Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

По койкам, девочки!

По койкам, девочки!

Однажды я посетил лагерь для женщин.

За день до того я поспорил с благотворительницей лагеря, увешанной сочными камнями и сверкавшей белым платьем. Похожая на акулу, она вкрадчиво рассказывала в одной со мной телепередаче, что помогает лагерю в подмосковном городке. Она торговала ювелирными изделиями, президентша фирмы. Я попробовал сбить с нее спесь. Акула с жемчугом, которая хвалится тем, что камушек жертвует на быт зэчек в колонии, мне не понравилась. Ослепила своим благополучным гладким видом, блеском зубов, и я, покачав головой, что-то ей сказал кислое.

– И чем вы им помогаете?

– Я? Как чем? А тампаксы? А памперсы детям? Я и моя мать, мы ездим в лагерь раз в полгода. Не верите? Завтра мы туда поедем!

– Ну а покажите мне ваш лагерь, – сказал я, заинтересовавшись. – Отвезете меня с собой?

Она махнула рукой в кольцах.

– Господи, да хоть завтра! – и фыркнула.

К моему удивлению, мы действительно поехали завтра. Вероятно, акула решила, что должна отвечать за базар в телеящике, серьезная особа. В десять утра меня подобрал в джип неприятный тип. Хмурый, он запомнился запятыми тату на жирных пальцах, а еще тем, как остановил тачку на краю шоссе, чтобы с плеском излиться на ее мощное колесо, словно что-то пафосно втолковывая миру.

Тип доставил меня в зеленый с пирамидальными тополями городок, известный своим молоком. Высадил у железных ворот. Старуха-ключница встречала меня у ворот. «Странно, что таких ветхих держат», – подумал я. Шелестя матерные ругательства, она провела сквозь охрану, двери, лестницы, гром засовов в кабинет, который был расположен над воротами в толстой лагерной стене. В кабинете тотчас бросились в глаза два больших предмета – аквариум и самовар. За чаем сидели три персоны. Моя знакомая, вчерашняя акула (она смотрелась посуровевшей: серое платье, ноль украшений). Рядом хрустела сушками ее мамаша, сухая молодящаяся акулка: белый свитер и золотой медальон, пунцовые косые скулы. Сидевшая в центре стола начальница лагеря была воистину крокодилицей. Коренастая и плечистая. Низким голосом она сказала отрывисто: «Здрасьтеблин!» – в одно слово. Родственницы высокомерно не шелохнулись. Начальница встала: низкий лоб, выдавшаяся челюсть, темная толстая кожа, зеленая форма с погонами полковника.

– Здрасьте! – Выдохнул я как можно приветливее, после чего облобызал корявый ее кулак и следом приложился к одинаково влажным (о, чудеса крема!) ручкам родственниц.

Сел.

– Ты чо, гнал на нее? – спросила полковник и села. – Они мне все доложили. Ты чо?

– Гнал, гнал! – отозвалась бизнесменша.

– Ты чо, убитый? Она мне помогает весь двор держать. Ты хоть знаешь, как ее с мамашей все мои любят – ноги будут мыть и воду пить…

Тотчас старшая акулка начала стонать о подвигах, извлекая из-под стола и выворачивая цветастые пакеты, где были мячи, трещотки, прокладки и подгузники. У нее был режущий ухо выговор – тянула «и» и жирно выделяла «ж».

– Хорошо, – сказал я, – я верю, что вы помогаете. Давайте посмотрим колонию.

– Чего там смотреть? – сказала начальница. – Обычно у нас все быстро: принесли пакеты, чай попили – и обратно. Чего ты увидеть хочешь? Моя бы воля, половину б отпустила, половину перебила. Держим, держим, выйдут и все равно вернутся. А кто их такими сделал? Вы, мужики чертовы. Некоторые девочки только у нас понимают, что без мужика прожить можно. Выходят, и снова их мужики сманивают. В грязь! – заключила она обличительно.

Родственницы безмолвствовали.

– Ладно, пойдем, – полковник решительно отодвинула чашку.

Родственницы, легко покривившись, поднялись.

В аквариуме было тесно от рыб.

Зона, куда мы шагнули, встретила дымом. Рядом со стеной был разведен костер: жгли траву, еще влажную, недопросохшую, судя по вонючему и едкому дыму. С нами шла довольно симпатичная в амуниции баба-майор. Она несла пакеты во множестве, как и я. За зеленый цвет сукна и коричневый загар я, невзирая на смазливость, обозвал ее про себя младшим крокодилом. В дыму стояли сооружения зоны (для житья и для работ), одинаковые корпуса, даже церковка, правее которой и раза в два выше торчала вышка. Ровная земляная дорожка лежала среди цветочных островков – красные розы, равнодушно красивые, как будто бумажные. В дыму нам попались несколько зэчек: одинокиепутницыпонурыеторопливыев сером, с опущенной покрытой головой.«Здравствуйте!» – громко и раздельно говорила каждая, поравнявшись, и при этом не поднимала головы под косынкой. Полковник, не здороваясь, властно кривила рот. Майор ей подражала. Мать и дочь мелко деловито перешептывались, вероятно, воспринимая все вокруг пустой декорацией.

Я говорил «Здравствуйте!», но зэчки не замедляли ход и не смотрели, кто это им ответил мужским голосом. Редкие встречные, они вслепую выдавали звонкие сигналы и пропадали в дыму.

Мы уткнулись в металлическую сетку, за которой располагалась зона № 2 – детская.

– Порадуем мамашек, – сказала начальница, оценивающе оглядев пакеты. – Спасибо тебе за все, Лена! – прислонилась к сетке и закурила.

– Она еще деньги дает для остальных, бездетных, – показала старая акула на младшую.

Та отвернулась. Я ощутил общую неловкость. Подумал: «Ложь?»

– Любая баба у нас родить мечтает, – полковник выпустила дым из квадратных ноздрей. – Но для нее ребенок не ребенок и мужик не мужик. Почти все потом от детей отказываются. Берегут детей, пока вместе можно находиться. Если родила – срок сбрасывают. Они с детьми тут ласковые – вот что обидно. Они не детей любят, а радуются, что жизнь легче стала. Они даже платят конвоирам, чтобы трахнули. Так залететь хотят! А этих детей потом бросают. Это не настоящий ребенок, а пропуск в лучший мир. Здесь у нас много другой любви! Много романов! – она глубоко затянулась, жестокие глаза подзакатились. – Живут, как муж с женой, и ревнуют друг друга, и на свободе любовь у них.

– Любовь всегда права, – выдала старшая акула сытым голосом, и все обменялись заговорщицкими смешками самок.

Мы прошли за сетку. За сеткой дым от костра иссякал и редел. Парочка домов с яблоневым садиком между ними. Слышался плач и пестрели коляски, сидели и бродили женщины более нарядные, чем те, кого я видел в лагере: преобладали спортивные костюмы ярких расцветок.

Пакеты были сгружены в подсобку – их приняла очередная старуха: в белом халате, отвешивающая поклоны.

Внутри первого же дома оказалось то же, что снаружи: плачи и спорткостюмы. Только еще комнаты с кроватями, развешанные простыни и сырой животный запах плоти, белья, молока, каши. Большинство матерей валялись на кроватях – смуглые и черноволосые. И детки их, которые ползали, барахтались или спали, были чернявы, что обычно очень мило сочетается с младенческим видом.

– Цыганки да таджички, – бойко проговорила начальница.

– Наркотой торгуют… – подхватила майор.

Завидев начальницу, женщины резко вскакивали и вытягивались, в секунду схватив и прижав детей, которые замирали без звука – даже только что спавшие. Бизнесменша начала щелкать фотоаппаратом, под каждую вспышку влезала ее мать и вставала с экспонатами, одновременно торжественно и так, как будто она одна в кадре.

– Сфотографировать тебя? – спросила она.

– Нет, – бизнесменша замотала головой, – ты же знаешь, я здесь не люблю…

Лишь одна женщина отреагировала на наше появление вяло. Она села на кровати и с зевком поднялась, черноглазый мальчонка остался курлыкать и ползать под ногами.

– О, Розочка, приветики! – начальница взялась за мясистый подбородок, вглядываясь в круглое желтое лицо.

– Привет, мама!

– Сама ты мама! Она меня однажды спасла. Предупредила. – загадочно сообщила начальница. – По третьему кругу, да, Розанчик? До этого девочки были, да? А как мальчика звать? – и не дожидаясь ответа, нагнулась к ребенку и потрепала: – играй с мамкой, веселись пока. Скоро бросит тебя! Правильно говорю? – спросила она у всех и вышла.

В другой комнате ее внимание привлекла совсем юная девушка. Стояла, не шевелясь, и ладошкой прикрывала рот младенцу, хотя он и не подавал признаков жизни.

– Ты кто? Забыла…

– Воровочка, – неожиданно мелодично назвалась девушка, рыжая и синеглазая.

– Первая ходка?

– Да.

– Лет тебе сколько?

– Девятнадцать.

– Вот жениха тебе нашла. Нравится? – полковник крепко схватила меня за локоть и подтянула.

– Да, – юная зэчка вскинулась и тотчас потупилась, зарумянившись. – Нравится.

– Вместе будете воровать. Он парень ушлый, научит тебя, как не попадаться. А ребенка сдашь, правильно говорю? – прожорливо, но и как-то трагично захохотав, она покинула и эту комнату.

Акулы двигались за ней следом. Дальше, трясясь в поклончиках, бабка в белом. Дальше майорша. Замыкал я. Неожиданно я уловил некое важное сходство между всеми: фашизм. Инспекция в концлагерь. Начальница играла саму себя, начальницу, и ее помощница себя, ну и дурковатая бабка к месту, а биснес-родственницы были полномочными представительницами Рейха. Немцы. Фашики. А я кто? Журналист «Фёлькишер Беобахтер»?

– Больных будем смотреть? – спросила старуха.

И мы перешли в другой дом, где за железной дверью шумел отсек со спидовыми матерями и их детьми.

Здесь все было знакомо по прежним комнатам, тот же животный кисловатый запах. Но здесь гремел праздник жизни. Дети вопили, хохотали, плакали, бабы бранились с ними и между собой. Мы миновали это буйное, замкнутое внутри себя царство бегом, и я успел отметить древнее, вечно прекрасное зрелище. Голая грудь, безмолвное (но, если прислушаться, можно разобрать нежное чмоканье) впившееся в нее крошечное существо и склоненная сверху, как переспелый плод, материнская голова. Ужасное очарование этой картине сообщил ее перевернутый смысл. Это яд вливался из одного зараженного сосуда в другой…

Я попробовал сбить с нее спесь. Акула с жемчугом, которая хвалится тем, что камушек жертвует на быт зэчек в колонии, мне не понравилась

– От кого они рожают? – спросил я на воздухе. – Неужели за деньги охранники спят со спидовыми?

– От мужиков своих, – сказала начальница, вглядываясь в сторону далекой вышки, – мы же не можем ей запретить с мужем встречаться!

– Наркоманы проклятые, – сказала майор брезгливо.

Я представил доходягу, который последним усилием воли добирается сюда, чтобы излить семя в свою больную бабу, и неважно, кого она произведет на свет, главное, чтобы срок ей скостили и перевели в другой режим, и промолчал, и тоже направил взгляд на вышку, тонущую в молочном дыму сжигаемых трав.

– Бедные, как их жалко! Ну что, по домам? – весело подытожила бизнесменша.

– Поедем, я не завтракала, в животе бурчит, – одобрила с неожиданной непосредственностью ее мать. – Утром есть не могу, а…

– Мамуль, в машине термос с бульончиком!

– А можно посмотреть других? – спросил я. – Других зэчек, обычных.

Обратно прошли сетку и вошли в один из корпусов, где в предбаннике наткнулись на серую толпу. Зэчки вернулись с работ.

Я вырвался вперед, проник в эту толпу, надеясь захватить врасплох, подслушать, что-то понять.

Было бы литературным враньем написать, что их воодушевил молодой незнакомец. Во вранливой литературе они стали бы подмигивать, прижиматься, хихикать, толкать друг дружку, мгновенно начав соперничество! А по правде они отхлынули к стенам, скучные.

Но, может быть, они посторонились благоразумно, увидев за мной коренастую фигуру мужененавистницы? Или их вымотала работа? Нет-нет, в их глазах не было огня, могу поручиться, серела зола цвета их одежд! Огонь есть в глазах у случайных девушек на улицах, пускай прохожая не одна, а опирается на прохожего, и даже если, проходя, целуются, все равно вам достанется золотой мимолетный блеск лукавства. А в этих живущих без мужчин и в большинстве порочных бабах и девках не было и намека на интерес. Они отхлынули и шевелились вдоль стен предбанника, чужие.

А потом меня добила пацанка.

Шустрая, с наглыми пустыми глазами вполовину костистого лица, бритоголовая, с угловатым резким телом. Она, очевидно, помыкала их отрядом. И вот она приблизилась ко мне и начала тереться, хихикать, подмигивать, вертеться – все то, что я ожидал от остальных. Хищный танец, но не твари похотливой, а рыбьего скелета. Сильная, она вертелась вокруг, а большие глаза оставались ледяными и наглыми, и в этой пародии на страсть была некая демоническая издевка над родом мужским. Я ощутил холодные короткие касания ритуала. Вероятно, прикосновения ко мне сообщали ей мужские признаки, она делалась более и более пацаном, пока обтиралась о пацана.

По ступенькам со второго этажа зашлепали шаги, и сбежала барышня – в руках ваза с водой. Хорошенькая, русые косицы, обвела всех растерянно, столкнулась со мной взглядом – и ваза упала на пол, взорвавшись брызгами стекла и воды.

– Ой, – барышня всхлипнула.

Пацанка, развернувшись, ткнула ей под ребро длинным пальцем. Зэчки по стенам зашушукались, как мне показалось, со злорадством. Начальница смотрела исподлобья, ни звука не издав.

– Новенькая, – негромко доложила майорша.

Я обернулся на родственниц: обе медитировали. Горделивые, им, вероятно, мнилось что-то далекое: Атлантический океан, голубые воды, которые рассекают гладкие их тела.

– Вот они, мои красули, – сказала начальница. – По койкам, девочки!

Зэчки, шурша вдоль стен и уныло гудя, отправились в глубину здания, ведомые бритой пацанкой. Тем временем девочка с косичками пронеслась как вихрь вверх по ступенькам и обратно, села на корточки и стала собирать на совок метелкой и руками скользкие осколки вазы, которой уже не суждено было принять в себя стебли лагерных роз.

– Не любят ее. Она дочку свою утопила, – сказала майорша.

…В сущности, я ничего не видел в этом лагере, близком к Москве, следовательно, смягченном и сглаженном в сравнении с русскими лагерями. Прогулялся в компании неприятных теток, вдохнул дым от сжигаемой травы, запах сырого белья, грудного молока, детских испражнений, а розы почти не пахли, обманчиво красивые, я специально нагибался понюхать жирный цветок – аромат был ничтожно слаб.

И вот уже снова сидели в кабинете у начальницы внутри монастырской стены лагеря. Блестел самовар. Рыбины плавали в аквариуме, то и дело жеманно прилипая губами к стеклам.

Начальница хлебала чай вприкуску с белыми конфетами «Рафаэло» – подарком бизнесменши. Раскусывала конфету, смотрела на оставшуюся часть, делала звучный глоток и после отправляла в себя остаток. Родственницы грызли сушки и судачили между собой о термосе с бульончиком. Майорша покинула нас еще в лагере.

– Торопитесь? – начальница откусила конфету и посмотрела на остаток. – А то я бы тебе, журналист, про жизнь свою рассказала. Фотографии бы показала… – голос ее нежно дрогнул, быть может, от сладкого. – Я сама ростовская, из военной семьи, и сын у меня военный, летчик, а я в милицию пошла. Ну какая из меня милиция! Так, больше бумажки перебирала. А муж мой был настоящий мент. Боевой. Бандитов вооруженных задерживал. Женщину-заложницу спас. А в 1994-м, когда началась чеченская, послали их туда, и под Новый год попал он в мясорубку в Грозном. Снайпер в спину смертельно ранил. Неделю Володя мой полежал без сознания и умер. А я из Ростова сюда перебралась, сынок в Новочеркасске, я тут, ну открылась вакансия, предложили поработать, думала: не смогу, не мое это, женщин охранять. Стыдно как-то. Мучают наших женщин мужики, портят. А потом поняла: если женщина решилась в говне тонуть, ее уже не спасешь. Любого мужика превзойдет. За десять лет на всякое насмотрелась, вот, до самой главной доросла. Разный тут народ, мужички, пацанки, тьфу. Все лживые, изворотливые, за год жизни десять отдаю. Свихнуться можно, сколько здесь гадости.

– Наверное, с кем-то у вас здесь теплые отношения? – я глядел на легкую шерстку над чуть оттопыренной губой.

– Сук полно, одни суки! Но есть милые… Не поверишь, тут я таких встречала, что подругами моими стали. До сих пор связь держим. Редко… – она вздохнула. – Редко, но… – повернулась к бизнесменше и подмигнула длинным глазом. – Счастливого пути, да? До встречи, да, Лен? – и пихнула в бок по-свойски.

Рыбы в аквариуме одновременно дернулись.

На этот раз родственницы взяли меня к себе в мерс.

– Нормальная тетя Зоя, – сказала женщина, крутя руль. – Справедливая.

Возникла странная пауза.

– Вы здесь раньше были? – спросил я.

Снова затянулась тишина.

– Ага. Молодец. Догадливый. – Пауза. – Пирамида была одна. Я там не рулила, так, помогала немножко… – Пауза. – Три года дали. Только это между нами. Можно на «ты»? Ты молчишь в основном. Вчера наезжал, но по малолетству не такое бывает. Я же вижу глаза: честный.

– Он и девочке каждой в глаза заглянул, – оторвалась старая леди от термоса.

– Мать меня грела, все бросили, она тянула…

– Три года отсидели? – спросил я.

– Полтора.

– Беременность?

– Не везет ей с этим делом…

– Мам, не начинай! Извини нас, Сереж, за откровения. Да нет, по УДО я вышла. Вот теперь мать болеет, подорвалась, с желудком плохо.

– Да говори уж всю правду: схоронишь скоро мать!

– Прекрати! И зачем ему твоя правда?

Они начали браниться вволю, зеленый городок мелькал за окном, а я думал, что скоро осень: осень – это тюрьма, а зима подобна расстрелу, а весна – свобода, а лето – воскресение, и в следующий раз, когда позовут на телевидение, надо хорошо подумать, прежде чем что-нибудь говорить.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое