил, поделился деньгами с детьми из Африки…

Х.: А вечером – на футбол. Там выпил – и вечером лег спать довольный.

Футбол – играть или смотреть?

Х.: В шестьдесят пять уже смотреть, конечно.

Б.: И перед сном еще перечитать три-четыре строчки из давно прочитанного.

Х.: Да, совершенно верно.

А что происходит у вас с алкоголем, кстати? У вас про него много разговора, но вы, как и прочая молодежь, сдается мне, мало пьете. Пьете далеко не столько, сколько пили ваши отцы в свои лучшие годы.

Б.: Думаю, что своего отца я перепил уже. Может, Слава своего нет…

Х.: Я? Мой папа умел легендарно выпивать, но он никогда в жизни не пил запойно. Никогда не опохмелялся.

Ну я тут не собирался бросать тень на Валерия Исааковича. Отцы – это я так образно сказал, имея в виду скорей даже себя.

Х.: Ну почему… Мы выпиваем достаточно много. И… Вот сколько вы выпивали в нашем возрасте? В неделю сколько раз? Каждый день? Нет же, наверное.

Ну когда были деньги, то каждый. А не было, то не каждый…

Х.: Ну каждый день… Наутро же вы не пили?

Наутро – пиво.

Х.: Но редко?

Он пытается выгородить меня в моих глазах и даже, может, в своих. Но я решил быть честным до конца. Я должен сказать молодежи правду о жизни. Должен безжалостно передать следующему поколению эстафету. Избавить их от иллюзий. На кой им искаженный взгляд на мир и наши иллюзии, наш сбитый прицел? Пусть знают все как есть.

Если оно, пиво, было, то всегда.

Х.: Значит, вы опохмелялись?

Да.

Х.: То есть у вас были запои?

Не думаю, что это можно назвать запоями. Или на худой конец это были контролируемые запои (по конструкции это выражение похоже на «суверенную демократию»), я мог в любой момент выйти из них. Когда надо было делать какую-то работу или куда-то ехать… Подолгу я пил разве только за компанию. На свадьбах, например…

Б. (строго): С утра пить – это не к нам, со Славой во всяком случае.

Я спокойно это выслушиваю: ну пили мы, и что теперь? Выпитого не воротишь, это дело прошлое. И сейчас пьем, бывает, мы же русские люди в конце концов. И до сих пор пока что не спились, между прочим.

Х.: У нас, знаете, другое: хорошенько наиграться в футбол, а потом напиться. Это очень полезно и...

Б.: По-настоящему полезно!

Х.: Полезно и умно.

Они, кажется, пытаются меня утешить, это же одна из задач искусства. Добрые, отзывчивые ребята! Хорошие парни!

Вы меня утешили. А то я уж смотрю – писатели молодые не пьют, журналисты молодые не пьют, артисты не пьют, сценаристы не пьют…

Х.: Да не переживайте вы, все нормально.

Б.: В России продолжают пить!

Х.: Про наркотики будем говорить, нет?

Думаю, это лишнее. Мы с вами, как я вижу, люди алкогольной культуры, а не наркотической.

Б.: В этом смысле у нас все хорошо. Не употребляем.

Ну да. Куда там! С водкой бы как-то разобраться… Да что мы все о неприятном. Надо же какие-то положительные эмоции вызвать… Чем-то порадовать себя. Вот эта ваша бессмертная фраза «Выборы, выборы, депутаты – пидоры»…

Х.: Это не наша, это Кортнев.

Не вы? Жаль. Такое удовольствие мне доставили. Не вы, но тем не менее мне это кажется высоким искусством.

Б.: Мне тоже кажется. Он блистательный рифмоплет, Леша.

А вот еще у вас была блестящая ситуация, про которую вы где-то говорили. Это когда вы включаете, значит, ТВ, шарите по центральным каналам, а там везде полощут и президента, и премьера – сердце замирает. А потом вы спохватываетесь: а, это же Украина… Тут можно. Это поменялось?

Б.: Мы не знаем. Наверно, еще не так сильно закрутили гайки.

Х.: А то, что здесь происходит, это неприятно.

Выпитого не воротишь. И сейчас пьем, бывает, мы же русские люди в конце концов

А вот еще корпоративы – это у вас главная ведь статья доходов?

Б.: Главная.

Х.: Одна из. Это, что называется, деньги на жизнь. Именно деньги на жизнь. Это на что мы живем и чем обеспечиваем свои потребности. А то, что мы делим, например, по итогам года в театре, – это на покупку чего-то такого серьезного. Так же как и дивиденды с кинопродукции. А корпоративы – это как карманные деньги.

Ну это как раньше вагоны, типа, разгружали? Что-то такое?

Х.: Корпоратив иногда доставляет большое удовольствие: мы шутим, люди смеются. Они получают удовольствие – получаем удовольствие и мы.

Вас я не встречал пока что на корпоративах, а вот Урганта встречал, и не раз. У серьезных людей.

Б.: Я вообще не понимаю… Вот существует театр у нас, мы играем спектакли – есть работа вот такая. Такого рода. А есть работа другого рода – корпоративы, и она для меня совершенно не зазорна.

Х.: Те же великие джазовые музыканты играли на корпоративах. У мафии Синатра на корпоративных вечеринках пел. И что? От этого они становятся в наших глазах менее великими? От этого они хуже поют и играют? Если на корпоративах? Какая разница? Просто у нас в России, мне кажется, странное отношение к деньгам.

И на Украине.

Х.: Ну, наверно. А то же есть черно-белое ощущение: либо «деньги – это плохо и стыдно, это стыд», или патологическое желание денег – у всех, деньги стали идефиксом нации. А должно быть нечто среднее! Деньги должны быть, это хорошо, когда они есть, это нормально. Этого не нужно стыдиться. Не бояться, не восхищаться. Это просто необходимая составляющая жизни, как какое-нибудь еще одно удовольствие, вот как хорошие друзья. И деньги дают много разных степеней свободы.

Б.: И самое главное – несвободы.

В каком смысле несвободы?

Б.: Это мы если в философские понятия вторгаемся, в этом смысле деньги очень, конечно, держат.

Х.: Это если очень много денег. Понятно, что Абрамович несвободен. Но нам пока деньги дают свободу. Я не вижу пока несвободы.

Б.: Ну совсем свободный человек – это у кого нет близких, который не обременен ничем, никакими путами. Лежит в пустыне и молится Богу. Хотя нет: если он молится, то он тоже уже несвободен. Он уже как-то зависим… От этого.

Х.: Ну мы все зависим: от еды, от питья.

Б.: Да, но в пустыне человек минимизирует эту зависимость. Он пьет водичку…

От курса доллара еще человек может быть зависим. А вот еще пошла такая тема в последние месяцы: типа, в России ничего не будет, все кончено. Ксения Ларина провела сбор мнений в эфире «Эха Москвы», так восемьдесят процентов слушателей, которые отозвались, сказали, что не будет ничего в России.

Б.: Ну так люди, которые слушают «Эхо», уверены, что в России ничего не будет. И они, наверно, правы: в ближайшие годы у нас ничего не будет. А будет так, как есть. То есть стагнация. Авторитарное, почти тоталитарное государство с одной партией, которая позволяет себе все.

И вот меня тоже спрашивают: будешь валить или нет? Ну я и так уже живу за границей. А так, на кого ни глянь, детей вон все, кто может, отправляют на Запад или пытаются. Что вы про это думаете?

Х.: Не знаю насчет детей, потому что у меня их нет. Но про самого себя я бы так сказал. Есть вещи, которые мне не нравятся, которыми я недоволен, но они меня не затрагивают. Ну вот то, что Ходорковский сидит в тюрьме, это меня не затрагивает напрямую, это никак не влияет на мое здоровье, на мое финансовое положение, на мою работу. Никак.

Так, так. Но!

Х.: Но это влияет на мое мироощущение. На восприятие мира. Кроме этого меня все устраивает в этой стране. Другое дело, что это достаточно серьезная составляющая… Ощущение себя в несвободной стране.

Б.: Меня очень многое не устраивает в нашей стране. Но я при малейшей возможности жить здесь,буду жить здесь.

Х.: А ответ моего папы помнишь? На вопрос «Вы уедете?»: «При малейшей возможности – нет».

Б.: Ну я почти попал в твоего папу.

Х.: Это он говорил в 1987-м или в 1988 году.

Б.: Здесь крайне неприятная сейчас политическая обстановка, на мой взгляд. Но – хочется жить именно здесь.

Х.: Я ж и говорю: здесь все, кроме политической составляющей, все здесь, по сути, оптимально для нас. Мы работаем, делаем, что хотим. Зарабатываем этим деньги. Здесь наша аудитория, говорящая на нашем языке. Здесь люди, которые нам интересны, с которыми мы дружим.

Б.: При этом понятно: мерзко, что нету у нас судов. Что у нас коррупция. У нас хотят назвать милицию полицией, но все равно они козлы. И взяточники. И к ним не подойдешь просить о помощи. Потому что они, собственно, и есть главная плохая сила. Вот мы вчера пошли в ресторан, и первое, что мы увидели, это был человек, который допивал из горла бутылку вина, причем в хорошем ресторане это было. А как допил, так грохнул бутылку об пол, осколки полетели. Причем, что интересно, люди вокруг даже не суетятся, никто не вызывает милицию. Почему? Выяснилось, что он и был мент, их шесть человек следователей гуляло там. И всем это известно. Кого тут вызовешь? Вот это все неприятно в нашей стране.

Х.: Что касается политической составляющей, то напрямую нас пока это никак не коснулось.

Я бы задал демшизовый такой вопрос…

Х.: Давайте.

Это не страна, в которой хочется заводить семью и детей! – произнес я пафосным голосом.

Х.: Да, безусловно. Конечно, так. Но – хочется все же жить здесь. Хочется, чтоб дети говорили по-русски, смотрели русские фильмы.

Б.: Да, говорили по-русски. Мы считаем это своей страной. И у нас просто ущемленная любовь к родине – это и называется сатирой.

Как? Ущемленная любовь к Родине?

Б.: Это не я сказал. А, по-моему, Искандер. И, кажется, он тоже цитировал кого-то. Салтыкова-Щедрина?

Х.: Да, по-моему, это Салтыкова-Щедрина.

«Люблю отчизну я, но странною любовью»?

Х.: Да нет, нормальной любовью.

Б.: Абсолютной нормальной. А вот этот крик «Россия для русских!» или, там, просто «Рос-си-я, Рос-си-я!» когда орут… Это не значит, что люди ее любят. Почему я должен кричать «Россия»? Ты не кричи, а делай дело свое, и будешь так полезен своему отечеству. А все эти крики…

Меня многое не устраивает в нашей стране. Но я при малейшей возможности буду жить здесь

Вот вы когда говорите, что Москва поначалу казалась мрачным северным городом, это каждый южный человек пережил, въезжая сюда. Низкое небо, холодина. Мы приняли эти мучения, получив взамен…

Б.: Получив взамен прекрасные компании, прекрасные места, которые есть в Москве.

Х.: Получив возможность самореализации.

Б.: Это самое главное, да.

Ну да, Москва при всех своих недостатках – главный город для людей, которые работают с русским языком.

Х.: Которые говорят по-русски.

Именно работают с языком: программист себя прекрасно чувствует и в Сан-Франциско где-то.

Х.: Если человек мыслящий, то ему в Сан-Франциско будет недоставать такого массивного, массового русского общения. Там живет поблизости несколько семей русскоязычных, и из них он вынужден выбирать, и берет людей, с которыми здесь бы не общался.

Согласен, замечал там такое.

Б.: Хотя, конечно, каждый защищает свой образ жизни, и, бог его знает, может, ему, этому воображаемому программисту, там хорошо. В Сан-Франциско красиво. Кому-то там хорошо, и он даже сюда не приезжает.

Х.: Но мыслящие, тонкие люди… не банальные…

Как мы.

Х.: Мы же сейчас не про себя говорим.

Почему? Я, например, про себя.

Х.: Мы же не уехали в Америку на ПМЖ. А наши друзья, люди, которых мы таковыми считаем, им там не хватает общения.

Б.: А может, мы это видим потому, что нам хочется в той их жизни увидеть мучение. Мучение эмигранта. А кому-то там нормально. Тонкий, не тонкий – нормально ему там.

Россия-Америка – понятно. А вот Россия-Украина – чувствуете вы сильные отличия? По менталитету людей…

Х.: Ну мы с Лешей настолько уже интегрированы в Россию…

Б.: Мы как-то не задумывались над отличиями. Мы же прожили тут большую часть жизни. Я думаю, что русские от украинцев чуть отличаются, не сильно. Это какая-то надуманная история, про отличия.

Х.: Ну украинцы, может, чуть добрей, там же солнечно.

Б.: А эти чуть пожестче.

Позлее.

Б.: Нет. Просто разные.

Побольше пьют водки.

Б.: Ну не знаю.

Х.: Мы, конечно, ездим по разным городам, но так особо там ни с кем не общаемся. Дали спектакль и уехали. И то мы нечасто ездим.

Б.: Трудно об этом судить. Но, конечно, страна у нас очень жесткая.

Жесткая.

Б.: Пацанская такая страна. Нам бы мягкости не помешало добавить.

Х.: Да, жесткая. Но душевность в людях, безусловно, есть. И откровенность. И искренность.

Б.: Мне кажется, если честно говорить, все люди в массе одинаковы. Просто есть тоненький культурный слой – цивилизация. И этот слой в нашем случае, в случае с Россией, крайне тонкий. Его почти нет. Ни воспитания, ни культуры – нету. А в случае с Америкой этот слой приличной толщины. В смысле культуры, воспитанности, вежливости, готовности улыбнуться человеку. А в нашем случае… Если ты кому-то посмотришь в глаза на секунду дольше, чем надо, то в этом увидят вызов. А в Америке это означает, что ты человеком заинтересовался. И он тебе улыбнется. Но вообще все люди одинаковые.

Х.: Мне тоже кажется, что одинаковые. Люди европейской наружности все одинаковые. Ну люди поюжнее более вспыльчивые, более эмоциональные. Но в целом у них одинаковые задачи, и у правителей тоже – чтоб было побольше цивилизации. Когда у тебя хорошее жилье, хорошая машина, ты, в общем, нормально живешь, у тебя меньше агрессии и больше улыбчивости.

Б.: У нас проблема с социальной защищенностью – это пенсии, суды.

Х.: Любого человека можно довести до отчаяния. До того, что он пойдет кому-то морду бить – просто любому! Если ты постоянно сталкиваешься с хамством дома, ты идешь на улицу, бьешь кому-то морду и отбираешь деньги, если родители у тебя алкоголики. А если ты родился в нормальной семье и у тебя хорошие родители, и они пусть не сверхинтеллигенты, но просто о тебе заботились, дарили тебе игрушки, и ты мультики какие-то смотрел… Если они не валялись дома пьяные, то ты вырастешь нормальным человеком. Это такая простая зависимость…

Русские не жалеют ни своих, ни чужих, издеваются в армии над салагами. Вот элиту всю режут и режут…

Б.: Здесь дело не в русских. Просто пришли фээсбэшники к власти. Все понятно!

С Украиной поссорились…

Б.: Щас опять помирились.

Х.: Это уже геополитика.

Б.: Поссорились с теми, у кого не так, как у нас. А стало на Украине, как у нас, и опять подружились. Когда пришли пацаны, с которыми русская власть на одном языке разговаривает, – а бандиты и фээсбэшники на одном языке говорят, – так они опять подружились. Дело не в национальных различиях.

У нас, знаете, другое: хорошенько наиграться в футбол, а потом напиться. Это очень полезно и...

Вы у чекистов выступали на корпоративах?

Б.: Никогда не выступали.

А звали вас?

Х.: Не звали. А вот на Петровке, 38, мы выступали, правда давно, году в 1995-м.

А теперь вот 2011-й. Вы хоть и молодые ребята, но в одном только вашем институте сколько уже выпусков было! Чувствуете, что молодежь наступает вам на пятки? Или нету еще такого?

Б.: Смотря в каком смысле. В смысле театральном – нет.

Значит, вы себя чувствуете спокойно, ощущаете себя молодыми ребятами…

Х.: У нас есть такое ощущение, что, пока мы будем делать то, что нас будет удовлетворять, будет казаться верным и хорошим, неважно, кто там будет наступать. Это ж не та история, которая в легкой атлетике, к примеру, когда ты немолодой и уже не можешь бежать быстро. Но че-то делаем… Думаю, места должно хватить всем.

Б.: Например, у «Камеди Клаб» своя публика, у нас – своя.

Х.: Даже если представить себе, что «Камеди Клаб» или «О.С.П.-студия» являются или являлись нашими конкурентами… Хотя это не так, мы занимаемся разными вещами, у них основное – это ТВ-шоу, а у нас основное – театр, это разные вещи, там разные задачи ставятся. Нам это не страшно, с ними конкурировать, потому что у нас нет задачи побыстрее набрать популярность.

В общем, вам не тесно.

Б.: И не будет никогда тесно.

«Мужчины не взрослеют» очень у вас интересный тезис.

Б.: Да, я так думаю.

А я думал, что это у меня такая задержка в развитии.

Б.: Это так у всех. А раз у всех, значит, это норма. Не, ну кто-то заигрывается во взрослого человека, но в основном…

Мне казалось всегда, что в моем возрасте, когда уже за полтинник перевалило, люди себя по-другому ведут.

Б.: Ну на людях, может, по-другому. А стоит только в свою среду обитания попасть, где можно расслабиться, то сразу видно, что все мы пожилые дети. Старые больные мальчики и девочки…

 

От автора: поскольку «Квартет И» славится своими импровизациями, я решил текст не редактировать и дал просто расшифровку беседы. Глупо было бы это причесывать. Чтоб и вы заглянули в их мастерскую и поняли, как ребята работают.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое