Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Проекты / Футурология 2020

Какой вы видите русскую церковь в ХХI веке?

Какой вы видите русскую церковь в ХХI веке?

  • 11.07.2012
  • смотрели: 304

Тэги:

На вопросы «Медведя» отвечает писатель Юрий Буйда

 

1. Считаете ли вы, что вопросы религии, теологии, личной веры и неверия можно обсуждать публично? Если можно не стыдясь говорить: «Я верую», то почему обратное суждение считается сейчас неприличным?

Теология (богословие) и родилась из публичного обсуждения религиозных вопросов, однако мало кто способен эти вопросы обсуждать, да мало кто и представляет себе, что такое религиозные вопросы. Часы патриарха или выступление этих женщин в храме Христа Спасителя — отчасти вопросы церковной жизни, но это не собственно религиозные вопросы. Обсуждение же, которое в девяноста девяти случаях из ста происходит при помощи быстрых забегов в «Википедию», — это забавно, но бессмысленно. Да и ведут его в основном люди неверующие, не воцерковленные, понятия не имеющие о том, что такое православие и православная жизнь, но мнение имеющие. Или те, кто вчера с внушительным видом говорил: «Мой батюшка сказал» и крестился на купола, а сегодня вдруг разуверился и несется по огородам. Это не православные — это левославные какие-то. Пошлость это. Что касается вопроса о личной вере, то я об этом не хочу ни с кем разговаривать. И мне еще ни разу не доводилось сталкиваться со случаями, когда человек называет себя неверующим, а окружающие считали бы это неприличным. Ну не верует — и пусть себе. Я ж не миссионер.

Что же до круга вопросов церковной жизни, меня гораздо больше, чем часы патриарха, взволновала позиция одного сибирского архиепископа, который промолчал, когда губернатор сказал о бомжах что-то вроде «ликвидировать их надо». Пресс-служба губернатора тотчас спохватилась, блогеры возмутились, а архиепископ — промолчал. Вот это — жуть.

 

2. Церковь сегодня очень близка к политике государства… Что вы об этом думаете?

Не к политике государства, а к государству, и не сегодня, а почти всегда.

Образ государственности и образ веры Россия получила из Византии, причем позднего периода, когда императоров сменили самодержцы, а церковь стала частью государственной машины (римская церковь избежала этой судьбы из-за слабости светских властей).

Споры о главенстве между церковью и светской властью возникли еще во времена Владимира Мономаха, но разрешились они в пользу светской власти, пожалуй, при Василии III, сыне Ивана III и отце Ивана Грозного.

Василий III стал первым настоящим русским самодержцем, который строго контролировал даже крупные имущественные сделки своих холопов из числа князей и бояр. По сути, именно он уничтожил то, что принято называть удельной раздробленностью, отработав систему, о которой историк Павел Милюков писал: «Немедленно по присоединении к Москве присоединенные области распадались на атомы, из которых правительство могло лепить какие угодно тела. Но на первый раз оно... каждый такой атом разъединило от соседних и привязало административными нитями к центру». Он запретил своим братьям жениться и таким способом завладел землями бездетных родственников. Дело довел до конца его сын, физически ликвидировавший последних русских сеньоров. Именно с ориентацией на Василия Храброго, как его называли литовские хроники, псковский старец Филофей в переписке с близким царю дьяком Мисюрем Мунехиным сформулировал головокружительную идеологему о Москве — Третьем Риме, одновременно с которой возникла идея о царе — «земном Боге». Кстати, это ведь Василию Храброму принадлежала идея опричнины, и Александровскую слободу — будущую столицу опричнины — тоже он построил. Великий князь Василий первым не только стал запускать руку в церковную казну, но и занялся делом, как оказалось, еще более перспективным. Он первым начал влиять на назначения епископов вплоть до митрополитов. И он же начал контролировать и ограничивать святая святых — имущественные дела церкви: генеральная тенденция Уложения Василия III — сокращение источников роста монастырского землевладения.

Затеянное им дело имело далеко идущие и отчетливо драматические последствия для судеб Русской православной церкви и русского православия вообще. Оно было продолжено под давлением Ивана Грозного на церковном соборе 1551 года, санкционировавшем царские указы, которыми монастырям запрещалось приобретать имущество без государева разрешения. Оно было поднято на новую высоту Петром I, ликвидировавшим патриаршество и превратившим церковь в деталь бюрократической машины, а священников, в соответствии с Духовным регламентом 1721 года, принудившим к нарушению тайны исповеди в случаях, когда они узнавали о политическом преступлении или политическом злоумышлении (впрочем, нет ни одного документа, который свидетельствовал бы о нарушении священниками тайны исповеди). Мысль прервалась. ИннПоэтому Петру III ничего не стоило издать указ о слиянии церковных и монастырских земель с государственными владениями, каковой указ Екатерина II в 1767 году и начала исполнять. В Европе секуляризация церковных имуществ стала грандиозной революцией — Реформацией. В России процесс пошел в другом направлении и привел к многоступенчатому духовно-религиозному кризису.

Не случайно, наверное, что фактически именно при Василии III мягкий богородичный культ на Руси выдохся, а страстно принятый некогда русскими князьями и народом образ страдающего Сына Божия сменился образом могучего и безжалостного Христа-воина.

В конце XIX — начале XX века в церкви возобновились дискуссии о будущем православия, которые активно поддерживал митрополит Санкт-Петербургский Сергий (Страгородский). При Советах церковь оказалась под жестким контролем власти, тайной полиции. В 1943 году Сталин нанес новый удар по церкви: по его требованию Российская православная церковь стала называться Русской. Гонения при Хрущеве, тихое удушение при Брежневе... Освобождение церкви началось в 1980-х годах. Это очень непростой процесс: как и общество, церковь не имела опыта независимой жизни. Подчеркиваю: как и общество. А поскольку церковь институт, глубоко погруженный в традицию, более того, являющийся органической частью традиции, ей приходилось и приходится даже труднее, чем обществу. Всем всегда трудно понять, что в традиции мертво, а что готово возродиться к новой жизни.

 

3. Какой вы видите русскую церковь в XXI веке? Будет ли раскол? Возможны ли глубокие реформы? Или они не нужны?

Великий раскол XVII века произошел не потому, что не нашли общего языка приверженцы «старой» и «новой» веры, а потому, что Россия после Смуты изменилась. Изменились люди, изменилась экономика, изменилось общество, изменилось отношение к ценностям. Пришедшие к власти Романовы не ставили своей целью возврат к той России, какой она была до Смуты. Они понимали, что былого нерассуждающего единства не вернуть. Во время Смуты люди начали осознавать себя личностями, начали понимать, что надежда на себя продуктивна, а возлагать все надежды только на власть, как это было раньше, непродуктивно. Кризис единства общества и породил раскол. Идея единства любой ценой перестала быть эффективной, и власть перестала ее эксплуатировать. В расколе победили те, чью сторону взяла власть. Идея единства иногда возрождалась (война 1812 года), но всерьез за ее возрождение взялись только большевики, которые сначала боролись за единство партии, а потом — за единство партии и народа. Эту идею, утратившую всякое содержание уже в 1950-х, муссировали вплоть до кризиса 1991 года. В той или иной форме ее пытались возродить и в начале нулевых. Сегодня мы переживаем очередной кризис единства. Обращаясь к народу, к пастве, власть и церковь и раньше обращались к разным слоям, группам населения, но сегодня интересы и цели этих слоев и групп отчетливо разнятся, и язык для них требуется для каждого свой. И власти, и церкви придется решать эту проблему. Возможно, это потребует реформ. Радует одно: кризис, в отличие от депрессии, — плодотворен.

 

4. Что такое для вас Бог? Да и есть ли он?

Для верующего человека Он есть, а для неверующего Его нету.

 

5. Является ли культура — театр, музыка, кино — религией современного человека? Или это ложное представление? Насколько эти вещи духовно близки религиозной нравственности? Или они противоположны?

Не обманывайте себя. Религией и богом современного человека — неверующего человека — являются деньги, деньги, только деньги. Успех, престиж, статус — что угодно, но в конце концов — деньги. Особенно очевидно это в России, где общество потребления только начинает формироваться. Когда-то хотели быть космонавтами и геологами, сегодня хотят иметь дом, машину, славу, деньги. Сегодня быть и значит иметь. И в этом не было бы ничего страшного, если бы это не выражалось в варварских формах на всех общественных этажах. Нам предстоит долгая дорога к цивилизованному потреблению товаров и идей. Эта история не трагична, но драматична.

И, кстати, в деньгах нет ничего страшного, если не относиться к ним религиозно: деньги объединяют людей, и лучше деньги, чем кровопролитие, которое тоже часто объединяет.

 

6. Что бы вы спросили у патриархов РПЦ — от Тихона до Кирилла, если бы у вас была такая возможность?

Я — ничего. Но боюсь даже подумать о том, что могли бы спросить они у меня.

 

7. Почему возникло дело Pussy Riot, кто и зачем сделал юных девушек, воспитанных в традиции панк-культуры и вообще «актуального искусства», героями молодежи? В чем смысл события?

Вскоре после изгнания из СССР Солженицын оказался в Швейцарии — встречался со студентами и аспирантами одного из университетов. «Архипелаг» в Европе издали в том виде, в каком он пришел из подполья, по машинописной копии, с сохранением всех особенностей машинописного оригинала. В оригинале некоторые главы были напечатаны сплошь прописными буквами. Автора спросили, какой глубокий смысл он вкладывал в этот графический прием. Солженицын ответил примерно так: «Да пишущая машинка сломалась, регистры не переключались, вот и пришлось печатать прописными буквами». Швейцарские студенты искали глубокий смысл в приеме — так их научили. Я думаю, они были немножко разочарованы тем, что Солженицын оказался «не совсем гением», потому что в их представлении «гений» и «остроумие» (умение придумать прием) — одно и то же.

Такое остроумие особенно ценится в журналистике. Одно дело рассказать в сто первый раз какую-то историю, например историю о хорошем человеке, другое — рассказать ее с необычной точки зрения, например с точки зрения врага хорошего человека. Это — прием, это — остроумно, это — привлекает внимание. Примерно то же самое происходит и в искусстве: писсуар Дюшана, рыба в формалине — это прием, это ход, это привлекает внимание (я оставляю в стороне «Черный квадрат», который был призван заменить собой икону, то есть создавался с вполне конкретной пропагандистской целью, а уж потом в него «вписали» миллион смыслов). Искусство, то есть творчество, отступило перед искусством жить, то есть перед умением продавать. Искусство никогда не сводится к приему, искусство жить — запросто. А прием — явление одноразовое. Это остроумие, уже давно не требующее ни ума, ни даже чувства юмора.

Pussy Riot — пример «искусства жить». На них никто не обращал внимания, а тут обратили. Я не знал, что эти женщины стали героями молодежи. Если это так, то это говорит больше о молодежи, чем об акции Pussy Riot, и это печально. Впрочем, один консервативный русский политик начала прошлого века заметил, что в революционном движении чуть ли не главным элементом выступают «глуповатые молодые женщины». Боюсь, он прав.

 

8. Вы за запрет абортов? Как вы оцениваете позицию церкви в этом вопросе?

Позвольте мне не иметь мнения по этому вопросу: я и с теми мнениями, которые у меня есть, иногда не знаю что делать.

 

9. Какой фрагмент из Библии вы посоветовали бы прочесть иерархам РПЦ и людям из Кремля, которые выступают с ними в одной команде?

Знаете, нет ничего более дикого и глупого, чем советовать иерархам церкви прочесть тот или иной фрагмент из Библии. Зачем? С какой целью? Епископ пропитан духом веры, а тут какой-то человек — мнящий себя, видимо, святым и непорочным — ему советует Библию почитать, с нравоучениями пристает... Вот стыдоба-то! Вот пошлость!

А про «людей из Кремля» я и вовсе ничего не знаю. Ну, наверное, есть там такие люди, и что? К вере они не имеют никакого отношения, а остальное меня не интересует.

У церкви, ее иерархов и прихожан много проблем, очень много. Я позволю себе обширную цитату из дневников о. Александра (Шмемана), которого эти проблемы мучили всю жизнь: «Исторически центральной и определяющей в Православии всегда была категория не православия по существу, то есть Истины, а именно “православного мира”, неизменного потому, что он православный, православного потому, что он неизменный. Поскольку же мир этот неизбежно и даже радикально менялся, то первым симптомом кризиса нужно признать глубокую шизофрению, постепенно вошедшую в православную психику: жизнь в нереальном, несуществующем мире, утвердившемся как реальный и существующий. Православное сознание “не заметило”крушения Византии, Петровской реформы, революции, не заметило революции сознания, науки, быта, форм жизни… Короче говоря, оно не заметило истории… Но только это отрицание, это “незамечание” истории, конечно, не прошло, не могло пройти Православию даром. Вместо того чтобы понять “перемены” и потому справиться с ними, Православие оказалось попросту раздавленным ими. На деле оно изнутри определено и окрашено и подавлено как раз теми “переменами”, которые оно отрицает, определено неким “надрывом”. Этот надрывный уход каждого — будь то к “Отцам”, будь то к Типикону или же в католичество, в эллинизм, в “духовность”, в русизм, в быт, в безбытность, но непременно уход, отрицание сильнее, чем утверждение, это цепляние за стиль, за форму, за букву, этот страх, пронизывающий православный “мир”. Этот все ускоряющийся распад Церкви, лишенной “православного мира”, эта невозможность для православных что-либо понять, даже друг друга, полное отсутствие православной мысли как понимания и оценки истории: все это брызги, плоды того же основного кризиса — внутреннего, глубинного, “а- и анти-историзма” Православия или, вернее, православного мира, неспособности его справиться изнутри с основной христианской антиномией — “в мире сем, но не от мира сего”, неспособности понять, что самый что ни на есть “православный” мир все же именно “от мира сего” и что всякая его абсолютизация есть измена. И пока Православие измену эту не осознает, оно будет продолжать разлагаться, как оно сейчас разлагается. Эту страшную цену разложения мы платим за то, что сотворили себе кумира, сотни кумиров. За то, что в основной христианский опыт — “проходит образ мира сего” — не включили или, вернее, из него выключили — свой собственный “православный мир”. И когда он, в греховном грохоте, распался, все хотим “восстановить” его и возродить. Эта почтительная, страстная возня с “Византией” и византийскими текстами, занимающими богословие. Эта мышиная суета юрисдикций, побрякивающих во все стороны канонами. Это желание покорить Запад самым спорным и скверным в нашем прошлом. Эта гордыня, это мелкое самодовольство, это “шапками закидаем”. Все это страшно, и, может быть, страшнее всего, что никто этого страшного не видит, не чувствует, не сознает. Если кто чему и ужасается, то только “падению мира”(а падение Православия?!), грехам других православных и т.д. И это в тот момент самой истории, когда суть Православия, его Истина действительно и, может быть, в первый раз — в диалектике этой истории — могут быть услышаны как спасение. Остается только верить, что “Бог поругаем не бывает”».

Бог поругаем не бывает.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое