Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

«Кегля и Москва». Игорь Яркевич о русских и мигрантах

«Кегля и Москва». Игорь Яркевич о русских и мигрантах

Тэги:

 

Он не считает, что это он при нас. Это было раньше. Когда он только приехал. Когда он еще России не знал. Но это кончилось. Он уже здесь год. Или даже два. Теперь он Россию узнал. Теперь уже это мы при нем.

Его зовут Кегля. Не потому, что он похож на кеглю в кегельбане. Или потому, что Кегля знает, что такое боулинг. Не похож. Не знает. По другой причине. Когда он приехал в Россию, имя, с которым он приехал, из всех русских слов было больше всего похоже на кеглю. Поэтому он постепенно стал Кеглей. Для русских и для себя.

Его тут сначала все пугало.

Пугал Пушкин. Русские на каждом шагу твердят: «Пушкин! Пушкин!», но никогда не говорят, зачем они так много о нем твердят.

Пугал Сталин.

Пугал Юрий Долгорукий. Он хотел задавить мигранта конем.

Пугала Алла Пугачева. Она говорила, что она одна тут суперзвезда, а все остальные непонятно что здесь делают, а он, Кегля, тем более.

Пугал футбольный клуб «Спартак».

Пугал Большой театр.

Пугало Садовое кольцо.

Но больше всего его пугал русский порядок вещей.

Кегля по капле выдавливал из себя страх России.

Сначала Кегля перестал бояться Пушкина. Кегле один его знакомый мигрант, казах, который умеет читать по-русски, прочитал вслух стихотворение Пушкина, кажется, про любовь, и ничего особенного Кегля там не увидел. Ничего такого страшного. Стихи – ну и стихи. Его знакомый мигрант-казах сам тоже пишет примерно такие же стихи.

Перестал Кегля бояться и Сталина. Он посмотрел по телевизору фильм про Сталина. Там Сталин курит трубку и говорит по-русски с акцентом. Абсолютно ничего страшного. Кегля сам курит. И сам, когда выучит русский язык, будет говорить по-русски с акцентом.

К Юрию Долгорукому Кегля наконец решился подойти близко и понял, что Юрий Долгорукий не опасен. Юрий Долгорукий его не задавит. Юрий Долгорукий стоит на одном месте и с этого места уже не сойдет.

Потом настала очередь Аллы Пугачевой. Кегля перестал бояться и ее. Да, она хорошо поет. Но ничего страшного в ней нет. Многие хорошо поют. Его знакомая мигрантка из Украины после того, как выпьет и долго занимается сексом, а потом после секса снова выпьет, тоже тогда хорошо поет.

Сходил Кегля и на матч «Спартака». Там менты случайно ударили его головой об металлодетектор. Там ментовская собака хотела найти у него внутри взрывчатку. Там болельщики «Спартака» кричали ему в лицо, что Россия для русских, и чтобы он поскорее отсюда уезжал. Там его поджигали, как файер. Там его выломали вместе с креслом из трибуны. Там его вместе с креслом бросали на поле. Но в общем-то все нормально. Ничего страшного в «Спартаке» тоже нет.

К Большому театру Кегля долго не решался подойти близко, пока наконец не подошел. В сквере у Большого театра к нему приставали менты, гомосексуалисты и совсем уже непонятные люди, но все кончилось хорошо. Дальше уже Большой театр Кеглю не пугал.

Потом Кегля был на Садовом кольце. Был даже два раза. И потерял к нему интерес. Там только менты. Только проститутки. Только пирожки с мясом. Только полная неопределенность того, куда и как дальше пойдет Россия. Все, как в России везде.

Так Кегля привыкал к русскому порядку вещей.

Кегля в Москве без дела не сидел. Кегля тут строил. Красил. Клепал. Забивал. Клеил. Грел. Отмерял. Отрезал. Носил. Собирал. Настраивал. Вколачивал. Завинчивал. Вкручивал. Разносил. Клал. Подстилал. Водил. Сторожил. Мастерил. Чинил. Ладил. Торговал. Подавал. Подвозил. Отвозил. Убирал. Грузил. Разгружал. Подметал. Долбил. Пилил. Рыл. Мыл. Шил. Варил. Сушил. Гладил. Складывал. Поднимал. Приносил. Подносил. Заносил. Выносил. Вынимал. Вытирал. Бегал через забор от милиции и миграционной службы. Слушал русскую речь. Познакомился с девушкой Гулей, которая приехала в Москву оттуда же, откуда он, но только южнее. Привыкал к Сталину, Алле Пугачевой и русскому порядку вещей.

Он уже не помнит, кто он был до того, как приехал в Россию. Он уже не помнит, откуда он приехал. Русские все равно не знают это место, и он забыл его сам.

Постепенно Кегля к России привык, ассимилировался и полюбил Россию. Он полюбил русские шутки, сырую русскую погоду, кислое пиво, теплую водку в жару, бесконечные русские разговоры в тени после водки в жару. Он полюбил русскую зеленую тоску. Он улыбается, когда слышит вопрос «Что делать?», как будто встретил друга.

Он стал разбираться в русских тайнах. Почему русские не идут на выборы? Почему они боятся педофилов? Почему русские вздрагивают, когда у них спрашивают, как в Москве куда пройти? Почему повесился Есенин? Почему у русских все так сложно? Почему русские стесняются слова «минет», и почему они краснеют при слове «оргазм»? Почему русские не могут без водки, но и с водкой им все равно тоже плохо? Почему русские так боятся Сталина, как будто Сталин все еще жив? Почему русские вздрагивают при словах «анальный секс» так же, как они вздрагивают от имени Сталина? Почему русские говорят, что театр умер, но все равно в театр идут? Про выборы, педофилов, топографию Москвы, Есенина, сложность русской жизни, водку, Сталина, анальный секс и театр Кегля пока не знает. Но про оргазм и минет знает. Русские стесняются слова «минет» и краснеют при слове «оргазм», потому что оргазм они принимают за минет.

В Москве Кеглю беспокоит только одно. В Москве Кегля перестал испытывать чувство нуминозного. Там, у себя, он испытывал это чувство. Это происходило, когда Кегля был ночью в степи или в горах. Тогда он был сам не свой. Тогда он не принадлежал себе. Он принадлежал кому-то еще. Он тогда не понимал, что с ним. Он это или не он. Тогда он пел непонятные ему песни. Издавал неизвестные ему звуки. Говорил на разных незнакомых ему языках. Тогда он был весь под властью трепета и страха. Ужаса и радости. Тогда его куда-то вело. Тащило. Вращало. Вертело. Волочило. Поднимало выше гор. Он был там, где звезды. И даже выше звезд. Он видел звезды внизу. А Луну совсем далеко внизу. Потом его опускало, и он уже был под водой. Или под землей. Но потом снова поднимало выше звезд. Так его поднимало и опускало несколько раз, пока не ставило обратно на землю, и он уже снова принадлежал сам себе.

Что это было, Кегля узнал только в Москве от своего знакомого мигранта-китайца Ли Шая. Ли Шай приехал в Москву раньше Кегли и теперь живет в Москве, как живут москвичи. Ли Шай нигде не работает. Ли Шай спит до двух часов. Потом берет у Кегли деньги на водку. Потом идет за водкой. Потом приходит с водкой. Потом пьет водку. Потом снова спит. Потом, ближе к ночи, просыпается, ходит по бытовке, где они с Кеглей сейчас живут, смотрит телевизор, пьет оставшуюся водку, слушает музыку. Читает книги. Делает китайскую гимнастику у-шу. Думает о жизни. Долго о чем-то сам с собой говорит. Когда Кегля поживет еще в Москве и до конца привыкнет наконец к русскому порядку вещей, он тоже будет жить так же. Как москвич.

Еще на Кеглю упал пьяный известный русский поэт. Кегля смог самостоятельно выбраться из-под поэта. Когда русский поэт встал, то обозвал Кеглю нерусской чуркой, потом стал читать Кегле стихи, потом предложил еще вместе выпить…

От Ли Шая Кегля узнал, что с ним было, когда его вертело и вращало. Это было чувство нуминозного. Это Кегля встречался с Богом. С Богом той местности, где Кегля жил. Бог входил в Кеглю, и дальше Кегля принадлежал не себе, а ему. Здесь этого Бога нет. Здесь другой Бог. Поэтому тут Кеглю никто, кроме ОМОНа, вертеть и вращать не будет. Даже после водки или после травы. Будет тошнота. Будет истерика. Будет агрессия. Будут лезть в голову разные кошмары. Но это все не то.

У Кегли были в Москве интересные встречи.

Он видел совсем рядом много известных людей. Однажды с ним по ошибке поздоровался Жириновский. Жириновский принял Кеглю за другого. За одного своего знакомого мигранта. Для русских, понятное дело, все мигранты на одно лицо.

Его дважды приглашали сниматься в кино. Играть мигранта. Но потом его роль отдавали другим, более выразительным мигрантам. А Кегле обещали обязательно пригласить в следующий раз.

Он видел большую аварию на Кутузовском проспекте. Там столкнулось восемь машин. Там две машины загорелись, а две выкинуло на тротуар.

Он видел книгу Льва Толстого «Повести и рассказы».

Он видел растянутую на всю улицу рекламу фильма «Ночной дозор».

Один раз Кегле довелось помыть «Бентли» или даже «Феррари».

Еще на Кеглю упал пьяный известный русский поэт. Кегля смог самостоятельно выбраться из-под поэта. Кегля нашел ему очки, мобильный телефон, надел шапку, помог встать и отряхнул. Когда русский поэт встал, то обозвал Кеглю нерусской чуркой, потом как-то еще нечленораздельно, потом стал читать Кегле стихи, потом предложил еще вместе выпить, потом позвал Кеглю на свое выступление в один из московских клубов, но потом ушел в другую сторону от Кегли.

У Кегли в Москве появились приличные связи.

Кегля знаком с Василием Кирилловичем. Он живет в том доме, возле которого Кегля сейчас метет. Василий Кириллович запускал в космос ракеты. Без людей. Запускали и другие ракеты, с людьми. С Гагариным. У Василия Кирилловича есть даже крыло одной из тех ракет без людей, которые он запускал. Но невестка Василия Кирилловича – злая. Она не любит, когда Василий Кириллович приводит в дом случайных людей, пьет с ними водку и показывает им крыло. Невестка мешает им пить водку и прячет от них крыло. Поэтому Василий Кириллович приходит пить водку в бытовку, где живут Кегля с Ли Шаем, и там они все втроем с восторгом долго смотрят на крыло.

Еще Кегля знает Надежду Антоновну. Она живет в том же доме, но в другом подъезде. Кегля помогал ей расклинить давно заклиненную дверь и выкинуть на помойку коробку, полную старых вещей. Надежда Антоновна – актриса. Она играла в театре «Ленком». Играла вместе с Леоновым. Абдуловым. Янковским. Снималась в фильме «Хлеб», где она ездила на тачанке с пулеметом и стреляла из нагана, потому что в пулемете уже не было патронов, в белогвардейцев. Она много рассказывала Кегле про театр и про кино. Она даже хотела сводить Кеглю в какой-нибудь театр или на экскурсию в Третьяковскую галерею, но потом передумала и послала за водкой.

Но Кегле, даже со связями, тяжело было привыкать к Москве. На телесном уровне. Все здесь оказалось против тела Кегли. Его жевал мегаполис. Его засунул к себе под мышку большой город. К нему вошел во все поры экологический ад. Его психику насиловала консонантными звуками русская речь. Его со всех сторон толкали люди. Его со всех сторон давили машины. Его скрывал от него самого смог. На него откуда-то сверху смотрели небоскребы. Эскалаторы тащили его то вниз, то вверх. Ему на каждом шагу грубили менты. Ему мешали идти ступеньки лестниц. Ему лезли под ноги лед и снег. Его сжимали автомобильные пробки. Ему не давали вздохнуть в метро. Его слепила подсветка, реклама, светофоры и фары. Его глушили все те звуки, которые есть в Москве. Там, у них, откуда Кегля приехал, ничего такого нет.

Когда Кегля привык к Москве, он испытал то же чувство нуминозного, которое испытывал там, у себя, когда его вращало, вертело и поднимало выше звезд. Его подняло выше небоскреба «Газпрома». Выше бренда «Нокия» на Пушкинской площади. Выше вертолетов МЧС. Потом его резко опустило. Его протащило по бомбоубежищам Кремля. По всему дну Москвы-реки. По трубам водостоков и канализационным трубам. По подземному городу под Мичуринским проспектом. Его запутало в телефонных проводах. Его бросало на трубы теплоцентрали. Его пронесло торпедой в подземном озере под Неглинной. Он крепко ударился о фундамент Министерства обороны. Потом его засунуло в коллектор на Комсомольской площади, где он испугал своим подземным полетом бомжей. Кегля увидел, как хороша Москва сверху. Очень хороша. Но и внизу она тоже хороша. Даже если внизу все очень плохо пахнет, все прогнило, неизвестно на чем стоит и скоро все там наверняка рухнет – все равно хороша. Москва хороша даже и там, где ничего хорошего нет.

Потом Кеглю подняло на поверхность и вернуло на то самое место, которое Кегля мел, и в ту самую минуту, когда ему стало ясно, что он привык к Москве. Что он тут уже не мышка. Не чушка. Что он теперь не тот, который в Москве никто и которого тут звать никак. Что он еще, конечно, не москвич. До этого пока далеко. Но что он уже почти как Ли Шай, который уже в Москве давно и живет, как москвич.

Кегле часто скучно в Москве. Скучно в этом городе офисов и известных людей. Скучно вдалеке от тех мест, где он испытывал чувство нуминозного. Он хочет туда. Он хочет отсюда уехать. Но уже не может. Без него тут все рухнет. Все пойдет прахом. Все исчезнет в никуда. Будут грязные улицы. Все будут голодными и голыми. Тут, кроме него, никто ничего не делает. Не может. Не умеет. Не знает. Без него тут нельзя.

Он не знает, как русские станут без него жить.

Когда-то у русских была империя. И мировая слава. Они считают, что была. Это было тогда, когда Василий Кириллович запустил в космос ракету с Гагариным, а Надежда Антоновна стреляла из нагана в фильме «Хлеб». Им плохо без мировой славы. Они без нее впадают в депрессию. Поэтому мигрант им нужен. От мировой славы им осталась только власть над ним. Над Кеглей. Он теперь тот самый маленький человек, о котором им столько рассказывали и с которым они могут делать все, что они могут делать. Но они уже не могут ничего. И ему жалко русских. У них дальше будет от всей русской мировой славы только он. Только власть над ним. Он и дальше будет чистить их унитазы. Чинить их мебель. Возить их по борделям. Выносить за ними говно. Чтобы только у русских была и дальше имитация мировой славы в виде него. Если не он, русские, закусив губу, исчезнут с лица земли без мировой славы. Без мировой славы они пропадут.

Но Кегля им этого не позволит. Кегля для этого остается в России.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое