Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Три стихотворения русских поэтов. Инна Шульженко – о «протесте сытых» и молчании голодных

Три стихотворения русских поэтов. Инна Шульженко – о «протесте сытых» и молчании голодных

Тэги:

…Набросились все на эту Свету из Иванова… смеются… рисуют картинки и даже трафареты для граффити с ее наивным свеженьким личиком, растаскали на плакаты и цитаты корявую речь, на мемы и тэги пустили путаные заготовки ответов старательной троечницы… 

И странно мне, дорогие, любимые друзья мои, дорогая моя среда обитания, что не увидел никто в Свете этой ту, что сразу была узнана душою нашею – приснопоминаемым Венедиктом Ерофеевым на перегоне Москва–Петушки, а именно между 43-м километром и Храпуновым, а еще точнее, между ста пятьюдесятью граммами «Российской» и пятьюстами «Кубанской»: «На меня, как и в прошлый раз, глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орбит, – глядела мне в глаза моя родина, выползающая из орбит, на все готовая, большая…»

Ну, узнали? Ну, конечно, это она, наша родина, многоочитая, как херувим.

А ведь сколько прекрасных поэтов, – и до! и после Венички! – воспели эту деву! Доверчивую ко всякому первому встречному упырю, ищущую в каждой поперечной козлине то отца, то жениха, то мужа… Почитаем же некоторых из них. 

Вот два стихотворения двух Александров русской поэзии. Между этими стихотворениями как раз почти 80 советских лет истории нашей родины, с 1910-го по 1989-й.

На железной дороге (до Венички)

Под насыпью, во рву некошеном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

 

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом.

 

Три ярких глаза набегающих –

Нежней румянец, круче локон:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон...

 

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели.

 

Вставали сонные за стеклами

И обводили ровным взглядом

Платформу, сад с кустами блеклыми,

Ее, жандарма с нею рядом...

 

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною,

Скользнул – и поезд в даль умчало.

 

Так мчалась юность бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая...

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая...

 

Да что – давно уж сердце вынуто!

Так много отдано поклонов,

Так много жадных взоров кинуто

В пустынные глаза вагонов...

 

Не подходите к ней с вопросами,

Вам все равно, а ей – довольно:

Любовью, грязью иль колесами

Она раздавлена – все больно.

 

Александр Блок

1910

Туда, где роща корабельная

лежит и смотрит, как живая,

выходит девочка дебильная,

по желтой насыпи гуляет.

 

Ее, для глаза незаметная,

непреднамеренно хипповая,

свисает сумка с инструментами,

в которой дрель, уже не новая.

 

И вот, как будто полоумная

(хотя вообще она дебильная),

она по болтикам поломанным

проводит стершимся напильником.

 

Чего ты ищешь в окружающем

металлоломе, как приматая,

ключи вытаскиваешь ржавые,

лопатой бьешь по трансформатору?

 

Ей очень трудно нагибаться.

Она к болту на 28

подносит ключ на 18,

хотя ее никто не просит.

 

Ее такое время косит,

в нее вошли такие бесы...

Она обед с собой приносит,

а то и вовсе без обеда.

 

Вокруг нее свистит природа

и электрические приводы.

Она имеет два привода

за кражу дросселя и провода.

 

Ее один грызет вопрос,

она не хочет раздвоиться:

то в стрелку может превратиться,

то в маневровый паровоз.

 

Ее мы видим здесь и там.

И, никакая не лазутчица,

она шагает по путям,

она всю жизнь готова

мучиться,

 

но не допустит, чтоб навек

в осадок выпали, как сода,

непросвещенная природа

и возмущенный человек!

 

Александр Ерёменко

1989 (после Венички)

19 декабря было опубликовано и широко растиражировано в сети замечательное «Обращение деятелей культуры и медиа. Режиссеры, операторы, актеры, журналисты и фотографы – о том, почему надо пойти на митинг 24 декабря», и всё в нем прекрасно согласно моменту. 

Но есть одно «но»: скажите, дорогие деятели культуры и медиа, режиссеры, операторы, актеры, журналисты и фотографы, а что изменится в жизни – нет, не в нашей – в жизни Светы из Иванова и всех недеятелей культуры и медиа, нережиссеров, неоператоров, неактеров, нежурналистов, нефотографов, непиарщиков, неполитологов, нередакторов, неспичрайтеров, некорреспондентов, неслугнарода, короче, всех тех миллионов неньюсмейкеров, кого она так удачно, так незабываемо озвучила? Как и что изменится от Москвы до самых разокраинных Петушков, когда и если и сама Страна Огромная выйдет на улицу и укажет тени власти ее место?

За двадцать лет, прошедших с многотысячных и не менее вдохновенных, чем сейчас, митингов у Белого дома, «Останкино» и на Лубянке, – вечный бермудский треугольник внутри Москвы в смутные времена – мы («деятели культуры и медиа») не успели, а скорее, не удосужились сделать то, чего, кроме нас, сделать не в состоянии никто, ни один самый просвещенный правитель (включая даже мой идеал правителя – Людвига Баварского Безумного).

Конкретизирую: мы так и не осознали тот закон, согласно которому «для того, чтобы образовывающемуся знать, что хорошо и что дурно, образовывающийся должен иметь полную власть выразить свое неудовольствие или, по крайней мере, уклониться от того образования, которое … не удовлетворяет его; что критериум педагогики есть только один – свобода». Лев Николаевич Толстой разжевал всё это в своем 1862 году (см. «О народном образовании».)

И что же за прошедшие двадцать лет предложили мы, такие талантливые, нашим Светам? Кроме, конечно, федеральных каналов телевидения.

За эти двадцать лет мы не написали и не пробили ни одного адекватного учебника истории СССР. Не добились суда над преступлениями ленинизма и сталинизма, не добились запрета коммунистической партии – более того, сейчас вон голосуем за них согласно логике классического отечественного абсурда. Отмыли ли мы улицы от имен кровавых убийц? Нет, «просто я живу на улице Ленина». Предали ли анафеме всякую даже минимальную попытку еще раз убить наших уже убитых на войне прадедов и дедов, приписав их жертву и их победу маниакальному палачу в тараканьих усищах?

И самое, может быть, главное: что мы сделали за эти двадцать лет для того, чтобы эти дети, которых сейчас автобусами везут на Манежную и Триумфальную площади демонстрировать восторг единовбросами «и лично товарищем Путиным», чтобы они, сидящие по своим городкам, могли бы на предложение скататься в столицу поскакать на концерте и дискотеке с флажками в руках («обед и курточка – в подарок!») ответить со всей определенностью: «Да пошли вы нах».

Читать форум, где ушлые профессионалы вербовали провинциальную студенческую массовку, я смогла ровно до уточнения одного мальчика, занятого сдачей зачетов: «А тех, кто только до трех могут, тоже накормят и куртку дадут?»

Вообще, это очень интересно. В ФБ я неожиданно для себя столкнулась в дискуссии с принципиальной позицией Натальи Радуловой по защите, на мой взгляд, весьма неудачного определения Леонидом Парфеновым митинга 10 декабря на Болотной площади как «протеста сытых». Однако популярная журналистка настаивала на этом, по ее мнению, «правдивом» определении.

Чтобы не вдаваться, почему это неправильный и неудачный термин, активно тиражируемый медиасообществом, сошлюсь на более чем корректное возражение Maria Chehonadskih: «Сегодня представители либеральной общественности приписывают ропот поднявшегося недовольства вызревшему в постсоветском обществе так называемому среднему классу. Этот монолитный конструкт редуцирует массы протестующих людей до представителей обеспеченного меньшинства, что представляется не только упрощением, но и сознательным игнорированием внутренней множественности, то есть различий тех социальных групп, которые спонтанно присоединились к стихийному протесту…» И далее по ссылке.   

Почему Парфенову и Радуловой кажется важным присвоить этот протест исключительно и только «сытым», мне не понять. (Лично я к «протесту сытых» отношения не имею и иметь не хочу: «Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно». – А. П. Чехов. «Чайка».) Протест «алчущих правды» мне очевиднее: 10 декабря на Болотной я увидела огромное количество самых разных людей, совсем не подходящих под вышеуказанную концепцию: студентов, гиков, программеров, тетушек, домохозяек, тусовщиков, людей с непонятными мне пристрастиями к песням КСП. И прочих! Возможно, Парфенову просто надо было попросить охрану немного провести его подальше от сцены – не знаю J.

Ну и, чтоб два раза не вставать, признаюсь: порадовало то, что любимец нескольких поколений публики нашел в себе силы артикулировать: «Про “европейскость” НТВ я, наверное, просто должен сказать. Все, кто выиграл в девяностые, и в том числе журналисты этой телекомпании, где я тогда работал, мы все поспешили реализовать свои личные проекты и ничего не сделали для политических институтов, чтобы состоялся наш общий проект – нации, страны. И никакие мы в этом смысле не европейцы и никакая не элита, потому что возлагаемую этими понятиями ответственность на себя не взяли. Слабаками оказались и эгоистами. Никаких представлений о служении и долге, об обязательствах, которые накладывают твои возможности выше средних. А самые пронырливые из нас прямо прислуживали власти, внося неоценимый вклад в строительство госкапитализма с питерским лицом…» (см. здесь).

В принципе, этот же вопрос время задает и сегодняшним подписантам: а вы? понимаете ли вы всё это? и вы готовы отказаться от своих личных проектов в пользу общего?

Просто надо учитывать, что за жертвы хороших гонораров не платят, и не обманывать – ни самих себя, ни всегда потерянных в двоемыслии, в котором уже век живет страна и которое формулируем и ретранслируем именно мы согласно заказу работодателей, – не обманывать и дальше вечно растерянных Светок.

Поэтому позвольте закончить мою жалостливую песнь в хоре тем, с чего я и начала: стихами. Читаем (представляем себе автобус с «нашистами», например из Липецка или из Питкярнаты). 

Где Питкярната? Житель Питкярнатский

собрался в путь. Автобус дребезжит.

Мой тайный глаз, живущий под корягой,

автобуса оглядывает жизнь. 

…………………………………

Всех обликов так скудно выраженье,

так загнан взгляд и неказиста стать,

словно они эпоху Возрожденья

должны опровергать и попирать.

 

В дверь впопыхах три девушки скакнули,

две первые пригожи, хоть грубы.

Содеяли уроки физкультуры

их наливные руки, плечи, лбы.

Но простодушна их живая юность,

 

добротна плоть, и дело лишь за тем,

(он, кстати, рядом), кто зрачков угрюмость

примерит к зову их дремотных тел.

 

Но я о той, о третьей их подруге.

Она бледна, расплывчато полна,

пьяна, но четко обнимают руки

припасы бедной снеди и вина.

 

Совсем пьяна, и сонно и безгрешно

пустует глаз, безвольно голубой,

бесцветье прядей Ладоге прибрежно,

бесправье черт простерто над судьбой.

………………………………………….

Но что мне в этой, бледно-белой, блёклой,

с кульками и бутылками в руках?

Взор, слабоумно-чистый и далёкий,

оставит грамотея в дураках.

 

Ее толкают: Танька! – дремлет Танька,

но сумку держит цепкостью зверька.

Блаженной, древней исподволи тайна

расширила бессонницу зрачка.

 

Должно быть, снимок есть на этажерке:

в огромной кофте Танька лет пяти.

Готовность к жалкой и неясной жертве

в чертах приметна и сбылась почти.

 

Да, этажерка с розаном, каморка.

В таких стенах роль сумки велика.

Брезгливого и жуткого кого-то

В свой час хмельной и Танька завлекла.

 

Подружек ждет обнимка танцплощадки,

особый смех, прищуриванье глаз.

Они уйдут. А Таньке нет пощады.

Пусть мается – знать в мае родилась.

 

С утра не сыщет маковой росинки,

Окурки, стужа, лютая кровать.

Как размыкать ей белые ресницы?

Как миг снести и век провековать?

 

Мне – выходить. Навек я Таньку брошу.

Но все она стоит передо мной.

С особенной тоской я вижу брошку:

юродивый цветочек жестяной. 

Белла Ахамдулина, 1985

Ну, всем понятно, что я имею в виду? Ведь этот «брезгливый и жуткий», который четверостишиями вверх («он, кстати, рядом») примеривается, как пользовать дурочек, это же типичный Вася-Белон согласно предпринятому нами опыту прочтения и актуализации лучших образцов отечественной поэзии. Но знаете (замечу я в скобках), ведь нету ничего удивительного во всех этих околовластных Васях: если находились люди, вырывавшие зубы с золотыми коронками у людей, шагавших в расстрельные рвы и в печи концлагерей, то уж наверняка найдутся и те, кто будет «просто» заставлять прыгать на площадях этих часто полуголодных, полуодетых и почти совсем ничему и почти никем не ученных детей…

Книжечка из серии «Библиотека “Огонька”», откуда я привожу стихи Беллы Ахатовны, вышла в 1991 году, году особенного упоения мечтами о светлом, вот уже почти наступившем и справедливом будущем! Ахмадулина назвала книжку «Побережье», по имени стихотворения, которое заканчивается так:

 …Забудь! Своих детей жалей

за то, что этот век так долог,

за вырубленность их аллей,

за бедность их безбожных елок,

 

за не-язык, за не-латынь,

за то, что сирый ум скуднее

без книг с обрезом золотым,

за то, что Блок тебя сильнее. 

 

Я и жалею. Лишь затем

стою на берегу залива,

взирая на чужих детей

так неотрывно и тоскливо.

 

Что пользы днем с огнем искать

снег прошлогодний, ветер в поле?

Но кто-то должен так стоять

Всю жизнь возможную – и доле.

 

Дорогие, важно помнить, что эти кто-то – мы. 

Инна Шульженко

10–20 декабря 2011

 

Увидимся 24-го!

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Шульженко Инна – журналист, литератор, окончила факультет журналистики МГУ (выпуск 1986 г.). 1980–1990 гг. – печаталась в журналах «Юность» и «Огонек» (темы: общество, искусство, культура, литературоведение, альтернативная мода, городские сумасшедшие). Сценарист (в соавторстве с А. Кайдановским). С 1993-го по 1999 г. – учредитель и директор галереи моды и стиля AZ’ART, сотрудничество с авангардными художниками и дизайнерами, показы на сталеплавильном заводе, Ходынском летном поле, в Гольф-клубе, на стадионе «Юных пионеров», Пушкинской площади и др. Автор коллекции костюмов «Модельер: Обри Бердслей», показанной в ГМИИ им. А. С. Пушкина (Москва) и Музее Виктории и Альберта (Лондон). Продюсер исследования И. М. Гилилова, результатом которого стала книга «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса». С 1999 г. живет и работает в Тарусе.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое