Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Хватит есть себя ложкой! Дмитрий Дибров о русских самураях, ТВ и любви

Хватит есть себя ложкой! Дмитрий Дибров о русских самураях, ТВ и любви

Тэги:

Старейшая звезда русского ТВ все светит и светит, когда иных уж нет, а те далече.

Он вел такие [за]умные передачи, что даже доктора наук не всё хавали. Он вел дебаты с огромным количеством великих, от Рэя Брэдбери и Пола Маккартни до всех без исключения членов семьи Собчак.

Он женится на юных казачках, и, похоже, не только ради пиара.

Почему Дибров всегда востребован? И при советской власти, и при демократии, и теперь вот?

Об этом его расспрашивал Игорь Свинаренко.

 

СТРАННОСТИ ЛЮБВИ

Дима! Вот я собирался к тебе, ехал и думал: ты человек широкой и долгой славы, ты богат, молод и красив. О чем с тобой говорить? Наверно, о главном! Разве не каждый мужик мечтает о том, чтобы иметь кучу денег, все время жениться на молодых девицах, вообще делать, что в голову взбредет? А? Но тем не менее у нас множество олигархов, которые живут куда скучней и скромней, чем ты. Таким образом, выходит, что кроме денег нужно еще что-то. Может, ты просто свободней других?

Он смеется.

Я продолжаю:

Некоторые мои знакомые говорят, что хотят влюбиться, и чтоб снова адреналин, полет. Я им отвечаю: «Хотите об этом поговорить? Давайте разберемся. Вы хотите всерьез влюбиться? То есть развод, раздел имущества со старой женой, конфликт с прежними детьми, новые дети, новое завещание?» – «Нет, нет!» – орут они. – «А, то есть вы хотите провести романтическую встречу с юной красавицей, после все забыть и вернуться к старой жене! Но это не означает влюбиться, это значит просто красиво перепихнуться, не более того». Люди обижаются, дуются.

– Ты, Игорь, с ними построже!

А то они думают: купил девушке квартиру, и за это будет большая чистая любовь.

– Купил? Снял! Однушку. А если очень добрый, то двушку.

Ну это у кого нету денег, те покупают, а кто с деньгами, те, как правило, снимают. И вот я, значит, начал с тобой разговор с самого главного.

– С денег? – он легко и весело, но как-то лениво смеется.

Не совсем с денег, а с понятия, что такое влюбиться человеку с деньгами. Вот что такое, значит, влюбиться – это каждый раз начинать жизнь заново.

– Я заявляю: так можно, так можно! Любовь – это вот что. Наш с тобой друг Слава Булавин мне дал однажды гениальную формулировку, из Райнера Марии Рильке, и я ей следую вот уже много лет. Преподал он мне это на Монмартре, ночью, мы там сидели тянули перно, обсуждали всякие козни любви, я тогда тоже был бесконечно влюблен, и, конечно, несчастно влюблен, потому что моя возлюбленная отвечала мне взаимностью, но создавала во мне ощущение исландца, сидящего на склоне вулкана, и вот она мне в очередной раз устроила это… И тут Слава под звуки, которые извлекали из своих гитар два мексиканца, возьми да и выдай мне эту формулировку: «Любовь – это screiende Abwesenheit, кричащее отсутствие». Фантастически сказано! Это вмещает в себя практически все составные любви. Здесь и секс, между прочим. Когда ну нет ее, а только ее и хочется. Это интегральная часть жизни, которую она в себе воплощает. Все валится из рук, и все не так, как надо. Ее рядом нет! Рядом могут быть другие, а вот этой единственной – нет.

Это все уже было описано наукой, там, химия, реакции… Эндорфины в мозг выплескиваются. Все очень просто.

– Может быть, это результат работы надпочечников, я не знаю. Но у меня вот какой вопрос: отчего ж это надпочечники в одном случае работают, с удесятеренной силой причем, а в другом – стоят остывшие, что твоя реторта, мать ее?

Вот у тебя высокая казачка.

– Более чем. Да… Какая-то часть нашего организма сканирует нечто невидимое глазу. И в мозг немедленно идет сигнал – вот это для твоего генотипа будет хорошо. Но тут не арифметика, а высшая математика. Если б это была арифметика, то мы бы с тобой почитали работы Гитлера и остальных и стали бы просто антропологически вымерять, заставлять женщин протискиваться сквозь выпиленный в фанере трафарет. Но это не так.

Я ж поставлю шампанское, я ж поставлю свечи, летний ветер будет несколько играть шелковой портьерой – и будет играть рояль. Вот на это нужно тыщу сто метров

Не так. Фашистское лекало нам не указ!

– И такой сигнал посылается не обязательно при виде двухметровой дамы со всеми символами изобилия, иногда это происходит и с другими, и с третьими, и с четвертыми. Какая-то часть твоего хромосомного аппарата, видимо, релевантна твоему генокоду. Это что касается анатомии, или же биохимии. Получается, сайентологи правы, когда говорят, что это дети выбирают родителей! Это будущие дети нас сталкивают! И иногда даже поперек здравого смысла, совершенно некстати. А это просто дети вас случают сквозь вашу дурость, сквозь ваши конфликты и разъезды, центростремительная сила вас связывает.

Видно, что ты романтик.

– Когда ты говоришь, что некоторые мужчины не дают себе разрешения на любовь, то это, наверно, вот почему. Первое, что плавится в горниле страсти, – это гордыня. А на это не каждый готов пойти – расплавить свою гордыню! Видишь, как у нас с тобой на многое взгляды сходятся, пожалуйста, прими это к сведению. А это потому, что мы с тобой поколенческие братья. Мы выжили в девяностые, а это непросто было. Давай попробуем разобраться, что значит для очень богатого человека, для хозяина жизни влюбиться? Кто эти люди? Только выбравшись из-под обломков социализма, они нажили первые миллионы – благодаря тому, что экспортировали мочевину без таможни через порт Ильичевск, благодаря хитрости и связям в украинском правительстве. Или присосались к газу, который тогда никому не был нужен, а они все поняли сразу, никакого Губкина не заканчивая, и как-то сразу у них пошло дело. А какие ребята были внедрены в Союз металлургов и поближе к Новолипецкому комбинату! (Те, кто их внедрил, потом могли их и отнедрить.) Вышли из девяностых – значит, победили, и вот у них четырнадцать ГОКов, пятнадцать таможенных терминалов, сто семьдесят четыре единицы недвижимости, по мелочи, в разных городах-миллионниках. И как смириться с мыслью, что все эти активы ничто по сравнению с мало что понимающими пока в жизни восемнадцатилетними девичьими глазами? А девочки в восемнадцать лет уже готовые люди. 0ни готовы уже выполнить свою главную космическую задачу – приступить к чадородию. Ведь было сказано: «Жена чадородием спасется». Они уже готовы, а мы только к сорока начинаем что-то значить. Всем интересно: а какая у тебя витальность? Велика ли твоя способность создавать что-то вне себя? Банки, заводы, дороги. Вот фюрер, будь он неладен, ушел – а дороги-то остались. И все помнят, кто эти автобаны построил. И вот все это, чем ты вправе гордиться к сорока или к пятидесяти, это все расплавить в горниле страсти?! На это способен не каждый. А если ты на ней женишься, то она через год уже сможет у тебя оттяпать половину того, что ты нажил. Чем заканчивается «Развод по-итальянски»? Чего только не сделал герой Мастроянни, чтоб быть со своей любимой…

…а она уже подкладывается под молодого красавца-матроса на яхте.

– Да. И вот эти мысли не дают людям покоя. Все бросить в горнило страсти, – вдохновенно повторяет он свою красивую формулировку, – это уж нужно быть совсем пассионарием.

 

ДОМ В 1100 МЕТРОВ

Но глаза, замечу, у тебя невеселые.

– А это потому, что я сейчас думаю о своем доме, который надо срочно описать с точки зрения потребления электроэнергии, иначе трассировщик не сможет расписать сети по дому.

И сколько ты хочешь киловатт?

– Не знаю. Но я могу сказать, сколько я хочу метров – тысячу сто.

В длину или в ширину?

– По площади. Там же должно быть много всего, включая массажную и, не забывай, рояль.

Белый.

– Почему белый? С чего вдруг?

Ну я просто смотрю: ты сам в белом, пацан в белом, няня в белом, жена в белом, машины у вас все белые. Зачем же вам надо, чтоб рояль вываливался?

– Нет, рояль черный.

Вижу, что ты не расист.

– Конечно, у нас на Рублевке у многих друзей стоят рояли, они, как правило, белые и маленькие, они подходят под любую мебель. А у нас-то огромный Yamaha. Двух с половиной метровый. Потому что басовая струна – она должна дышать.

Кому ты рассказываешь!

– Но мы, конечно, смотрели белый, тут ты угадал, он бы лучше смотрелся в меблировке. Но когда я подошел поближе к нему, то я понял, Игорек: нет, не живет в нем тайна звука.

И ты подумал: «Что я буду, как лох – у всех белые, и у меня тоже белый?»

– Нет. Игорь Крутой и Коля Басков – вот что такое белый рояль. А в черном рояле уже живет тайна. Это уже звуки, это уже Count Basey, понимаешь. К тому же этот рояль сам умеет играть – он по Wi-Fiскачивает самостоятельно нажим. Можно так настроить, что он будет звучать, как если бы у тебя сидел Рахманинов играл.

То есть ты где-то в городе сидишь бухаешь, а дома у тебя рояль сам скачивает, сам играет и сам себя слушает?

– Зачем мне куда-то бегать бухать? Не буду я. Хочешь, я тебе честно скажу, зачем люди проституток заказывают в сауну?

Открой мне эту тайну наконец!

– Да просто чтоб друг с другом поговорить. Люди часто к этим проституткам и не прикасаются. Сидят, пьют и разговаривают. А вызывают потому, что так положено. На самом деле им интересно мужское общество, а не эти девки. Но, с другой стороны, когда два мужика собираются, они первым делом что делают? Говорят о смысле жизни. А потом-то они начинают глазами шастать взад-вперед. А чё мне шастать, если все, за чем люди ходят в клубы и там пускаются во все тяжкие, у меня дома сидит? Красивей моей Полины никого в жизни нет!

Ты всех наебал.

– Мне и рояль поэтому нужен. Я ж поставлю шампанское, я ж поставлю свечи, летний ветер будет несколько играть шелковой портьерой – и будет играть рояль. Вот на это нужно тыщу сто метров. А спа, а массажная комната для маленькой девочки? Это как? И потом, растет наследник, растет та Россия, которая в жизни не знала рабства. Унеготосамоесчастливоедетство, котороевыписановстандарте«Summertime»: «Your daddy's rich and your mom is good looking so hush baby don't want you cry».Вот идет мое сокровище!

 

Подходит Полина, попрощаться, она едет в город, на массаж – а что прикажете делать, когда на дому нет массажного салона? Проклятые строители…

Чертовски хороша, – сообщаю я Диброву. – Тебе повезло, что твой типаж – высокая казачка кровь с молоком. А бывает же хуже. Вот у меня есть один знакомый, русский парень, так его возбуждают только кореянки, причем вдвое старше его. А в «Солярисе», помнишь, материализовалась мечта одного астронавта – негритянка? А у другого – карлик? Тебе просто повезло.

 

КНИГА КАК СЛУЖЕНИЕ

Дмитрий! Мне кажется, у тебя много завистников, и они думают: «Вот как бы его подъебнуть, чем уесть?» Ты, наверно, часто встречаешься с такими людьми. И вот они тебя уедают своей большей, чем у тебя, духовностью, а ты им отвечаешь: «Да я книжек прочитал до хера, больше, чем вы, я такие передачи заумные вел, что вам даже непонятно было, о чем я говорил, я интервью брал у самого Рэя Брэдбери!» И все-таки есть же что-то, чем тебя можно уделать? Есть у тебя иголка, спрятанная в яйце?

– Знаешь, какую вещь я тебе скажу? У меня действительно есть разъедающая меня мысль, она меня гложет на протяжении последних сорока пяти лет. Мой папа внушил мне, что высшая форма служения человечеству – это…

… написание книг.

– Да. А сам я ну не могу сесть и писать! Ну потому что, начинаю я сам себе объяснять, ТВ – это такой продукт, который начинает с тобой говорить сам. С писателем тоже говорит его продукт! Но на это требуется больше времени. А ТВ – это то, что окружало меня с детства. ТВ – оно само по себе бегает, его видно, его слышно. Надо писать, как Набоков, чтобы краски и звуки жили. Я не перестаю думать о том, чтобы написать книгу. Я знаю все на свете способы написания текста, и последний из них – iPad. Уж я и iPad покупал, чтобы только писать…

Некоторые надиктовывают. Достоевский вон надиктовывал стенографистке своей! И ничего, пипл хавает.

– Но ты понимаешь, какая штука? Как только я вижу перед собой чистый лист уже и не бумаги, а blankdocument, то понимаю, что, к сожалению, у меня непобиваемые конкуренты.

Например?

– У Гоголя нос куда длиннее моего. Пушкин куда кудрявей меня. Достоевский – это такой юмор! Главное, что мне в нем нравится – это юмор. А Чехов? Вот вчера перечитал его «Крыжовник» – о-о-о! Ой как просто! Как ясно! Какое легкое дыхание! Господи, какие же занудные записи выходят из-под моих пальцев по сравнению с Чеховым! Нельзя ли делать это так легко, как это делал доктор Чехов? Я же если пишу, то пишу занудные тексты!

Какие же занудные записи выходят из-под моих пальцев по сравнению с Чеховым! Нельзя ли делать это так легко, как это делал доктор Чехов? Я же если пишу, то пишу занудные тексты!

А знаешь, как он перешел от хиханек-хаханек к высоким текстам? После чего?

– Твоя версия?

После поездки на Сахалин. Каторга, и дорога туда на лошадях, в коляске, по грязи и холоду, и постоялые дворы с грязью и клопами, и жрать нечего, все шумят и пердят… Он увидел по пути всю русскую жизнь, он и так ее видел, и раньше, а тут еще и в концентрированном виде, а после еще и каторгу во всем ее ужасе. Он добурил русскую действительность до конца, до самого дна, он узнал всю правду про страну и про народ, и дальше, все отметили, он стал другим человеком. Он поехал туда, прекрасно зная свой диагноз и все зная о слабости тогдашней медицины, русской тем более, мы же помним, что умирать он отправился в Германию. Он знал все риски – до такой степени, что, по сути, это было самоубийство. Не доведя себя до которого, ничего нельзя ни понять, ни создать. Такая вот моя тебе версия…

 

РОСТОВ

– Как ты видишь, эти тысячу сто метров я взялся строить только в пятьдесят один. А в двадцать один я, как все нормальные люди, ездил по тюрьмам и смотрел на каторжников, только это были социалистические каторжники. Точно так же был простым репортером. Так же жил в двушке хрущевской. Как все.

Иными словами, живя в хрущевке в Москве, ты тоже взял на грудь муки и тоску русского народа.

– Но мы, казаки, не имеем права тосковать! Если еще и мы будем тосковать, страна развалится к чертовой матери. Да мы б тогда ее и не сделали за предыдущие пять столетий. Это ж мы ее сделали, это ж мы взяли Сибирь! И Сахалин мы заселили! Остальные имеют право на рефлексию, а мы нет. Дай я завершу важную позицию, связанную с метрами, деньгами, завистью и так далее. Знаешь, какая штука, Игорек? Вот я из Ростова, так у нас всегда был капитализм, и назывался он «цеховики». У меня два дяди: один армянин, он был женат на моей тетке, а второй, родной – казак. Армянин, естественно, в молодости пел в оперетте, был безумно талантлив и красив, был доволен собой и не желал лучшего до тех пор, пока к нему не пришли его родственники с Нахичевани – у нас так район в Ростове называется – и не спросили: «Гриша, долго это будет продолжаться? Займись уже делами!» И он стал делать башмаки. Из Еревана приходила подошва, из Великих Лук – шнурки, все это шилось подпольно на фабрике и продавалось в Ялте под названием Bally. Этот армянский дядя затащил в эту же сеть и моего казачьего дядю: на дворе 1967 год, кем еще можно было тогда быть в Ростове, как не цеховиком? Над армянским дядей каждую минуту висела прокуратура, но прокуроры тоже любили поесть, точно так же, как и не прокуроры…

Он их коррумпировал.

– …Так что казачий дядя тоже стал очень известным в Ростове цеховиком.

Так ты из хорошей семьи, оказывается!

– …И всегда были в Ростове цеховики. И всегда были особняки по тыще метров. Огромное количество таких особняков до сих пор стоит в Ростове. У нас это называется «частный сектор». Когда я попал в Калифорнию, я там чувствовал себя как дома – все у них там так же, как у нас. Везде только частный сектор. Никаких нету вот этих высоких строений. У каждого дом и бассейн – так я и в Ростове это видел. Но я видел и другое. Мой казачий дядя с армянским разругались…

Из-за денег, конечно?

– Только из-за денег! Так дядя меня – а я был ребенок, семиклассник – водил везде и мной гордился, потому что я знал наизусть все стихи. И даже взрослые, даже Сашу Черного, даже мог цитировать Есенина. Чего они не умели. А у него не было сыновей, только дочери. Я ему был как сын, и потому он со мной носился. И я смотрел, я видел, что творится под крышами этих особняков. Так вот, Игорь, заявляю: ни под одной тысячеметровой крышей, ни под одной не было…

…счастья! – хором восклицаем мы. Он знал, а я угадал.

– Конечно, там были стереопроигрыватели, были диски Beatles, были тапки с пушком у их жен, были халаты с павлинами, как у Педро Зуриты, то есть у Михаила Козакова в «Человеке-амфибии», были настоящие каталоги Neckermann, все разрезанные по моделям, – цеховикам же надо шить модное к следующему сезону. Все это было – и понты были! И коньяки пились даже таких заветных марок, как CamusNapoleon. А счастья – не было. Потому что вечно что-то не так. То жена загуляет. То алкоголизм разъедает его изнутри. То дочь с каким-то цыганом связалась, дальше – наркотики и бегство из дома. Сам он вечно с какой-нибудь молоденькой – а это ж Ростов! Биологический конвейер каждый год выплескивает новую порцию!

Ну да, кровь с молоком, ведь там солнце и витамины! И ты что, хочешь пойти по этому же пути?

– …Что-нибудь у них обязательно не слава Богу! И вот теперь пленка проматывается, и я скажу, почему у них не было счастья. Просто потому, что у всех этих людей – и нельзя их за это осуждать, такое было время – не было ничего на свете важней, чем они сами. И когда они «влюблялись» в своих семнадцатилетних душенек на левом берегу Дона, то это был просто дисплей все еще не угасающей маскулинности. Это не любовь, это – мерзкая похоть!

Которую мы с тобой, само собой, осуждаем.

– Осуждаем – потому что она не ведет к творчеству. Это просто твоя собственная фанаберия. Когда они покупали диски, то, честно говоря, они мало что в «битлах» соображали. Просто нужно было иметь «битлов» – потому что это оценят Ашот, Абрам и Игорь. Вот почему не было счастья под этими крышами… И еще одно. Старая банальность, но мне она только сейчас стала понятна. Богат не тот, у кого много, а кому довольно.

 

КАЗАЧЕСТВО

Вот ты когда рассказывал, как пуповину перерезал специальными ножницами, я подумал: шашкой бы лучше.

– С шашечки я пил донскую воду после выписки. Шашечка… Ты смотрел фильм «Последний самурай»? Нас же расстреляли еще в Первую мировую, уже ж танки были. А после еще Семен Михалыч кинул нас немецкие танки погонять шашечками по полю, пока сделают нормальный советский танк… А кто там не полег с шашечкой, тех споили портвейном в семидесятые, превратив нас в свекловодов и комбайнеров…

«Мы тоже дети страшных лет России, безвременье вливало водку в нас».

– Но! Когда я говорю, что мы казаки, я не имею в виду, что мы ходим с шашечкой. (Хотя она у меня есть.) Дело не в этом! Главное – дух. Знаешь ли ты, что сегодня конкурс в казачий кадетский корпус пятнадцать человек на место? Это как в МГИМО. Мальчик там не будет нюхать клей! В Новочеркасске в кадетском корпусе стоит кабина самолета.

Давай про казачество подробней расскажи. А то мы все как-то вскользь.

– А вот я тебе скажу. Казак – это человек, у которого за душой есть Россия. «За Дон, веру и отечество» – так мы говорим. Мы, донские, чем отличаемся от других? Другие казаки отвечают за свое, есть же такие восхитительные казаки, которым Екатерина дала замечательные земли, они выгнали оттуда адыгейцев, и теперь их с Кубани хрен куда загонишь. Черноморские казаки – это наши братья, мы вместе Азов брали и все такое прочее. Но только донцы отвечали за всю Россию! Мы Сибирь взяли, Ермак Тимофеевич – это наш новочеркасский атаман. Это мы взяли Азию, это мы стояли на страже России. Это мы брали Париж и наградили французов не только словом «бистро», но и термином «Березина тотал» – это когда у тебя артиллерия в реке тонет, из Парижа весть о восстании, а сзади казаки. Вот что такое «Березина тотал»! Умрешь за царя-батюшку? – что за вопрос! Посмотри список жертв отвратительного каляевского взрыва, это где щас стоит Спас-на-Крови. Там же только казаки. Вся история белого движения – это история того, как казаки сопротивлялись красным.

Я служил на благо Дона. И на благо своего отечества. Войска эти называются «телевизионные»

Или шли за ними.

– Шли, потому что мы люди малообразованные. Конечно, когда тебе обещают землю… и обещают навсегда освободить тебя от обязанности бежать на войну – ну что ж ты, не поверишь, что ли?

Разводка.

– А потом – поздно. Казаки, как самураи – этот дух жив и сегодня на Дону. Отдаю восемь выпускников московской школы за одного казачьего кадета.

А если с чеченами сравнивать?

– Ну это я не знаю. Мы очень дружим с ними, если случится где-то побрататься с чеченами, мы находим общий язык легко. Мы и они – воины. А чеченцы… ну не побьешь империю, это смешно. Не победишь ее – физически вымрешь. Да и зачем вымирать? Это не созидательно. И отделиться никто не даст. Неважно, герой ты или не герой, кому это интересно, – а Путин предлагает деньги. И мальчики чеченские из-за чего сегодня переживают? Когда интернета нет у них в селе.

Ты говорил, что ты полковник казачий. Ты служил где-то?

– Мне дали сначала войскового старшину, а потом на казачьем круге атаман дал мне чин казачьего полковника.

Ты служил?

– Да, я служил на благо Дона. И на благо своего отечества. Войска эти называются «телевизионные». Если ты заметил, я никогда не упускаю случая упомянуть свой Дон и свое казачество. И будучи начинающим ведущим, и будучи самым популярным ведущим в 2000 году – я всегда пользуюсь случаем напомнить своей стране, что есть еще славное сословие рыцарей. Это и есть служба! У меня и удостоверение есть казачье, и мундир.

 

НИКОГДА НЕ ГОВОРИ «Я»

– Сегодня мы с Полиной в состоянии определять сами, с кем мы общаемся, каким мы хотим видеть этот мир – мы делаем его себе сами. У нас за столом собираются только те люди – веришь ли? я специально за этим слежу – люди, которые в монологах никогда не говорят «я».

А что же они говорят?

– Вот сидит у нас Валдис – он такое знает про немецкие подводные лодки, чего Канарис не знал! Миша Грушевский у нас тут посиживает. Женя Болдин, наш сосед, заходит. Некоторые мои коллеги. Вот такие люди окружают нас! В клубы мы тоже ходим, но там мы отыскиваем глазами друг друга. Вот как мы делаем это дело!

То есть рецепт, по-твоему, простой…

– Главное не ты сам, но и еще что-то. В этом все дело!

Ты, значит, не самый главный человек в твоей жизни.

– Конечно! Особенно после того, как мы с Полиной родили. Мы замечательно родили, под «Записки сумасшедшего»: ждали схваток, и я читал в айфоне «Записки»… вслух. Было очень смешно. Так мы дождались схваток.

Ты сам, как это делалось в старые времена, перегрыз пуповину.

– Да. Перерезал. Доктор Курцер дал мне длинные хирургические ножницы из стали, которая передает вибрацию, и ты прям чувствуешь биологический материал этой пуповины.

 

МОЛОХ ТВ

Я все думаю: на чем же можно тебя поймать? Вот ты говоришь, что хочешь написать книгу, а не пишешь. И твой сосед по даче Авен хотел на филфак… А Леня Парфенов как хотел написать книгу – она из года в год ставилась в план славного издательства «Вагриус» – так и хочет…

– Я думал, что буду писать книги. Сначала попаду в «Останкино», быстренько как-нибудь прославлюсь, и локомотив моей ТВ-славы протянет в вечность вагоны моих настоящих – литературных – подвигов. Но когда я попал на ТВ… Было это не в восемнадцать лет, хотя именно в восемнадцать я впервые переступил порог «Останкино» как участник телепередачи «Веселые ребята», это был аналог КВН. Это была белая простыня, куда слетались, как летучие мыши, юные антисоветчики. Там я познакомился с Леней Парфеновым, Владиком Листьевым, Саней Акоповым, Мишей Лесиным. И с группой «Кукуруза», где я научился играть на пятиструнном банджо песни североамериканских индейцев. Я состоял в журналистской пишущей братии, но всегда знал, что мое место в «Останкино», а потом еще выше – в литературе. И вот пришло такое время, когда «Останкино» затянуло меня. И когда у меня в руках оказалась своя передача… А это, как оказалось, отдельная история. Для меня эти образы, которые рождались на мониторах, – я же был режиссером, – оказались гораздо важней, чем я сам. Эти мои «дети» стали для меня гораздо важнее, чем все, про что я до сих пор думал. Из средства это стало целью.

Стихия раздавила тебя. Золотой телец.

– В 1987 году, Игорь, ни о каких деньгах речи не было. Первые деньги там появились тогда, когда реклама пошла, а это, дай Бог, 1991 год. Сегодня, когда говорят про цензуру на ТВ, я смеюсь, когда это слышу! Знали бы вы, что такое красный карандаш цензора, отставника чаще всего! Они правили микрофонную папку, где написано все, что тебе скажет интервьюируемый, и все это было написано задолго до эфира! Уже была глубокая перестройка, а все еще сидели отставники в темной комнате без окон и правили, черкали красным карандашом! Какие деньги, ты с ума сошел! Нет, это было только служение! А Ленька Парфенов тогда тоже был принят в штат, он делал программу «Больше хороших товаров». Но он был гений всегда, он писал такие сценарии, такие грандиозные, что они были негодны к постановке. Но не купить их за восемьсот рублей было нельзя! Вот они и стояли на полке, грандиозные новеллы. Когда-нибудь надо их издать.

Я просто никогда не хотел на ТВ и потому слушаю тебя с огромным интересом – про то, как у вас там. У людей, которые подсели на ТВ-наркотик и до самой смерти не могут с него спрыгнуть. Придумывая себе самые разные оправдания.

– …А в 1992-м я стал главным режиссером канала! Моя фамилия появилась на двери кабинета. Я сделал прямоэфирный телефон, я сделал программу «Времечко», я ввел манеру вести диалог нормальным языком, а не как дикторы СССР, которые говорили со своей паствой многомиллионной, как главврач психиатрического учреждения с особо буйными. Я постарался заставить ТВ говорить человеческим языком.

Ты, значит, первый это начал?

– Ну конечно. И первый же получил по балде от моих телезрителей. В «Останкино» даже не было аппарата, который переводит телефонный сигнал в аудио, он называется «гибрид». Он тогда был только на «Эхе Москвы». А мы про такой и не слыхали. Так вот, Мотя Ганапольский, уже тогда комментатор, спросил нас: «А как же вы хотите прямой эфир, когда у вас даже гибрида нет?» А что это такое? И нам спаяли этот гибрид на каком-то военном заводе, и от этого гибрида отходила кишка, обмотанная изолентой, и тумблер был у меня в руках. Я был один на один со стихией, и меня спрашивали: «Да вы хоть одну книжку прочли? Что у вас за “гэ”? Почему у вас нос, как у удода?» Теперь, много лет спустя, я понимаю, что эти зрители мне сослужили хорошую службу. Твое достоинство как ведущего не в кадре, а по ту сторону кадра. Если человек не переключил канал – ты выиграл. Для этой цели делай с собой, что хочешь. Предпочтительно – десакрализуй образ ведущего. Ибо нет человека, который отвлекся от телепередачи, где в прямом эфире ведущего поливают. Помню, я делал проект «Антропология». Ночью – а не было ж ночного вещания до меня! Во-первых, я сделал себя черно-белым, а не цветным, как все. И я помню, как просил Андрюшу Бартенева: «А кинь в меня тортом, пожалуйста». Он это с восторгом сделал. Ну а что, надо ж было брать зрителя! Еще я сделал «Свежий ветер», утреннее вещание. Сегодня моя парадигма – в кровеносной системе всех утренних передач страны. Короткие трехминутные выступления обо всем на свете. Модули, а не передачи. Раньше – сейчас этого никто не помнит – утреннее вещание было филиалом обычной журналистики. Только хуже. Туда сбитых летчиков ссылали. В 1994 году мы с Лисовским сделали «Свежий ветер». Нету сюжета, который не влезает в три минуты!

«Анна Каренина» тоже три минуты?

– …Потом Эрнст пригласил меня на канал креативным продюсером утреннего вещания. Когда я впервые вышел в эфир, меня вызвал начальник утреннего вещания и спросил: «Вот то, что сейчас было в твоем исполнении, это что за пурга? Прекрати это, а?» 1994 год.

Уже капитализм победил по всему фронту!

– Через год его выгнали, а меня взяли на его место. Потом меня пригласили вести попсовую передачу. Я решил, что надо ночное ТВ сделать. Я понял, что нет плохого времени, а есть плохие ведущие. Как я учил их работать! Как никто не хотел работать, один я бегал, а они все вязали на спицах! Видно, я был нужен этому богу ТВ. Кто-то сказал: «Нету плохого эфира, есть плохие эфирщики». Потом меня взяли на НТВ, я стал делать «Старый телевизор» и «Антропологию». Ты можешь быть каким угодно прекрасным и умным, но пока ты не победишь в попсовом ТВ, нельзя сказать, что ты качественный телевизионщик. Я три раза отказывался вести «О, счастливчик!», я не хотел даже в кастинге участвовать. Но потом на меня прикрикнуло начальство: ты штатный сотрудник, это не твоя частная лавочка, а ну, пошел! И я пошел. Попробовался на кастинге. И выбрали почему-то меня.

Ну вот почему, спрашивается? Потому что ты красавец?

– На свете есть люди симпатичнее.

Ты веселый парень. Толстый, счастливый…

– Мне кажется, я просто был нужен эгрегору. У меня есть только это мистическое объяснение, и все, больше никаких. И вот сижу я сейчас и думаю: «А может, хватить себя бить? Может, хватит жрать себя ложкой, как герой картины Дали “Осеннее каннибальство”?» Но – эгрегор не отпускает. А литература – это такой же эгрегор. Ты должен всю жизнь ему служить.

Вот объясни мне такую вещь... За время твоей карьеры стольких игроков снесло на обочину. За двадцать лет.

– Больше. Я в «Останкино» в штате с 1987 года.

Столько народу пришло и ушло, кто-то вернулся по второму и по третьему разу. А почему ты все время остаешься? Кто еще может сравниться с тобой по останкинскому долгожительству?

– Ну у нас есть удивительные примеры долгожительства! Юрий Александрович Сенкевич. Он как вошел в «Останкино» ведущим одной из самых популярных передач, так его оттуда и вынесли. На Новодевичье. Тридцать с чем-то лет работал.

Ты, значит, второе место занимаешь?

– А Ворошилов? Которого так большевики гнобили? Это наш бог и царь – Ворошилов. А Саня Масляков, это куда? Не-не, я-то что… Но если ты спрашиваешь, в чем причина такой моей непотопляемости, отвечу: в том, что я никогда не заботился об этом. Не думал об этой вот непотопляемости. Потому что сразу видно – для меня это мое ТВ важнее, чем я сам. Это же видно!

Иллюстрация: Виктор Меламед

 

СОБЧАК ПРОТИВ ДИБРОВА

Мне, кстати, очень понравился текст, в котором Собчак ругала тебя за то, что ты слишком гламурный и слишком попсовый! Это меня привело в восторг. Она попрекала тебя тем, что ты женишься на молодых, вместо того чтоб, как ее папа, всю жизнь жить с ровесницей.

– Ты прими во внимание, что у нас трогательные отношения с Ксюшей. Начнем с того, что я безгранично ценю ее отца. Я дорожу каждой секундой нашего с ним общения, я пересказываю его шутки, которые мне удалось услышать, я никогда не забуду, что мы с ним провели марафон прямого эфира на Новой год: шесть часов мы с Набутовым осуществляли телемост «Питер–Москва»! Я очень ценю то, что он сделал для нашей страны. Мы бескровно вышли из развала Византии. Я считаю, в этом заслуга Собчака.

Не Гайдара?

– Ну Гайдар, это уже потом. А могла же прийти Кантемировская дивизия в 1991-м, и «Альфа» могла пойти на штурм. Но был Собчак, интеллектуал из Ленинграда, ну не он один, была еще депутатская камарилья. И еще я безгранично уважаю Людмилу Нарусову. Уважение к родителям Ксюши переходит и на нее. Мне вообще кажется, что я слышу Ксюшу глубже и отчетливее, чем все остальные. Почему другие не слышат этой тонкой салтыково-щедринской иронии, какая была в образе Собчак – этой «блондинки в шоколаде»? Вообще во всем, что она делала публично?

Дурака валяет. Мы же понимаем. А это на самом деле высокий артистизм.

– Вам хотелось видеть дурочку блондинку Барби, выросшую до человеческих размеров? Смотрите, вот она!

Надо признать, она это сделала блестяще. За хорошие причем бабки.

– Ее не умели слушать. И на нее накинулись. Все, что является укором собственной судьбе, мы ненавидим, в этом природа зависти, по Френсису Бэкону. Наверно, в этом был укор нашей судьбе – Ксюша смогла то, чего не смогли другие. Но, мне кажется, я слышал ее всегда. И еще одно: это фамильная ирония. Профессорская ирония Собчака была безгранична, и Ксюша эту иронию впитала. А ту беседу с ней и с Ксюшей Соколовой я помню. Про то, что я зря все время с молоденькими. Почему я с молоденькими – это же понятно, почему. Если бы я ухаживал за бабушками из приюта для ветеранов революции, разве это было бы естественней?

Все бы хотели дружить с девушками-тинейджерами, да не всем дают.

– На меня тогда накинулись: «Позвольте, эти восемнадцатилетние провинциалки, которые составляют основу вашего контингента, вряд ли компетентны… А должна же быть общность духовных интересов!» Я пытался объяснить, говорил: «Ксюша, оно, может, и так, но только бессмысленно требовать от женщины, чтобы она наизусть знала библиографию Ясунари Кавабаты. И потом, любовь – это когда кто-то или что-то важнее, чем ты сам. Можешь ты такое допустить? Кто-то сделанный из кожи и костей и при этом не знающий биографии Кнута Гамсуна важней, чем ты. Ты не можешь такое допустить? Тогда ты не человек страсти». И еще я сказал: «Ксюша, поверьте мне на слово, настанет день, и вас намотает на колесо страсти».

Я три раза отказывался вести «О, счастливчик!», я не хотел даже в кастинге участвовать. Но потом на меня прикрикнуло начальство: ты штатный сотрудник, это не твоя частная лавочка, а ну, пошел! И я пошел.

Она, наверно, отвечала: «Отстаньте, я уже и так любила!»

– Это не мое дело, я не хотел бы дальше прихожей вторгаться в Ксюшину жизнь. Но пришло время, и Ксюшу таки намотало на колесо любви. И с кем? С танцором! Партнером по «Танцам со звездами»! И теперь по всей Рублевке висят плакаты с Ксюшиным портретом и текстом «Я влюблена».

Это что, она сама повесила?

– Ну конечно. Правда, на чьи деньги, не знаю.

 

ПОЛИТИКА?

Я вспомнил твои дискуссии с Анпиловым… Довольно пламенные! У тебя, значит, был период, когда ты думал о политике и возлагал на нее надежды, а сегодня эта тема на обочине твоей жизни.

– Надо сказать, что я никогда не думал о политике – будучи анархистом. Причем это не обязательно «коктейль Молотова». То был молодежный анархизм, сейчас у меня анархизм пятидесятилетний. Ты это, может, скорей назвал бы либерализмом.

Так Сурков и говорит: «Ну Дима же у нас либерал!»

– Я полагаю, что политика сегодня – это не борьба идей, как это было в начале XXвека, а борьба людей. За деньги причем. Я не знаю ни одного человека из тех, кто пошел в политику, кого волновало бы еще что-то кроме его расчетного счета.

Ходорковский, – говорю я не задумываясь.

– Бессребреник?

Миллиардер-бессребреник – неплохо звучит.

– Может, и есть где-то чудесные Гавроши на баррикадах свободы, но мне кажется, что в любом случае это обречено. Бойтесь тех, кто говорит: «Я знаю, как сделать, чтоб все были счастливы». Тут и начинается фашизм. Мне ближе взгляд моего друга Гребенщикова, который написал: «Я был на Ибице, и я был в Кремле, и я понял – все дело во мне». Если ты малообразованный человек, если все, что ты думаешь, связано с тобой и с тем, что на расстоянии метра от тебя, то, что ты можешь взять, протянув руку, – никакая политика на свете не сделает тебя счастливым. Но никакая на свете политическая ситуация не помешает тебе таковым быть. Все дело только в тебе, но ты себя будешь обвинять последним. «Где моя пенсия?» А о чем ты думал тридцать лет назад, родив ребенка, почему ты не воспитал его так, чтоб он теперь о тебе заботился? Вот моя мама: я даже не знаю, какая у нее пенсия, я и так ее обеспечиваю всем необходимым. Она живет в Ростове, в Москву не хочет переезжать. Ей нравится там покупать помидоры на базаре. В общем, чтоб никого не винить, надо инвестировать в себя, в свою голову. Голова всегда прокормит.

Голова профессора Доуэля.

 

«СЭР ПОЛ КРУЧЕ МЕНЯ»

Дима! Я вспомнил человека, перед которым ты всерьез спасовал. Это был кто? Ты помнишь?

– Нет.

Напомню тебе: это был старик Маккартни… Когда ты готовил концерт в Киеве.

– А! Да. Сэр Пол приехал в Киев, и коллеги пригласили меня готовить концерт вместе; по-моему, у нас получилось. Это было его подарком Украине. Пинчук сделал этот концерт бесплатным, ему хотелось сделать что-то, что объединило бы Украину. А это футбол и Beatles– больше ничего! И был саундчек, площадь оцепили. Только мы, ТВ, и сэр Пол. Он лично чекал – какая добросовестность!

Ты на это смотрел как его коллега-музыкант.

– Ну а то как же. Он все прогнал, он играл на многих инструментах. У него такая команда – сама б справилась! А он нет, стой с утра и чекайся. Наконец все было отстроено, и сэр Пол пошел в штабную палатку. Охрана подвела к нему стайку битломанов, они все несли подношения: кто пластинки на подпись, кто бандуру на память. И начальник охраны говорит: «Давай, я тебя проведу, поговоришь с ним!» И тут я понял, что не смогу этого сделать. Я стою на майдане и думаю: «Ну вот я подойду к Маккартни и скажу… Что скажу-то? Я вырос на ваших песнях? Но не так-то я и вырос, по сравнению с Ваней Ургантом. Что я скажу – “распишитесь”? Где, на лбу? Ну расписался. О чем вы хотели сказать в песне?» Он спросит: «Сынок, а у тебя ушей нет? Все, что нужно от меня, ты можешь купить в любом киоске. Купи пластинку и слушай, что ты ко мне пришел?»

Ну ты мог спросить его, как жить дальше.

– А он бы ответил: «Если б я знал, то не наделал бы столько дурацких ошибок».

Кстати, мне его одноногая сразу не понравилась. Я всё знал с самого начала. Она на крыску похожа.

– Ну зачем присваивать себе сэра Пола этим автографом? А не лучше ли послушать его музыку еще раз, восхититься гармонией? Восхитись – и уйди. А тем вечером в Киеве был такой дождь! Но мы не заметили дождя – так он играл! Я не пошел в VIP-ряд, мы все стояли у сцены, мы оттанцевали весь его репертуар. Прихлебывая кто бехеровку, а кто и горилку из-за пазухи. А про смысл жизни незачем спрашивать, он, как известно, в экспансии.

Ты смотрел тогда на Пола и думал, что он круче тебя?

– Конечно, он круче меня, он создал больше произведений для большого количества людей.

 

ИНТОНАЦИИ ПРОРОКА. МЕССИАНСТВО

У тебя появилась интонация проповедника. Это из-за работы на ТВ?

– Нет, это просто мои пятьдесят лет. Ты знаешь всё, но ты этого не знаешь. Всё в тебе есть, надо просто пожить, чтоб это осознать. Гребенщиков пишет об этом так: «Я не хочу говорить вам “нет” – но поймете ли вы мое “да”?»

Это как стирание пинкода – он там давно написан, но был не виден.

– Не всё на свете цифры. Вот что делал со мной отец? Он даже не шлепал меня по жопе. Он просто показывал мне, что на свете есть блистающий мир восхитительных вещей: Окуджава, Доризо, театр весь, Шолохов, Чехов, пишущая машинка, аккордеон – это ведь фантастические вещи! Вот в чем смысл династии. Это когда всем можно, а тебе нельзя. Династия дает мальчику понимание того, что на свете есть незыблемые добродетели – этого не знает дворняжка. Дворняжка, наоборот, считает, что все кругом прохиндеи, любого вон напои, и он будет бегать за женой с топором. Возможность сохранять некоторое романтическое представление – и гуманистическое направление – дает династия. Может, другим отцы не удосужились показать, что мир полон интереснейших вещей, которые только и ждут, чтоб ты их усовершенствовал. Но для этого они должны быть для тебя важней, чем ты сам. Останови индо-пакистанский конфликт! Установи Палестинскую автономию в секторе Газа! Придумай, наконец, как лечить рак, сколько ж можно умирать от него! Почему люди не живут триста лет, как им положено? «Крейцерова соната» – неужели это всё, что можно написать о страсти? Сколько еще несказанного! Пойди займись чем-то! Почему мы вынуждены путешествовать в грубом теле, когда уже известно, что можно подняться на вершину Эвереста в тонком теле, оставив ботинки у подножия? Научи человечество правильно путешествовать! Почему некоторые люди живут, как козлы? Объясни им, как надо жить! Если ты сам такой духовный, так подними задницу и сделай что-то в этом мире! Есть еще очень много всего, что можно сделать.

Вечером смотрю, достаточно ли я гладко выбрит перед ночью; ну, видишь ли, у меня двадцатилетняя жена, и, если честно, хотя, может, это никому неинтересно, но каждую ночь мы входим в чертог друг к другу.

Ты убедил меня. Я мог сделать больше, чем сделал.

– Не волнуйся, все могли бы сделать больше! Течение просто снесло. Ничего страшного. Главное – целиться выше течения. Оно все равно снесет… Но если ты будешь целиться выше – попадешь в хорошее место. У всех так… Кроме того, знаешь, Игорь, еще тебе хочу сказать. Сейчас модно говорить о миссионерстве, типа: «Боже упаси, чтоб я кого-то учил, никаких дидактических интонаций!» Когда это говорит скромный лодочник на переправе, это естественно. Когда это говорит прапорщик, приставленный к ГСМ на складе, он тоже прав, ему действительно не стоит никого учить. Но когда это говорит тот, кому следовало бы задуматься о мессианстве, о своей роли на Земле… Это режиссер или актер театральный, и уж, конечно, драматург, и, конечно, писатель, и те-ле-ви-зи-он-щик! Честно говоря, такие выступления во мне вызывают страшную досаду. Скорее всего, «Останкино» выплюнет такого человека, прожует, да и выплюнет. Потому что он не понимает, что не следует стесняться, а, наоборот, следует себя обязательно подтягивать. К примеру, ко мне подходит человек и говорит: «Я инженер из Липецка, спасибо вам за программу “Антропология”. Там вы показали гениального саксофониста, так я наутро пошел и купил саксофон. А на другом конце Липецка такой же, как я, инженер пошел и купил контрабас. И теперь мы по вечерам собираемся и играем диксиленд. Жизнь моя до этого в Липецке была сера и скучна. А теперь мы так счастливы! У нас уже есть даже и концерты». Ты скажешь: тоже мне миссионерство. Ну, конечно, это не проповедь на Лысой горе – дым пожиже, труба пониже. Но все-таки я ж стремился к этому. Я до сих пор осмысленно веду себя на ТВ. Я обязан соответствовать. А те из коллег, кто говорит, что нельзя проповедовать, наверно, имеют в виду то, насколько они немощны душевно по сравнению с великими проповедниками. Это да. Но стремиться ж надо! Я тебе так скажу: ТВ – это форма самосознания нации. Человек, живущий на Магадане, который в жизни Москвы не увидит, понимает, что он часть России, только потому понимает, что Россию ему показывают по ТВ. Так стань вровень с этими задачами! Что-то мне подсказывает, что если ты станешь вровень, то будешь непотопляемым. И эгрегору ты будешь нужен.

Конечно, надо любить ТВ, чтоб в нем выжить.

– Обязательно.

И надо быть артистом. Выступать, красоваться, самолюбоваться – это же часть актерской профессии.

– Ну какой же я актер. Если я отказываюсь от всех киношных предложений?

А кого тебя звали играть?

– Всех. Например, в «180 и выше» – прохиндея телевизионщика. Он так и назывался, Зибров. Он использовал свое положение, чтобы затаскивать девиц в койку. И я решительно отказался от этой роли.

И ее сыграл кто?

– Федя Бондарчук. Звать меня на такую роль означает не понимать сути моей работы. И это ведь друг мой снимал, Саня Стриженов. Мне было так неловко отказывать этому достойному, милому человеку! Разве не я инструктировал чету Стриженовых, когда они выходили в эфир? Это ж под нашим руководством они вышли! Я от всех киношных предложений отказываюсь. Потому что это бессмысленная трата сил. Вот недавно меня одна дама пригласила сняться в интересной работе по книге Вити Пелевина. Я ей говорю: «Дай мне – не надо три, дай хоть одну хорошую причину, зачем мне сниматься? Гонорары, деньги? Это меня не волнует, у меня деньги есть. Конечно, по сравнению с Абрамовичем я нищ как церковная мышь, но почему меня надо сравнивать именно с ним? Мне хватает на то, чтобы моя Полина была счастлива и мой Саша никогда не думал о деньгах в своей жизни. Слава? Еще чего! Я слишком знаю ей цену – забывают наутро после того, как перестают показывать».

 

ЛИШНИЙ ВЕС

Ну что же, ты свой message озвучил: надо самому что-то делать, работать над собой. И в этом смысле что ты можешь сказать про диеты, фитнес? Сгонка веса тебя не волнует?

– Ну посему я похаживаю к знаменитому профессору Пичхадзе. Иногда, когда Полина мне говорит… Он вставляет в голову иголки. Десять дней по полчаса лежишь с этими иголками, профессор ходит вокруг тебя, вещает о том, как он перестраивает какие-то энергетические процессы внутри твоего организма. Ты этому мало веришь, но через десять дней – минус пятнадцать кило.

То есть через пару месяцев ты можешь просто испариться весь.

– Если надо. В месяц пара размеров уходит, и теперь я покупаю новый гардероб. Но видишь, какая вещь… Мы очень дорожим гостями с Полиной. И каждую субботу у нас тут очень даже не безобидные для будущего встречи. А это же с мясцом. А против свининки в одиннадцать вечера никакой Пичхадзе ничего не может сделать. То же самое делал мой папа. Например, Аристарх Ливанов, работавший в начале шестидесятых в Ростовском ТЮЗе, рассказывает такой случай. Мой папа, декан филфака, на одной из вечеринок у нас дома, куда приходили лучшие люди Ростова и где он играл на гитаре и аккордеоне, знал умное и был душой компании, гордясь мною, вынес меня, а мне был год, и первым делом я, разумеется, оросил Аристарха Ливанова невинной младенческой мочой.

Она, кстати, лечебная, от ожогов помогает!

– Мочой оросил. Это был мой вклад в отечественную культуру – и Ливанов пошел после в гору! Стал получать восхитительные предложения из Москвы и сыграл массу известных ролей в отечественном кино и на телеэкране.

То есть к тебе поклонники должны подходить не за автографом, а чтоб ты поссал на них.

– Нет, боюсь, теперь во мне нету той младенческой чистоты. Но вот я готовлю такую же паству для орошения моим сыном Сашей.

И все-таки я смотрю на тебя и понимаю, что в фитнес ты не ходишь.

– Ну мы записаны туда, разумеется. Но как-то не очень ходим. А вот в новом доме у нас будет полный фитнес! Все под рукой! Все будет иначе!

 

ПИРАТСКИЕ ПЕСНИ

Да, таки есть дар проповедника у тебя. Действует на меня даже. Единственное, что меня утешает – это что мы с тобой все-таки два толстяка. Поскольку я вижу, что и ты имеешь слабости, мне легче переносить свое несовершенство. А если б ты еще был тонкий, спортивный…

– Это еще не все. Главная беда моей жизни в том, что я не умею петь.

Ну хоть в караоке поешь?

– С большим неудовольствием! Петь я не умею, но люди покупают мою пластинку на Горбушке. Она стоит шестьсот рублей! А те ребята, которые умеют петь, те по сто пятьдесят рублей продают.

А Моцарт и вовсе висит абсолютно бесплатно в интернете. Совсем у него плохи дела.

– Пираты мне постоянно докладывают: «Вашу пластинку часто спрашивают, нам приходится ее то и дело допечатывать!»

 

ПРИГОВОР

Вот я, Дмитрий, думаю: закрыть бы все русское ТВ, какая была б польза стране! Как бы мозги у людей очистились! Надо ведь сперва, чтоб нация выплавилась, а потом ТВ запускать, и оно уже не страшно. А у нас нации-то нету, ТВ в чистом диком поле. И вот в этом вражеском злокозненном ТВ сидишь ты, чисто Штирлиц. Когда мы будем ТВ громить, мы тебя предупредим, чтоб ты отъехал в Швейцарию.

– С радисткой Кэт. Я, кстати, люблю Штирлица… В жизни надо столько еще успеть, столько еще надо сделать, что мне некогда думать о себе, – пошутил он напоследок. – О себе я думаю – ха-ха-ха! – дважды в день. Утром, когда подхожу к зеркалу, смотрю на себя и думаю: «Не пора ли наконец пойти в спортивную секцию?» Ну и вечером смотрю, достаточно ли я гладко выбрит перед ночью; ну, видишь ли, у меня двадцатилетняя жена, и, если честно, хотя, может, это никому неинтересно, но каждую ночь мы входим в чертог друг к другу.

Мне, кстати, один твой друг, который встречался со вдовой Хемингуэя, излагал ее версию: классик застрелился по причине постигшей его импотенции. Вот у тебя если завтра перестанет стоять, ты же застрелишься?

– Почему?

Я и спрашиваю.

– Тогда я наконец начну писАть.

Тут мы оба, конечно же, весело смеемся.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое