Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

«Отморозки». Интервью Кирилла Серебренникова Сергею Шаргунову

«Отморозки». Интервью Кирилла Серебренникова Сергею Шаргунову

Тэги:

Фото: Евгений Военский 

Кирилл Серебренников — режиссер, которого смело можно назвать лицомсовременной театральной Москвы. Нервный,умный, очень продуктивный, храбрый, презирающий на сцене и на экраневсяческие моральные табу. С ним по нашей просьбе поговорил писатель Сергей Шаргунов — храбрый, презирающий всяческие табу, умный, но, может быть, чуть менее нервный, чем его собеседник. Перед тем как согласиться на интервью, Кирилл Семенович поставил перед Сергеем жесткое условие: посмотреть два последних его спектакля — «Околоноля» по Натану Дубовицкому и «Отморозки» по Захару Прилепину.

 

Разговор с охотником и вегетарианцем

Кирилл Серебренников, модный режиссер, поставил сразу два спектакля: «Околоноля» по одноименному роману и «Отморозки» по роману «Санькя». Авторство первой вещи приписывают Владиславу Суркову – могущественному обитателю Кремля, якобы скрывшемуся за псевдонимом Натан Дубовицкий. Автор второго текста – писатель Захар Прилепин, «лимоновец». Вроде бы два полюса.

Прежде чем поговорить с Кириллом Серебренниковым, я посмотрел эти спектакли. «Околоноля» идет четыре часа, «Отморозки» – поменьше.

В первом спектакле много крика, визга, цинизма. Рассказывается история о неизбежности зла и насилия, о пошлости и непробиваемости «крутых», о том, как неплохой, тонкий даже паренек становится злодеем с глазами мертвыми, точно зола. Это спектакль о безнадежности. Все лучшие смешные моменты из книги Дубовицкого тщательно извлечены на свет и подробно разыграны. По-моему, затягивает спектакль вставной киноролик в стиле хоррор с брызгами крови и удушением девушки.

Второй спектакль проще по исполнению, скупее. Но крика тоже много. Молодежь из провинции, завывающий хрип «родина!», сжатые кулаки, драки с ОМОНом. Знаменитая сцена с гробом отца, который тащит на себе герой сквозь зимний лес. Гроб светится.

Оба спектакля мне понравились. А что? Ярко исполнено. И я встретился с Серебренниковым: чтобы поглядеть на него вблизи. Особо не рассчитывая разговорить на откровенности.

Серебренников говорит медленно, даже вяло, но глаза острые и горят.

Мне кажется вот что: талантливый Серебренников полностью погружен в свое дело, хочет делать его успешно, остальное – любой треп – это занятие, где открытость воспрещается и бесполезна. Все время разговора Серебренников был для меня затемненным и закрытым. И интересным.

Мы сидим у МХТ. Серебренников только что прилетел из Ростова-на-Дону на репетицию «Околоноля». Непрестанно сморкается и чихает. Каждый новый чих отчеркивает ответ. 

 

Будьте здоровы. Простудились в Ростове?

– Аллергия. Она началась до этого, в Амстердаме. Там уже все зацвело, вот и зацепило. Хожу среди наших снегов и чихаю, как будто вокруг зелень и цветочки.

В Ростове есть близкие люди?

– Родители.

Что-то связывает с городом?

– Все меньше. Только родители.

Они кто?

– Папа – врач, мама – учительница.

Гордятся сыном?

– Гордятся.

Ставил я «Околоноля», понимая, какое говнометание начнется. Я уверен был в этом материале и в чистых намерениях всех, кто делал спектакль

С детства знали, кем станете?

– Да, я с детства знал, что буду в театре, и что буду кино снимать.

Что-то дал вам город, какие-то боевые навыки?

– Привычку к жаре. Когда здесь летом была сильная жара, легко ее было переносить. В Ростове-то плюс сорок.

Вы уехали десять лет назад. И с самого начала знали, что уедете?

– Да-да. И мне люди вокруг говорили: «Уезжай отсюда, уезжай. Беги с этого места». Как в плохом триллере.

Ростовская область известна маньяками, кстати.

– Я помню: Чикатило, потом «колготочник»…

В спектакле «Околоноля» вы взяли шутку Натана Дубовицкого про то, что есть версия, будто Энгельс был женщиной и любовницей жены Маркса. Недавно я прочитал, что ваш первый школьный спектакль назывался «Энгельс». «Околоноля» со словом «ВЛАСТЬ», горящим на сцене, «Отморозки» с пионерским флагом… Вы вернулись в детство, к политической драме?

– В детстве меня привлекла история лионских ткачей. Об этом писал Энгельс. История их восстания. Про девушку с отрезанными руками… Ее руки попали в станок. А девушка, в которую я был влюблен, хотела быть артисткой, и я предложил ей эту роль в школьном спектакле.

И пришлось отрезать ей руки?

– Ну нет, я же не совсем маньяк. Что касается связи первого спектакля и новых двух – во всех моих вещах всегда есть социальная тема. Больше или меньше.

Были активным комсомольцем?

– Я воспитывался не в диссидентской, а в абсолютно советской семье. Был комсоргом. Уверенным в доктрине. Советским. В чем-то фанатичным. У нас в семье политические разговоры не велись, радио «Свобода» не слушали, от Сталина никто не пострадал. У меня одноклассник-друг был диссидент, он потом в Израиль уехал и стал хасидом. Он все время поливал совок, все, что вокруг. А я ему отвечал: «А зато…» И дальше какое-нибудь идеологическое клише: «А зато в Америке негров линчуют. А зато у нас бесплатные образование и медицина». Потом стал взрослее, прошло время, и начался слом – прежнего общества и прежнего меня. Меня сильно потрясло все то, что было опубликовано во время перестройки. Я очень за эти годы изменился. Фильмы с полки, запрещенные романы, журнал «Огонек». Потом мы с друзьями распустили комсомольскую организацию на физическом факультете. Прочитали в уставе, что можно распустить, собрались, взяли и распустили.

Страна трещит по швам. Они друг другу не нужны. Язык пока еще держит все это, как-то соединяет. Но... Люди не любят друг друга. Не уважают

А потом были следующие времена…

– Я был городским человеком, работал на ростовском телевидении. Стал ездить по деревням, городкам. Благодаря многочисленным поездкам увидел народ. Город Шахты. Там мы снимали про шахтеров. Я снимал обычных людей, про то, как они живут. Казачьи станицы, шахтерские поселки, маленькие деревни с прекрасными людьми. «Нерентабельные» шахты. Помню ужасную ситуацию: закрывают шахту, а работать все равно надо, и вот этот пик трагических времен. Мы снимали шахтеров в душе, как они моются после смены. Я представлял их здоровяками, богатырями. А перед тобой человек со впалой грудью, несчастный задохлик. Мне их так жалко было! И сажа не вымывалась из кожи…

Давно там не были?

– Давно.

В России много бедных…

– Очень. И пропасть между богатыми и бедными столь огромна, что это грозит взрывом. Среднего класса нет. А те, кто был в серединке, становятся беднее.

После просмотра у меня возникло ощущение, что спектакли по Дубовицкому и Прилепину – родственники. Может быть, это один спектакль? Или это странные родственники – Каин и Авель?

– Кстати, в мастерской мы поставили «Каина» по Байрону. Да, возможно, что «Околоноля» и «Отморозки» – один спектакль. Понятно, один сезон, перерыв небольшой.

А как вы считаете, режиссер может что-то вычитать из любого текста?

– Думаю, любой текст может быть поводом для театрального сочинения. То есть иногда можно за что-то уцепиться, за какую-то фразу, и придумать нечто совершенно свое. Кстати, в случае с «Околоноля» так все и было – текст показался мне интересным и заставил работать фантазию.

А это может быть «Капитал» Маркса?

– Может. Сейчас поставлен очень интересный спектакль по «Капиталу». Сделала немецко-швейцарская группа «Римини Протокол».

Значит, можно и по Энгельсу? А по «Малой земле» Брежнева?

– В принципе можно. Другое дело, что по «Малой земле» будет какой-то совсем уж трэш. Если говорить о пропаганде… Те люди, которые ставили когда-то спектакль по «Малой земле», они за это, наверное, что-то получали: госпремии, квартиры, ордена…Если вы пытаетесь сравнить «Околоноля» с «Малой землей», то это делать вам как писателю совсем уж некорректно. Слишком очевидна разница. Да и ставил я, понимая, какое говнометание начнется. Я уверен был в этом материале и в чистых намерениях всех, кто делал спектакль. За него мы ничего, кроме обычных для камерного спектакля гонораров, не получили.

А заказ вообще возможен для художника?

– Искусство существует как угодно. Достоевский, Моцарт писали, так или иначе, по заказу. Смотря какой заказ… Если мне предложат написать и поставить фильм или спектакль про хорошего милиционера – у меня не получится. Не потому, что таких нет, а потому, что я такого слабо представляю.

Жалость и сочувствие активны, жестки. Иногда человека надо отхлестать по щекам, чтобы привести в себя. Только не сидеть рядом и не обливаться слезами

«Отморозков» играют молодые люди, студенты школы-студии МХТ. Они все восприняли легко?

– Сейчас они говорят: все о`кей. Однако, помню, когда они первый раз прочитали, для них это был, конечно, шок. Но я им объяснил, что мы не делаем ничего плохого. Они ходили на митинги на площадь, ездили по России, присматривались к тем, кого будут играть.

Гришу Жилина, героя «Отморозков», резко и с чувством играют два парня. Показалось, что оба как-то знают химию потрясения. Захват городской администрации сыгран документально. Они откуда?

– Оба москвичи, из хороших семей. Не из глубинки, что называется. Но, знаете, они оба пережили «Норд-Ост». Были заложниками. Они в мюзикле играли, будучи маленькими детьми, и попали в тот кошмар… Оба.

Откуда возникает протестность?

– Из чувства несправедливости. Из чувства правды. Из совести.

А мода на протест?

– Смешная, показная. Наивная.

Вы блоги читаете?

– Читаю. Нескольких блогеров. Чтобы была информация, картина общественной реальности. Это какой-то эрзац общественного мнения. Я пытался вести блог, но понял, что это работа. Дополнительная работа. В «Фейсбуке» я могу строчку написать, и хватит, а в ЖЖ – работа. Дальше: а для чего это нужно? На что это влияет? Общество не просто фрагментировано. Есть ощущение молекулярного расщепления. Общество и дальше будет распадаться…

Как вам Никита Бесогон?

– Мне кажется, ему очень одиноко. Очень одиноко. Он все время в ситуации борьбы и обороны. И еще, мне кажется, чувствует возраст. И ему страшно. Жалко его.

А где общество? Какое оно? Я уже не вижу связь между аудиторией Первого канала и теми, кто сидит в политическом сегменте ЖЖ.

– Нет связи. Нет связи даже между людьми в Казани и Калининграде. Они все про разное. Страна трещит по швам. Они друг другу не нужны. Язык пока еще держит все это, как-то соединяет. Но... Люди не любят друг друга. Не уважают. Я вот пошел на съемку интервью для «Коммерсанта» к вашему другу Олегу Кашину. Человек позвал меня, чтобы продемонстрировать свои заблуждения на мой счет, и его совсем не интересовали ответы. Это была подлость, а не журналистика. Я потом написал ему эсэмэску с пожеланием гореть в аду. Если бы ее нашли сразу после его избиения, то меня бы заподозрили.

Я не мыслю такими категориями. Я связан с буддизмом, и концепция «верю – не верю» для меня аферизм

Кстати, избиение с отрывом фаланг пальцев в финале пьесы «Околоноля» вдруг перекликается со страшной ситуацией моего друга Кашина… Кирилл, вам важно, чтобы то, что вы делаете, понравилось зрителю?

– Сложный вопрос. Когда им очень нравится, я начинаю пугаться. Тревожат восторги в массовых количествах. А когда совсем не нравится – мне печально. Нет, все-таки важно.

Есть секрет у вас? Рецепт хорошего фильма, спектакля?

– Это всегда ручная сборка, что-то интуитивное. Если бы это было поточное производство, если бы работали четкие заводские механизмы, я бы уже давно озолотился и мог бы продавать свои методы. Но все из воздуха. Искусство рук. Написав текст, я потом обязательно читаю его как текст чужой. И смотрю на все со стороны, как будто в первый раз.

Вы все-таки очень гуманистичный. И мизантропичный одновременно?

– Мне кажется, жалость и сочувствие активны, жестки. Иногда человека надо отхлестать по щекам, чтобы привести в себя. Только не сидеть рядом и не обливаться слезами. В буддизме есть Махакала – гневное божество. Оно выглядит ужасно, но на самом деле защищает человека от злых духов.

Что значит для вас известность?

– Ничего. В бане вообще проблема...

Околоноля?

– Не мерил.

А зачем тогда что-то делать?

– Есть вокруг тебя живые существа. Нужно работать на их благо.

Пьете? Курите?

– Нет. Изначально. Никогда не нравилось. Спортом стараюсь заниматься. Йогой. Это помогает. Надо думать про здоровье.

Чтобы что?

– Чтобы не мучить своими болезнями окружающих.

Ну а Господь Бог существует?

– Шутите? Что вы такое говорите? Я не мыслю такими категориями. Я связан с буддизмом, и концепция «верю – не верю» для меня аферизм.

А что такое правильные поступки?

– Они не наносят урон живым существам.

А творчество?

– Творчество – закон, который ты выполняешь.

Кино дает гораздо больше резонанса, чем театр. Статью прочтут в сто раз больше людей, чем повесть. Вопрос, какого тебя видят и знают. Что-то заметно, что-то меньше, и это не может не искажать образ конкретного автора в чужих глазах…

– Кино есть шанс увидеть гораздо большему количеству людей. Я здесь спокоен: увидят – не увидят… Бывает по-разному: вон у «Околоноля» резонанс был огромный. Хотя мало кто этот камерный спектакль видел. Начали шуметь, не посмотрев. Конечно, торжествует массмаркет. Законы больших чисел. Покойную Гурченко я люблю за фильм «Двадцать дней без войны», но массовая аудитория ее любит за то, что она странная, смешная, за бурлеск, перья и танцы последних лет.

Происходит быдлизация. Упрощение. Деление людей на своих и чужих. Желание все объяснить простыми схемами. Общество находится в инфантильном состоянии. Культуры нет, она не привита

Общество упрощается или, дробясь, все же усложняется?

– Абсолютно точно: упрощается. Происходит быдлизация. Это свойство подросткового сознания. Упрощение. Деление людей на своих и чужих. Желание все объяснить простыми схемами. Общество находится в инфантильном состоянии. Затянувшийся подросток. Культуры нет, она не привита, поэтому ничего не останавливает.

Можно привить культуру?

– Можно. Через семью, через ящик. Культура держит в рамках человеческого. Власть занималась пилежами, нефтью, а в это время народ, так сказать, гулял. Начальство сказало себе: «Делать с этим народом непонятно что. Он пускай либо сам собой занимается, либо… Он такой какой-то безнадежный. Бесперспективный. Черт бы с ним, сами мы будем заниматься своими делами – нефтегазовыми».

Так все и будет дальше?

– Думаю, да. Кто-то же все эти трубы распределил. Кого-то подпустят, кого-то пинком отфутболят от трубы, но принципиально ничего не изменится. У меня пессимистичные прогнозы. Все не буду говорить. Чтоб не сбылось.

А по поводу искусства есть оптимизм?

– Идет огромный поток миграции, и искусство утекает тоже. Все, кто хочет состояться, уезжают и работают в Европе.

А разве искусство в Европе так уж востребовано?

– Не стоит, конечно, обольщаться. Площадки заняты. В Германии поддерживают немецкое искусство, во Франции – французское. Но не все же находятся в амбициях состояться крупно. Многие просто хотят комфортно жить – играть в оркестре или быть дизайнером в фирме…

Не хотелось уехать?

– Предложения поступали и поступают. Я хоть и говорю на языках – английском, французском – но все равно языковое отчуждение непреодолимо. Я имею в виду чужую языковую матрицу, которую невозможно принять как родную.

В России много талантливых людей?

– Мало. Это миф, что их много. Каждого надо ценить, холить и лелеять. Помогать. Отдельно. Хотя сейчас много и командных выступлений. Это как раньше были личности-солисты, а теперь бойз-бэнды, где несколько человек образуют одну единицу таланта.

Вы тоже попали в команду. Фильм «Короткое замыкание».

– Ну это не команда. Это так, «три мудреца в одном тазу пустились по морю в грозу»…

А что дальше будете ставить и снимать?

– Я – чего раньше со мной не было – отказываюсь и отказываюсь. Про что и для кого снимать сегодня – все более непонятно. Но пара замыслов есть...

Чувствуете уже усталость?

– Устаешь, конечно. Например, выматывает не столько спектакль, сколько то, что происходит вокруг. «Околоноля» делался несколько месяцев, а разговоров!.. Все это слушать невозможно. Все эти проклятия и заклинания – это какая-то производная от рабства.

Не знаю, как насчет тайн и рецептов. Но мне кажется, что в вашем кино и в вашем театре есть две неразрывных части: карнавал и страдание.

– Это правильно. Карнавальность жизни и театра никто не отменял, а страдания много. Все-таки страдание очень русская тема. Пострадать… Похоже, Россия – место специальное, чтобы страдать. Эта территория не для счастья, видимо, сочинена. Нам почему трудно за границей? Потому что от количества страдания и от необходимости его преодолевать, от этого пиздеца, с которым надо бороться, мы не принимаем смену обстановки. Ты находишься постоянно под адреналиновой атакой – и подсаживаешься. Как наркоман. Оказавшись в скучной швейцарской ситуации, ты думаешь: «Это что? Ведь уснуть же можно? Это скука смертная. А где, блядь, пиздецы ежесекундные? Не-е-е-ет. Надо бежать обратно!»

У меня нет жизни в привычном понимании. Нет большой квартиры. Есть маленькая. У меня нет мысли о доме. И о семье. Дом, семья, дети, жена… Даже нет этой концепции

И бежишь к страданиям?

– К потрясениям, к событиям... Не знаю, на самом деле я люблю красоту и спокойствие природы. Наша среда обитания ведь часто очень некрасива, а хочется отдохнуть глазом. Я люблю экологический туризм.

В Альпах?

– Можно и по России… Поеду первый раз по Алтаю. И на Байкал хочу ужасно. Россия, которую я не знаю, видимо, невероятно интересная. И очень красивая. Мы просто этого не знаем до конца. Лентяи… Но и инфраструктуры нет достаточной. Когда ты приезжаешь в Исландию, там вайфай и вокруг поля и океан. А у нас – все разбито…

Через что постигаете жизнь? Не через один же интернет…

– Надо думать. Ум же шире нас. Ум, как вода, во все стороны растекается.

Ум? Интеллект?

– Нет, не интеллект. Ум. Или – душа. Русское слово. Буддисты «душа» не произносят. Душа и ум у них совпадают...

Ну что еще спросить… Как жизнь-то, Кирилл?

– Хорошо. Живу ее. Хотя у меня нет жизни в привычном понимании. Нет большой квартиры. Есть маленькая. Это место, где я ночую. У меня нет мысли о доме. И о семье. Дом, семья, дети, жена… Даже нет этой концепции.

С самого начала?

– Да-да…

Весь в деле?

– Я в деле. Живу этим делом. Очень часто слышу: «человеку важно, чтобы у него был надежный тыл». Здесь, значит, везде идет война, а ждет тыл, семья. Для меня работа – форма жизни, и этого вполне достаточно. Не надо тыла.

Что-то солдатское.

– Фронтовое-охотничье.

Охотник?

– Нет. Не убиваю животных. Вегетарианец уже давно. И призываю не носить меха. За меха могу… Сорвать шкуру или чем-нибудь залить.

Долго еще страдать?

– Если отвечать, как ответили Аввакуму: до самой смерти, батюшка. Но я думаю, все зависит от вашего взгляда.

Или как говорил Аввакум: до самой смерти, Марковна…

– Получите от того, что вы делаете, кайф. А если не получаете, меняйте свою жизнь к чертям собачьим. И не бойтесь ничего: страх съедает душу!


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое