Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Зона вылета

Человек, который мог изменить эти выборы

Человек, который мог изменить эти выборы

Тэги:

Фото: Mitya Aleshkovsky/www.flickr.com, mayorova-sveta//www.flickr.com,www.mdprokhorov.ru

Есть человек, которому можно поставить галочку. В бюллетене поставить ее не получилось, но, так или иначе, его фамилия там была, написанная исчезающими чернилами. «Операция 24.09», определившая ход российской истории на годы вперед, не состоялась бы, если бы в ночь с 14 на 15 сентября Михаил Прохоров принял бы другое решение.

Даже трудно представить теперь, что мы могли бы всего этого лишиться: голливудской картинки со съезда рокировщиков, удушливой предвыборной кампании, бурной ночи на 5 декабря, когда на экране канала «Вести 24» таблица подсчета голосов зависала от ужаса – более 120%, более 140 из 100 возможных! И митинга на Чистых прудах, первого многотысячного митинга со времен девяностых – ничего бы этого не было, согласись Прохоров прикрыть общий политический срам. Но не смог.

Журнал «Медведь» предложил Наталии Осс, работавшей в предвыборном проекте «Правого дела», рассказать, как это делалось в России-2011 и почему Михаил Прохоров вышел за флажки.

 

Сначала был Мостовщиков. Позвонил и говорит: «Придумали для тебя историю увлекательную. Есть тут один человек, мы тебя на время предвыборной кампании к нему прикомандируем». Перед глазами проплыл зажатый в тесный костюм депутат с нежно-воровским румянцем. Однако выяснилось, что человека зовут Михаил. И тут же этот самый Михаил строго посмотрел на меня с плаката. Я таких совпадений не люблю – за избыточность. «Может, не надо, – заныла я (первым делом я всегда отказываюсь). – Может, ремонт лучше начну?» – «Какой ремонт? Не будь овцой! Все, жди сигнала».

Сигнал поступил, когда я собирала полевые цветы в глубоком Подмосковье, беседуя с пейзанином о местной коррупции: «Видишь забор, из-за которого к речке не пройти? Наш мент отстроился в водоохранной зоне». И понеслась в Москву, переглядываясь по дороге с человеком на плакатах. Пейзанину он точно не поможет, а мне хотя бы интересно. Никаких иллюзий по поводу Прохорова я не питала.

Моего вторжения Прохоров как будто и не заметил. У него вообще была такая привычка – не замечать людей. Наш кандидат то откровенно забавлялся, то вдруг избыточно вовлекался. Любовался, в общем, собой

«И вы что, действительно собираетесь проехать с нами по пятидесяти регионам России?» – с недоверием спросили меня в штабе. «Ну да, конечно, а как же!» – заверила я. Никто не понял, как на самом деле приседаю я перед безбрежностью марафонской перспективы. Больше вопросов никто не задавал. Обсудили технические детали. Не деньги, а то, как непубличный Прохоров собирается выносить присутствие журналиста. А те два часа, что я ждала начала совещания, за мной наблюдал человек с предвыборных фото. Так что я уже перестала смущаться пристального кандидатского взгляда и адаптировалась к грядущей махине.

На первую встречу пришла за 15 минут до начала. И опоздала. Он приехал за полчаса, и начали раньше. То была встреча с журналистами, в макабрических декорациях советской эпохи – чучелко Сталина, чучелко Ленина, чучелки других вождей тех времен. Моего вторжения Прохоров как будто и не заметил. У него вообще была такая привычка – не замечать людей.

Наш кандидат то откровенно забавлялся, то вдруг избыточно вовлекался. Любовался, в общем, собой. Это, конечно, раздражало журналистов – превосходство человека, у которого все и так хорошо, а будет еще лучше. В итоге он пропустил момент, когда пора уходить – журналисту надо отвечать до тех пор, пока тот испытывает легкое чувство голода, не перекармливать. Но Прохоров вел себя так, как будто у него билет в рай. Не нравились ему только вопросы про Медведева и Путина. И про Суркова, хотя этого имени никто не называл. Журналисты тоже не дураки.

Потом ему устроили проход по гниловатым советским коридорам редакции, где пахло столовкой, а в качестве девайсов – раковина-тюльпан с хозяйственным мылом и мемориальная стена с автографами. Девушки с маркерами бежали за ним рысью, но автографа он не оставил, не снизошел. Гордец, понятно. И высокомерный.

Потом нас познакомили, уже на проходной, за турникетом.

«А вот Наташа, которая будет с вами всюду ездить и о вас писать». Прохоров дежурно улыбнулся. «Ну если вы меня вытерпите», – сказала я. Тоже гордячка. «Да все будет хорошо, не волнуйтесь», – как будто спохватился он. И быстро ушел к машине.

Начали.

 

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: А есть ли у партии в загашнике какие-нибудь такие штуки, чтобы недостатки в нашей стране превращать в достоинства? Например, отсутствие дорог. Может быть, «Ё-мобиль» стоит сделать летающим?

Прохоров: Мы, на самом деле, рассматривали формат летающих «Ё-мобилей». Его сделать несложно, но проблема заключается в том, что это дороже, чем делать дороги. К такому выводу пришли наши специалисты. Надо сначала сделать хорошие дороги.

 

Сначала было весело. Казалось, это будет похоже на увлекательную прогулку, пусть и предпринимаемую с неясными целями. Эти неясные цели меня, конечно, заботили. Я внимательно наблюдала за Прохоровым, но ничего злодейского в нем не замечала. Даже наоборот – вот детям винтовки для биатлона сделали, дети радуются, прыгают на школьном дворе вокруг Прохорова, как будто это такой аттракцион. Хоть кому-то радость.

Поначалу были овации и щекочущий ажиотаж. Например, на встрече с представителями региональных штабов в гостинице «Космос». Или с лидерами региональных списков, будущими, как мы думали, депутатами. Кандидаты, нарядные, аккуратно подстриженные, по-менеджерски суетливые, с бейджиками, как у сотрудников хорошего автосалона, укрепляли во мне ощущение грядущей победы технологий. Политтехнологи, правда, приводили в некоторое замешательство. Я не знала, что депутатов тренируют на дебаты, как боевых собак. Стоят они, скажем, группкой у микрофона и защищают тезис №3 из предвыборного манифеста. А тренер их аргументы разбивает в пух и прах. И бедные кандидаты вянут на глазах, чуть не плачут. А все остальные смотрят, готовятся выйти к микрофону. Никакой души, одна сплошная технология. Не понравилось мне это – для России слишком механистично. Надо родину со слезами любить, а не тезисно.

Но я себя уговорила, что стратегия укротит страсть, будет зрелищный договорный матч и долгий, крепкий брак по расчету.

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: К сожалению, все последние двадцать лет у нас не было толковой идеологии. Идеология, которая сегодня существует, она либо ущербна, либо в последнее время у нас очень сильно усилился… вот у нас есть правящая партия, у нас есть правящая религия. То, что происходит с РПЦ сегодня, многих, к сожалению, оставляет разочарованными, и люди отворачиваются, и вообще начинают различать веру и религию. У нас в Калининградской области РПЦ умудрилась захватить все кирхи, замки и нерелигиозные объекты, и даже те объекты, которые принадлежали различным другим конфессиям – католикам и протестантам. Как вы относитесь к тому, что происходит сегодня с РПЦ? И будет ли дана соответствующая оценка в Программе в дальнейшем?

Прохоров: Мне кажется, у нас очень взвешенная позиция в Программе партии. Мы – уникальная многонациональная и многоконфессиональная страна. И в этом наше большое преимущество. Тот опыт, который у нас есть – несколько столетий проживания в мире людей с различной религией и с различными взглядами – собственно, он подлежит в том числе и изучению на мировом уровне. Позиция у меня простая. Религия – это личное дело каждого человека, и мы это уважаем. Если человек верит – это его святое право. Но любая церковь у нас должна быть отделена от государства. Мы – светская страна, и религия… Если мы хотим, чтобы был в школах курс мировых религий – пожалуйста, мы готовы его ввести. Но его должны вести историки, а не представители различных церквей. Государство – отдельно, церковь – отдельно. И наша светскость как раз является важным конкурентным преимуществом.

 

 

Хотя я углядела в разгуле политтехнологий нечто бесовское, приятнее было думать, что будет у «Правого дела» успех, как у «Ночного дозора» – поборятся в компьютере ЦИКа Светлые и Темные, полетает вдоль российского демократического фасада частный прохоровский самолет, осиновый кол пройдет в миллиметре от сердца вампира, и случится мягкая технократическая либерализация. Ну а как же еще? Вон какие менеджеры среднего партийного звена собрались – упитанные, бойкие, эффективные. Не фантазеры за народ, не маргиналы многолетней партийной партизанщины, а коты, желающие нагулять жир.

Потом было выступление Прохорова. Первое для моих ушей. И я растерялась. Ничего не понимаю – вот с этими взглядами в Госдуму? Кто пустил, кто разрешил, что происходит вообще? Это флешмоб такой, экспериментальная делянка госпропаганды?

Прохоров прямо железный. Не опаздывает, собран, сдержан, шутит, когда надо, когда не надо, не шутит, молчит, говорит, улыбается, пропускает девушек вперед, персоналу не хамит, выглажен, выбрит, высок

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Об изменении политической системы я уже говорил на съезде. Кратко напомню. Первое, что касается Государственной думы: мы должны вернуть туда 25% одномандатников, самостоятельных и сильных. Они должны выходить нафедеральный уровень и иметь возможность делать это самостоятельно. Болеетого, мы считаем, что на следующие два срока надо конституционно ограничить любую правящую партию – не более чем 226 мандатов. И чтобы половину комитетовГосударственной думы – не более половины комитетов – могла занимать правящая партия, сколько бы голосов они ни набрали. Этого надо требовать и заставить правящую партию пойти на это решение.

 

Сейчас немного смешно – даже Медведеву после 4 декабря пришлось говорить о коалиции с опозиционными партиями, и комитетами придется поделиться. Но это сейчас. А тогда первый же вопрос, которым я задалась в колонке для газеты «Кто прав» – «Интересно, тот, кто позвал Прохорова в несуществующую российскую политику, подумал ли наперед, что будет, если запустить туда живого, разумного человека?» – и оказался ответом. Не подумал этот умный человек, не просчитал. Не предвидел, что, если Прохорова грубо вынуть из процесса, в итоге дойдет до Чистых прудов и Лубянки. А ведь даже я, явившаяся с мороза, сразу распознала в Прохорове человека с жесткой спиной. Проще сломать, чем согнуть. Бывают же такие ошибки провиденческие. У Бога, говорят, отличное чувство юмора. Он лучший сценарист.

Но все же я верила в гений Суркова. Пятьдесят регионов России – это вам не шутка, когда еще доведется. Потом книжку напишу.

Но кандидат, похоже, ни о чем таком не думал. Или делал вид. Самоуверенный, да. И хозяин своим эмоциям. Любезный, вежливый, но закатанный наглухо, как консервная банка.

Катали обязательную программу – интервью, встречи с партийцами, пресс-конференции, съемки на телевидении, прямые эфиры на радио. С утра – в «Останкино», днем – на Тверском бульваре, вечером – на Ямском поле. Или наоборот. А я, как в компьютерной игре, должна была обставить его профессионального водителя и ухитриться припарковаться ну хотя бы на пять минут раньше. Неудобно же опаздывать. А Прохоров прямо железный. Не опаздывает, собран, сдержан, шутит, когда надо, когда не надо, не шутит, молчит, говорит, улыбается, пропускает девушек вперед, персоналу не хамит, выглажен, выбрит, высок. Разве что к посадке костюма можно придраться. Честно говоря, под такой идеальностью так и хочется обнаружить тайные пороки, ужасы какие-нибудь. У меня, например, есть слабости – я не могу не обедать. «А Михаил Дмитриевич только чаю с утра выпил и два бутерброда съел», – говорили мне. Или на третьих дебатах за день выяснялось, что накануне ночью Прохоров спал только три часа и в самолете.

Хотелось уже каких-то недостатков, а их все не было. Кроме высокомерия. Но я легко его списывала на рост. Сама высокая.

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: Михаил Дмитриевич, Казань. Вы упомянули, что мы ориентируемся на ответственных избирателей. В общественных, научных кругах сейчас дискутируется, что в настоящее время и в Европе, и у нас не совсем верное, может быть, всеобщее избирательное право. Когда одинаковое избирательное право у меня, исправно платящего налоги, и у социально опустившегося человека, который готов продать свой голос, так сказать, кому угодно, даже иностранцу. Не следует ли ввести, ну, например, регистрацию избирателя? Если ты хочешь избирать – приди зарегистрируйся, а не то, что у тебя автоматически это избирательное право.

Прохоров: Вы хотите ввести, как в Древней Греции и в Риме, избирательный ценз?

Вопрос: Может быть. Кто воюет, тот и должен голосовать, объявлять войну или нет. Кто платит налоги, тот и должен решать, как тратить эти деньги.

Прохоров: У меня устойчивого мнения, если честно, по этому вопросу нет. Есть плюсы, минусы. Я исхожу из реальности. Вот у нас есть общее право на голосование. Поэтому я сейчас исхожу из этого. Вопрос очень сложный. Сначала должно общество наше стать нормальным. А вот после того, как мы справимся со всеми проблемами, тогда это можно будет обсудить. Честно говоря, это не сильно популярный метод.

В этот момент впервые отчетливо нарисовалась фамилия Сурков, как будто кто-то из облачка погрозил пальцем – Прохорова не пригласили в качестве лидера партии на какую-то очередную модернизационную конференцию в Сочи

 

 

Со второй недели стало возникать у меня странное чувство незащищенности. Как у принцессы на горошине, намявшей бока через двадцать слоев перин: стоим, например, перед центральным входом на канал «Россия», осень, девушки в цвету, машины черные, лоснящиеся, охрана, люди улыбаются, а у меня ощущение, что за нами наблюдают. Ладно, не за нами, за ним. Но мне тоже неприятно. Похожее чувство возникло у меня однажды на Васильевском острове, когда я шла на открытие питерского Экономического форума по зачищенному кварталу. Откуда-то ведь оно берется, это ощущение, что кто-то прицелился и ждет?

На всякий случай отредактировала телефонные разговоры.

И опять слушаю, смотрю. Оказывается, Исаев-единоросс очень стесняется амфор. Аж краснеет от стыда и бормочет: «К Пескову, это к Пескову, я ни при чем». Сенатор Починок, плоть от плоти, казалось бы, а по его стянутому лицу читается, что он думает о текущем моменте. Вот Жириновский – артист, мощнейший, недооцененный Станиславским и Немировичем. Блистателен на сцене и естествен за кулисами. Я видела циничных людей, но до такой степени – никогда прежде. Отдельная категория – статусные сочувствующие, элитные политтусовщики. «Миша, ты победишь, Миша, мы с тобой, Миша, мне Сурков говорил, когда мы с ним...» Нос по ветру, руки по локоть в тренде. Это потом уже выяснилось, что ничего они не знали, примазывались. Победит Прохоров – наградит чем-нибудь. Не сложится – так никто и не видел, как они присягали. А Прохоров, как новичок, верит им. Слушает их советы, рассказывает детали. Я переживала – зря. И была права. Эксперты-политологи – тоже занятный народ. Факты с вымыслом и вбросом намешивают в густое сырое тесто и разбрасывают по эфирам свои пирожки.

Вообще, для впечатлительных политика – самая неподходящая сфера. Первая мысль, которая приходит и не уходит: неужто люди бывают такими лицемерными скотами, как им не стыдно зарабатывать на лжи? Я лучше думала о московской части человечества. Опять забеспокоилас: как же выживет приличный человек в их среде, где нет ни правил, ни совести? С другой стороны, кто сказал, что у нашего совесть есть? А если нет ее, значит, все получится.

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: Михаил Дмитриевич, здравствуйте. Петров, Владимирская область. Хотелось бы прояснить один вопрос. У нас проходили выборы во Владимире. Эти выборы показали резкое отношение населения к известной партии на две буквы.

Прохоров: У нас много партий на две буквы.

Вопрос: Они выходили со словами: «Ну не за кого голосовать!» Мне такая мысль пришла в голову, что если бы до людей донести такое соображение, что оппозиция – это не тот субъект, который бьет витрины, машины калечит и так далее, а оппозиция – это то, что происходит от английского слова «opposit», то есть «напротив». То есть если партия на первое место ставит образование, то оппозиция говорит: «Нет, ребята, главное – медицина». То есть вот в таком ключе если рассматривать, так эта партия поднимет очень много очков своим поступком.

Прохоров: Вы знаете, у меня немного другой… У нас своя Программа, цельная, как сделать страну сильной и процветающей. И я никому в этом смысле не хочу… Наша задача – объяснить нашим людям, как мы можем сделать нашу страну лучше, и лучше жить каждому человеку. А что там написано у «Единой России»? Почему я должен ей оппонировать? Мы должны свою Программу донести до каждого человека. Если мы это сделаем хорошо, квалифицированно – люди нас поддержат. Если нет – проголосуют за другие партии. Или не пойдут на выборы вообще.

 

В общем, начала я герою сочувствовать. Они – плохие, мы – хорошие. Это, видимо, от отравления большой политикой. За что на меня очень ругался Мостовщиков. «Где тут Прохоров? Нет его! Не надо мне его хорошего, мне надо его живого. Прохоров – это на самом деле ты. В твоих руках его кукла вуду. Какого его напишешь, таким он и будет. А напишешь ты его живым!»

И я переписывала Прохорова в каждый номер по три раза. Как написать живым, если для плохого я его слишком мало знаю, а так он всюду молодец? В телеэфире, на партийных совещаниях. На публике – вообще Бред Питт, особенно для юных. Девушки желают счастья в политике, мальчики советуются, как достичь успехов в личной жизни, аккуратные эмгэушные мальчики, которые хотят «как он». Получается не журналистика, а голливудский байопик. И потом – мы же не должны навредить. Мы же хотим 30% в Думе. Или 15. Они ведь договорились? Не могли не договориться, да? Деталей я не знала. И мало кто знал. В этот момент впервые отчетливо нарисовалась фамилия Сурков, как будто кто-то из облачка погрозил пальцем – Прохорова не пригласили в качестве лидера партии на какую-то очередную модернизационную конференцию в Сочи. Приезжайте, мол, как бизнесмен, а как лидер – извините, нет. А какой он бизнесмен, если у него на дверях приемной уже и табличка висит с «Правым делом». Облачко нахмурилось, но гневом не пролилось. Никто не придал этому значения.

Опять на небе ясно. Даже желтый новый фирменный цвет «Правого дела» обещал солнечную погоду, без осадков. Прохоров сел представлять свою программу и теневой кабинет прямо на фоне мишени – концентрические круги и краны новой индустриализации, уходящие в небеса. Так дизайнеры нарисовали инновационное будущее России. А я подумала: мишень.

Желтый цвет презентовали тоже в гостинице, в «Измайлово», где как раз перед широкой публикой и предстал роковой Евгений Ройзман. В красной майке и со страшными картинками про наркоманов. Стало жарче. Возникли друзья и соратники. Нас стало больше. Кстати, друзья говорили о Прохорове с уважением и даже с восхищением. А я мало видела мужчин, о которых другие мужчины готовы рассказать женщине хорошее. Всегда подмигнут какой-нибудь деталькой, чтобы стало ясно, какой на самом деле их друг мерзавец и негодяй.

Я ходила по фойе и спрашивала у участников конференции: «Что вы думаете о происходящем?» Имелись в виду Прохоров и «Правое дело». А регионалы начинали говорить про страну и Путина. Про китайцев, которые строят в Чите дома, потому что русские не работают, а только пьют от тоски, про то, что многие пенсионеры в Благовещенске сдают квартиры и перебираются жить на ту сторону реки, про то, как на самом деле плохо и тоскливо. И ничего нельзя изменить, потому что все равно Путин. Сюда они приехали, в «эту вашу Москву», за надеждой. «Вряд ли, конечно, но вдруг этот ваш Прохоров?.. А вдруг? Но вряд ли они дадут. А если дадут, то он с ними заодно» Один только делегат и журналист ни на что не надеялся, а сам знал, что делать: «В 2012 году вы еще услышите про Калининград! Видали мы эту вашу Россию вот где».

Оказалось вдруг, что все страшно и всерьез – и депрессия, и отчаяние, и надежда. Не отмахнешься от этого, не растопчешь. Значит, должно что-то хорошее получиться из думского марша партии «Правое дело», значит, для этого и договаривались – убеждала я себя. Такие ожидания безбожно обманывать. «Они» не могут не понимать. Но уже терзали меня сомнения: доживет ли история до выборов? Все мои знакомые собирались голосовать за Прохорова, и вдруг «они» сообразят, что таких людей очень много? Ведь, натурально, авианосец снаряжается в путь – а где на нем место Медведеву и Путину?

Тут вдруг над столом материализовался дух, широко известный под псевдонимом Сурков. И прогремел: «Если через пять минут он не перезвонит, мы по-своему будем решать!»

 

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: (плохо слышно) … о некорректных подсчетах голосов избирателей на выборах.

Прохоров: Здесь улица с двусторонним движением. Мы сверху будем давить. Если у вас есть факты того, что какой-либо избирком занимается приписками, то надо их публично показать. Это очень сильно действует на психологию. Вторая вещь, которую мы будем делать через наших сторонников: мы хотим максимальное количество пунктов записать на камеру. Сколько людей зашло на участок? А потом сравнить результаты.

Реплика: возражения.

Прохоров: Ну давайте ничего не делать по этому поводу или будем бороться. Давайте займемся вашим участком поплотнее. В том числе и вы на месте поможете. Глядишь, совместно что-то и получится.

 

Всякий неленивый проверял Прохорова – он с ними или сам по себе. Флажок такой – спросить про Путина и Медведева. И Прохоров очень деликатно на вопрос отвечал, флажок не шелохнется. Политтехнологи говорили: это самое слабое место, надо наступательнее, решительнее надо. Он потом и сам научился.

Составлялись списки – региональные, центральные и внутренние служебные. Кто поедет по регионам, кто на чем полетит. И тут вдруг слышу, как Прохоров говорит, что готовятся не встречи с рабочими заводов и фабрик, не уютные беседы по домам культуры с танцами и чаем, а митинги в городах России. Опять я удивилась экспериментальной смелости властей. Вот хитрые, до чего изощрились – митинговую активность оседлать и направить. А если не оседлать, так мы же... Но оказалось, что мы уже вырвались за флажки.

Люди поопытнее меня пропустили штормовое предупреждение. Я же подумала, что надо срочно шапку купить – как без нее на митинге в Красноярске или Норильске. Хотя Мостовщиков – вот к кому гадать надо ходить на российскую политику – иногда пошучивал: ну месяца полтора-то хотя бы продержимся?

Шапку купить я не успела. В этот момент я как раз получила, что хотела – проблемного героя. В один прекрасный вторник я проснулась – а в телефоне шквал SMS: «Немедленно перезвони!» И сразу – всем. Прохоров разгневался. На меня. Не просто разгневался, а впал в ярость. Я не видела, но мне подробно рассказали. Плохой, зато живой – все, как заказывали. Ну а что он хотел, подпуская журналиста? Журналист пишет текст и собирает фактуру. Надо быть готовым ко встрече с собой, интерпретированным. Мостовщиков меня утешал: «Не драматизируй». А я думала: «Жаль, конечно, что так быстро, но буду умнее теперь». Хотя тут не угадаешь.

Но в четверг вдруг развиднелось. Я вернулась. Дальше все происходило еще быстрей.

 

Из стенограммы съезда представителей региональных штабов партии «Правое дело»

Вопрос: В обществе есть такое ощущение, что у нас правящий класс, чиновники, они сами себя назначают, а не мы их выбираем. Какой вы предполагаете пакет мер, чтобы государственный чиновник, квалифицированный управленец, у него большой социальный пакет... но все-таки какие ограничения на него должны накладываться? Когда там министр заявляет, что у него доход, там, ну 200 миллионов – оклад министра, а он декларирует 500 миллионов, то некоторое несоответствие тут возникает.

Прохоров: Я много встречаюсь с людьми. Все говорят: «Давайте с коррупцией бороться». Я рассказываю: «Я тоже за это». Есть три вида, которые мы все называем коррупцией. Вот на самом деле одно является коррупцией, а два – нет. Это очень интересно.

Первый вид – это так называемый неформальный выкуп, который существует между нами. Там, детский садик поддержать, учителю помочь. Это как бы часть наших взаимоотношений. Вторая часть – это то, что является коррупцией. Когда чиновник обладает определенными возможностями и в пользу кого-то делает какое-то действие и за это получает взятку. Вот это – чистая коррупция. А есть третья часть – воровство бюджетных денег. Ну какая это коррупция? Это типичное воровство. Уголовное преступление. К коррупции не имеет никакого отношения. Я говорю: «Слушайте, а как бороться с коррупцией? Какие есть варианты?» Такое есть известное российское слово – репрессии. Репрессировать несколько сотен тысяч человек. Я не предлагаю ставить к стенке, а хотя бы деквалификация. Значит, люди, которые попались на этом, – да? – не имеют права больше никогда занимать государственные посты. Вот готово общество к репрессиям? Собственно говоря, далеко не все. Далеко не все. Когда подробнее поговоришь, начинаются сомнения. С коррупцией вроде бы абстрактно хочется бороться, а когда переходишь к конкретным формам… Ведь есть же те, которые носят. Они что, за рамками? Они тоже в этой же лодке.

Вопрос: Но, как говорится, после десяти репрессивных процессов остальные резко подумают, стоит ли это делать.

Прохоров: Да, но, извините, там большая часть бизнеса, которым деваться было некуда. Они ходят и носят. Они как?

Вопрос: Вот с 1 декабря давайте жить по-новому.

Прохоров: С 5 декабря.

 

Первые признаки бури появились за несколько дней до съезда – стали сбиваться четкие коммуникации. Как носит перед грозой ветер труху, песок и листья – так и мы вдруг погрузились в нервозности и недопонимания. 7 сентября – заявление Ройзмана о давлении, 8 сентября – обыск в банке. Звоню доверенным лицам – они сами в растерянности, не понимают ничего, официальным заявлениям о том, что это связано с «деятельностью одного из клиентов», не доверяют, понятно. 9 сентября – Прохоров говорит в прямой линии в «Газете.Ру», что повлиять на него очень тяжело и «никто не имеет права нам советовать». Выглядит он уже не целлулоидно. Зато куда более человечно. Это почти незаметно, но у меня глаз уже наметан. Журналистам он после интервью рассказывает, что в пол-третьего ночи сегодня вышел на беговую дорожку. Ничего победного я в этом не слышу.

Из штаба доносится тревожное шуршание, сбоит немного расписание. В интернете появляются заявления партийцев, не согласных с выдвижением Ройзмана. Доходят слухи, что Прохорова на съезде «сольют». В интернете я читаю посты про то, что он ест младенцев на завтрак. 11 сентября – статьи про скорую отставку лидера «Правого дела».

В это совершенно невозможно поверить. Такая махина – и вдруг развалится на ходу? Но обстановка тревожная – все чего-то ждут.

14 сентября возле здания РАН, что с золотой тесьмой на крыше – нервическое столпотворение. У делегатов съезда нехорошие лица. В политике, как в диком лесу, чувства обостряются. Чую присутствие врагов, их волчий дух. Да они и не скрываются. Меня с трудом пропустили – списки изменились. Многие прячут глаза. Что могло произойти за сутки? Или за несколько часов? Слово «Сурков» материализовалось, с ним можно было поздороваться, послушать, что оно говорит. Самого его, конечно, не было, но все вокруг заполонили люди, которые назывались «Сурков». На охране, на стойке регистрации, в зале, с чаем, с кофе, с бутербродом, с сигаретой. Суркова в таком количестве я не видела никогда. Некоторых я знала под другими фамилиями, но, оказывается, и они были «Сурков».

Прохорова не было видно. Сурков? И все поднимали глаза к небу, как будто там написан ответ. Вариантов было всего два – у Медведева или у Путина. Или у двоих сразу. Или даже у троих. Политическая паранойя – это совсем не шутка. Я видела, как сходит с ума от ожидания и беспомощности тысяча взрослых мужчин в костюмах. Заглядывать в такие бездны ужасно.

Начался съезд, нервно и скоморошно. Быстро кого-то выбрали, быстро проголосовали. Из зала кричат: «Позор!», кто-то рвется к микрофону: «Вам будет стыдно! Что вы делаете?» Саша Любимов смеется и пишет в «Твиттере». Или в «Фейсбуке». Я ничего не понимаю.

Конец? Но тут вдруг нашелся Прохоров. Поступил сигнал, что в три часа пополудни в ресторане «Недальний Восток» будет... непонятно что, но главное – будет.

Игры в политику закончились, началось серьезное и взрослое. Собравшиеся в «Недальнем Востоке» смотрелись заговорщиками. Приветствовали друг друга с оптимизмом обреченных. Политические анекдоты, шуточки висельников. В зал вошел Прохоров. Чуть раньше намеченного времени. Прежнего Прохорова я в нем не узнала. Как будто и правда его куда-то забрали, а потом вернули, но не целиком. Повестка дня тоже изменилась. Этот малознакомый, сосредоточенный Прохоров пришел послушать, что ему скажут другие. Не то чтобы он раньше никого не слушал, нет. Но раньше он слушал из вежливости, по необходимости или от внезапной щедрости – ладно, послушаю вас.

В «Недальний Восток» пришли люди, которых не надо было ни о чем просить. Просящий лидер немыслим. Но Прохоров, нуждающийся в ком-то – вот что было внове. Кстати, подлинности момента соответствовало и место – он сидел спиной к стеклянной стене «Недальнего Востока» и проходящие по бульвару могли все видеть. Но они ничего, конечно, не видели и не знали, что в этот самый момент здесь разворачивается сюжет, который разыграет выборы 4 декабря. Да и мартовские, как будет понятно потом.

Тут вдруг над столом материализовался дух, широко известный под псевдонимом Сурков. И прогремел: «Если через пять минут он не перезвонит, мы по-своему будем решать!» От ужаса задрожали только стекла и я. Прохоров держался. Тихо говорил коллеге: «Я сам знаю, что делать. Я со всем разберусь сам». Несколько раз повторил свое «сам». Мало кто это слышал, но и без того было очевидно, что решение не принято. Но будет принято. Какое – непонятно. Сопротивляться – бесполезно и опасно, сдаться – позорно. Болезненно было думать, выходя с той встречи, что решение будет называться «Сурков». Он ведь мастер патовых комбинаций. Двинешься – проиграешь. Поэтому все и в оцепенении. «Бесполезно, бесполезно все. Они раздавят, кончено», – говорил мне один из участников встречи за дребезжащим стеклом.

Тяжко было понимать, что приличного человека Прохорова я больше не увижу. Конечно, он сделает так, как приказал дух.

Через полчаса Прохоров, уже без тени смятения на лице, в присутствии сотни журналистов подписывал бумажки, свергающие бунтовщиков, и делал заявления о захвате партии «Правое дело». Духу он тогда так и не перезвонил.

Но и это ничего не значило. Тут можно было еще поставить точку, двоеточие, запятую, договорившись как-нибудь. Ну кто такой Радий Хабиров, из-за которого якобы случился скандал? Кто-нибудь еще помнит о нем?

Ночь могла изменить ситуацию в любую сторону. Ночью, как говорили потом, происходила финальная битва между добром и нейтралитетом. Четверо участников и один из них – Прохоров. Понятно, что о партии речь уже не шла, и о проекте для младшенького – тоже. Но разыгрывалась последняя, самая важная ставка – сохранение лица российской политической системы, Кощеева игла Кремля.

И она оказалась у Прохорова. Вот где чудо – недосмотрели!

На второй день съезда я ехала как на праздник. Хотя ничего про иглу тогда не понимала. За день до того были пробки, но 15 сентября все летело, шлагбаумы открывались сами собой, пропуска находились моментально. За день до того журналисты стояли в оцепенении, а сейчас бегали стремглав – то за Ярмольником, то за Лунгиным, то за Макаревичем. Все пришло в движение, загудело. Игла.

Возле здания РАН стоял автобус с ОМОНом, которого не было накануне, вынюхивали что-то служебные собаки, но дух Суркова исчез бесследно. Игла? Поискала в фойе – нету. В зале тоже никого. Народу полно, но все живые, ни одного привидения в списке. Вокруг ходили люди, счастливые и чуть шальные от ощущения свободы. Давно не пили потому что. Тот, кто это чувство однажды испытал, узнает его в себе безошибочно. Свободу можно поменять на деньги, на власть, но перепутать ее ни с чем нельзя.

В 11.15 по московскому времени Прохоров вышел на сцену, достал иглу, которую носил с собой все это время, и сломал ее. Говорил он тогда о Суркове, но важным оказалось совсем другое. «Съезд был сфальсифицирован <...> Поэтому партия <... > не имеет легитимного права участвовать в выборах в Государственную думу». Кощей был жив, но ларец опустел. 5 декабря слова «фальсификация» и «легитимность» оказались самыми главными на многотысячном митинге.

Но 15 сентября люди не сразу поверили своим глазам и ушам. Уж очень сильна была магия слова «Сурков». А потом стало уже значительно проще и легче – в зал хлынула надежда.

Люди еще долго не хотели отпускать ее. Какая-то женщина еще долго бежала за Прохоровым, хотела о чем-то поговорить, обсудить какой-то важный проект. У нее и бумаги были с собой. Но Прохорову уже было некогда, он уже уходил сам.

Я сначала расстроилась, что так быстро все кончилось, что теперь остается только одно – ехать к Мостовщикову и писать финальный текст. Я еще не понимала, что технология бессильна против страсти.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое