Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Теорема с мясными шариками. Чикагский дневник Лены Родиной

Теорема с мясными шариками. Чикагский дневник Лены Родиной

Тэги:

Иллюстрации автора

Я всегда мечтала быть художником. При этом я побывала преподавателем, журналистом, официанткой, бриллиантовым дилером, аспирантом американского вуза, снова преподавателем и снова журналистом, но художником – никогда. Конечно, все эти годы я безостановочно и продуктивно рисовала на всем, что попадется под руку, будь то парта в школе, салфетка в кафе или стена возле кровати. В детском саду я рисовала елочки и зайчиков на заказ и однажды обнаружила, что нянечки резали мои рисунки на туалетную бумагу. Очевидно, рисовала я так много, что чистой бумаги больше не осталось. Или просто нянечки были дурами, но это отдельная тема. Во взрослом возрасте я рисовала и на нормальной рисовальной бумаге. Два рисунка даже продала. Но это все было не то.

Внутренне я ощущала себя не Художником, а всего лишь корябающим смешные картинки дилетантом: я никогда не училась в художке, не «строила» гипсовые уши и головы, не писала маслом голых моделей и много чего не делала другого. Увлечения своего слегка стеснялась.

Очутившись в Америке, которая, как известно, страна возможностей, я решила: сейчас или никогда. Тут все можно, тут страдающие ожирением обучаются балету, пенсионеры поступают в университеты, а в моем классе по йоге старушка восьмидесяти лет не только умеет стоять на голове, но даже делает позу скорпиона. Почему бы мне не попробовать и не стать настоящим художником?

Пробовать я стала, пока еще училась в американской аспирантуре. Найдя подходящего учителя рисования, я написала ему письмо о том, что хочу учиться делать иллюстрации, и не хочет ли он меня поучить. Профессор, к моему удивлению, согласился. Наши занятия начались с того, что профессор стал хвалить мои рисунки. Он сказал, что в них есть что-то такое примитивно-прекрасное, как в лубке. «Наивное искусство», – блестя глазами, радостно восклицал худощавый профессор и пригласил на ланч. На все мои робкие попытки узнать у него, как правильно писать акварелью, как выстраивать композицию и рисовать тени, профессор отвечал, что у меня и так все прекрасно и теней никаких не нужно. Я пару раз пообедала с моим профессором в кафе неподалеку и узнала, что его сестра живет в Айове, выращивает кукурузу и сою, что у него самого четыре рыжих собаки, два кролика, и что он ужасно одинок. Профессор многозначительно вздыхал и жевал свой сэндвич, роняя хлебные крошки на пиджак, я скучала, но так ничему полезному и не научилась.

Окончив аспирантуру и переехав жить в Чикаго, я не покинула своих надежд на превращение в настоящего художника. Я нашла курсы рисования, заплатила двести долларов, накупила бумаги, карандашей и всяческого угля. В классе нас было человек шесть, все – разных возрастов и видов. Особо выделялась среди всех пожилая тетушка с седым пучком на голове, в розовой кофте и синих штанах. Она явно была сильной, энергичной женщиной, и я села от нее подальше. Была еще девица с туманными глазами и прыщом на носу, она, по ее собственным словам, искала себя через искусство. И был еще один русский, лысый, с большими черными усами и громким голосом. Когда он представлялся классу, то сказал, что зовут его БОрис, с ударением на О. БОрис заполнял собой все уроки, мгновенно потеснив эмансипированную женщину в розовом. Он рассуждал вслух, спорил с инструктором, много несмешно шутил, и делал это все с таким раскатистым акцентом русского злодея из кино, что мне приходилось молчать, для баланса. На занятиях мы делали две вещи: рисовали восковые груши и яблоки и слушали БОриса. Наш инструктор, сухонький и недобрый по виду старичок, смотрел на наши произведения и говорил пару слов вроде «хорошо» или «а тут еще нужно поработать». Его тихий голос почти не был слышен за веселым басом БОриса, рассказывавшим, как он пил водку с известным художником в Сибири и катался на лыжах в Швейцарских Альпах. Когда цикл занятий был окончен, я поняла, что больше никогда без печали не смогу смотреть на искусственные фрукты, и вид лысых людей с усами начал вызывать у меня легкий тремор.

А дальше я придумала вот что: разослала е-мейлы десяти известным иллюстраторам из Чикаго, описав им свои метания и предложив поработать на них ассистентом, безвозмездно. Я подумала, что наберусь опыта через непосредственное общение с настоящими художниками.

Ответили девять из десяти. Все они говорили, что рисую я хорошо, что примитивизм и русскость моего рисунка нынче в моде, но ассистенты им не нужны, ибо сами они трудятся в маленьких, заваленных хламом студиях и второго человека туда физически не положить ни в каком виде. Одна известная художница написала длинное письмо о том, как тяжела жизнь иллюстратора, как мало в этой жизни денег и удовольствий, и в конце добавила: «Вы до сих пор уверены, что хотите этим заниматься, а не какой-нибудь нормальной работой, с зарплатой и страховкой? Одумайтесь!»

Наконец, один иллюстратор согласился встретиться, чтобы лично мне посоветовать, как быть. Иллюстратор оказался молодым человеком с бриолином в волосах, в роговых очках и ковбойских сапогах. Рисовал он преимущественно голых женщин. При встрече иллюстратор рассказал обо всех своих бывших девушках, поразмышлял о свободной любви, но, не увидев воодушевления с моей стороны, быстро заскучал.

После неудачи с иллюстраторами и восковыми грушами я решила не падать духом и попробовать поступить в художественный институт. Я послала е-мейл профессору Карлу из института в Чикаго, и тот согласился встретиться за кофе и поговорить о жизни. При встрече профессор ослепил меня своей гавайской рубахой, красным кожаным пиджаком и пышной рыжей бородой. Он рассказал, как во время просмотра портфолио абитуриентов один из членов комиссии ел бутерброд с мясными шариками в соусе. Один из шариков упал ему на рубашку, и он побежал в туалет отмывать пятно. Благополучно пропустив большую часть студенческих портфолио, член приемной комиссии все-таки принимал участие в голосовании, нахваливая и ругая работы, которые он даже не видел.

«В мире искусства все так, – подытожил профессор. – Критериев в общем-то нет. Иногда успех зависит от таланта, иногда – от удачи. А иногда – от мясных шариков». Оказалось, что сам Карл поступил в институт только с пятого раза. «Первые пару раз сложно слышать отказ, – пояснил он. – Но потом становится гораздо легче».

Пока я так и не стала Художником, но я не сдаюсь. Я уже подала заявление в художественный институт и очень надеюсь, что все члены комиссии будут вегетарианцами, а лучше всего – на строгой диете. Я продолжаю рисовать на всем, что попадется под руку, а в промежутках между рисованием тренируюсь стоять на голове и делать позу скорпиона.

Не все же той восьмидесятилетней старушке быть звездой в нашем классе по йоге. Хочется составить ей конкуренцию.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое