Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Видео / Репортаж

Петр Верзилов. Нас с Надей арестовывали 30 сотрудников ФСБ

  • 05.07.2012
  • смотрели: 3984

Тэги:

4 июля состоится заседание Таганского суда, на котором судя по всему будет объявлено окончательное решение по делу Pussy Riot.

 
Накануне суда мы побеседовали с человеком, которым имеет непосредственное отношение к делу.
 
Петр Верзилов - художник, активист, муж Нади Толоконниковой, одной из участниц PR.
 
Из разговора с Петром следует несколько невероятных, но достоверных выводов.
 
Вывод первый. Дело курируется кремлевской администрацией, а, возможно, аппаратом Путина.
Вывод второй. Следователи настаивают на существовании разветвленного заговора с участием Pussy Riot. По их представлениях все в оппозиции связаны: панки, леваки, Навальный, Троицкий, "Война", PR, оккупайцы, завсегдатаи "Жан-Жака" - вообще все. Ищут организацию.
Вывод третий. Pussy Riot, несмотря на всю свою радикальность, вовсе не отрицают опыта предыдущих поколений. Они считают себя наследниками московской концептуальной школы и советского диссидентства.
И наконец, вывод четвертый. Главные революционеры сидят в Кремле. У оппозиции нет никакого плана действий, она просто реагирует на все более странные и абсурдные шаги власти. Никакие самые актуальные акционисты не способны выдумать и поставить тот грандиозный перфоманс, который идет в России вот уже почти год. «Это не политика, это драка за свою душу со своим страхом». (Михаил Борзыкин).
 
И какой бы приговор ни вынесли девушкам из Pussy Riot в среду, драка будет продолжаться. Шансов договориться, к сожалению, уже нет.
 
Ян Шенкман

 

Начало разговора с Петром Верзиловым смотрите здесь

 

Расшифровка полной версии интервью 

Андрей Архангельский: Петр Верзилов за последние год-полтора общественной активности приобрел особый вес. Он отвечает за свои слова. Художник, акционист и муж Надежды Толоконниковой, одной из участниц группы PussyRiot, которая сидит в камере предварительного заключения уже четвертый месяц. Скажите, как девушки себя чувствуют? На суде — это все заметили — они выглядели прекрасно.

Петр Верзилов: Любой занимающийся подобной деятельностью в России допускает, что может случиться всякое, поэтому такие условия не являются неожиданностью и надо уметь извлекать из них максимальную выгоду: организовать наиболее полноценный образ жизни, позволяющий развиваться, чувствовать себя хорошо. Все девушки имеют четкий политический бэкграунд, их поступки абсолютно осознанные. Произошедшее не было для них таким эмоциональным шоком, какой иногда случается у бизнесменов, когда в один прекрасный день к ним заявляются маски-шоу, берут их, и через два часа они уже дают показания.

А. А.: Власти знают, что страшнее тюрьмы для наших граждан нет ничего. Девушек давно бы выпустили, если б они покаялись, на это власти и рассчитывали. Но девушки не покаялись.

П. В.: Да, действовал классический чекистский расчет, когда ставится задача провести самую важную работу в первые три-пять дней после ареста. Собственно, поэтому и арестовывают неожиданно, помещают в тяжелые условия, не пускают адвоката, запугивают, грозят чудовищным сроком. Наши органы до сих пор действуют по схеме Вышинского, где «признание — царица доказательств», и, конечно, они надеялись, что в первую неделю девушки сломаются: откажутся от этой мантры «Богородица, Путина прогони!», попросят прощения. В принципе такого результата и добивались органы, тогда дело Pussy Riot можно было бы закрыть, выпустить их, проявив милосердие. Но оказалось, что девушек невозможно сломать, они готовы отвечать за свои слова, и следствие зашло в тупик.

А. А.: На сайте «Эха Москвы» уже двадцать пять тысяч человек подписали так называемое письмо интеллигенции в защиту девушек. Федор Бондарчук, Алексей Девотченко, Чулпан Хаматова, Лия Ахеджакова… Ради освобождения PussyRiotобъединились совершенно разные люди — для вас это положительный момент или скорее свидетельство беспринципности общества, когда оно реагирует только на какие-то крайние проявления ужаса власти? Они проявляют милосердие к девушкам, которые страдают, но не поддерживают их протест идеологически. Милосердие и поддержка протеста — все-таки разные вещи.

П. В.: По сути письмо является сильным выпадом против власти. Оно объединило тех, кто был доверенным лицом Путина, и тех, кто организовывал протесты и играл активную роль в декабрьских, апрельских и майских событиях: Акунин, Шевчук, Лев Семенович Рубинштейн и многие другие. Признание девчонок узницами совести AmnestyInternational, конечно, имело огромнейшее значение, но это международный фактор. У нас решение «Международной амнистии» лишь подзадорило внутрикремлевские и околовластные СМИ и структуры: «Мы знаем, кто за этим стоит — еще та закулиса!». А вот негативно отозваться о Бондарчуке, Евгении Миронове, Эммануиле Виторгане, поставивших подписи под письмом, крайне сложно. Главный политический негатив этой истории — очень много говорилось, что акция девушек в ХХС расколола общество на две или даже больше частей. Спустя четыре месяца после беспрецедентной реакции власти на акцию Pussy Riot, наоборот, возник абсолютно невозможный прежде фронт людей, которые действительно возмущены поведением власти и не хотят повторения подобного. Виторган, Миронов, Бондарчук подписывали документ искренне; они готовы простить преследование Ходорковского, аресты якобы совершавших беспорядки на Болотной — что угодно. А вот когда влезают в их вотчину и сажают за «культурный жест», по мнению Хаматовой и остальных… Причем они явно не враги власти. Чулпан Хаматова действительно выступила в очень важной роли катализатора всего дела, потому что без ее примера все они вряд ли подписались бы.

Ян Шенкман: PussyRiotсидят уже четыре месяца. Все понимают, что их не отпустят, по крайней мере скоро. Что им реально светит, какие перспективы?

П. В.: Прогнозы разные, начиная с условного срока или наказания, не связанного с лишением свободы, и заканчивая реальным тюремным сроком. Поступают сигналы, что делом Pussy Riot занимается лично Владимир Владимирович Путин. В администрации президента говорят, что там всем очень не нравится эта ситуация, что этим занимается исключительно аппарат Путина, они не имеют к этому никакого отношения. Видимо, только Путин и знает, каким будет приговор.

Я. Ш.: Я правильно понимаю, что если бы не Путин Владимир Владимирович лично, девочек давно бы отпустили?

П. В.: Скорее всего, потому что особенного смысла в содержании девчонок под арестом не видит никто. Конечно, есть те, даже среди оппозиции, кто разделяет безумные конспирологические теории, что их держат под стражей для создания раскола в обществе, для отвлечения внимания от других проблем, но это не выдерживает критики, поскольку очевидно, что и внутри страны, и за рубежом тем более ситуация служит источником колоссальной напряженности.

Я. Ш.: У нашего президента к ним то есть что-то личное, да?

П. В.: Считается, что Путина задело, как это было сделано, что это были не оскорбления, высказанные на больших мирных или немирных демонстрациях злой толпой. Есть классическое криминогенное сознание, понятийная структура. Имеющие связи с преступными группировками, силовики и некоторые другие разделяют «понятия», а разного рода религиозные жесты там действительно очень много значат.

А. А.: А здесь и отсылка к религии, и оскорбление, затрагивающее именно, условно говоря, силовое сознание. Это то, что он простить не может.

П. В.:По сути не было никакого оскорбления, была действительно достаточно искренняя просьба, которая показалась им за гранью добра и зла, чем-то, на что не отреагировать нельзя. Это можно назвать именно боязнью высказываний такого рода. «Там» [во власти] знают, как взаимодействовать с большими протестными митингами… Но здесь протест прозвучал от лица юных девушек, именно в форме молитвы, в такой перформативно-акционистской манере, которая привлекает очень много внимания… Религиозный фактор оказал сильное влияние. Когда Путину показали ролик, видимо, это его очень сильно затронуло лично.

Я. Ш.: Скажите, Петр, как сейчас строится ваше общение с Надеждой? У вас какие-то встречи, свидания?

П. В.: Был забавный эпизод. В начале марта, спустя где-то неделю после ареста, глава следственной группы вызвал меня, чтобы вручить официальное разрешение на посещение Нади в тюрьме. Когда я пришел, он был крайне взбудоражен и сказал: «Представляете, Петр Юрьевич, я стал окончательно подтверждать разрешение вам навестить супругу, а начальство доложило наверх, а мне уже позвонили из аппарата Колокольцева и сказали, что Колокольцев видел какие-то ваши интервью с упоминанием Путина и сказал, что Верзилов свидания с женой не получит!» С тех пор я получил пять формальных отказов в свидании с Надей.

Я. Ш.: Значит, у вас так и не было свидания?

П. В.: Нет. Мы виделись на первом и втором арестном суде по продлению ареста. Отказ в свидании — личное решение Колокольцева, по крайней мере со слов следователя и работников следственного управления. Колокольцев, видимо, получил очень жесткие приказы насчет девушек, ну и сам тоже оказался как-то травмирован всей этой историей.

Я. Ш.: Может, не стоит вам давать резкие интервью и переть на рожон? Жена все-таки важнее.

П. В.: Они только этого и ждут. Любой наезд, обыск, арест, задержание на пятнадцать суток имеют единственную цель — смягчение риторики. Они ожидают, что стоит немножко надавить — и все будут более осторожными, аккуратными, будут молчать, не будут ходить на уличные акции… Безусловно, это делать нельзя. Нужно продолжать говорить то, что думаешь, бороться, действовать в том же русле, если считаешь его правильным. В конце концов в этом заключается смысл политической борьбы и деятельности художника, если он искренне занимается своим делом.

А. А.: Петр, все-таки это сложный, практически неразрешимый вопрос, а вы человек идейный. Ваша жена находится в заключении четвертый месяц, и вы не то что виновны в том, но вы участник того, вы тоже отчасти это спровоцировали. Как вы решаете для себя этот вопрос? В моральной плоскости? Можете ли вы встать только на позицию идеологическую или только на, условно говоря, семейную? Возможно ли их объединение?

Я. Ш.: Наверняка вам приходилось слышать упреки: «Вот, он в акциях участвует, смелый такой, интервью дает, а жена расплачивается — в тюрьме сидит». Упрекали вас так?

П. В.: Разное доносится, в том числе и такое. Когда к жене относишься как к лучшему другу, когда у вас тесные рабочие отношения, когда вы вместе делаете различные политические и художественные вещи, разделять семью и политику невозможно. Вы несете ответственность и за быт, и за политическую борьбу, и за взгляды.

А. А.: Сейчас вы занимаетесь общественным активизмом. Это уже не искусство, это политика, просто несколько эстетизированная. Почему искусство переходит в прямое действие? Такой переход предполагался? Группа «Война» — это был скрытый призыв к протесту или же вы не думали, что искусство перейдет к прямому действию до такой степени?

П. В.: Наш друг-активист Денис Мустафин сказал замечательную фразу, которую мы часто повторяем: искусство — это закамуфлированная подготовка к восстанию. Должно быть, по крайней мере. Настоящее, хорошее искусство. А разделять в нашем случае искусство и политику, политическое действо, в принципе вредно и нельзя. Можно ли назвать самые острые произведения Гоголя, или Салтыкова-Щедрина, или Толстого публицистическим памфлетом, имеющим отношение к борьбе, к поднятию революционного духа и так далее? Нельзя. Когда художник создает произведение на политическую тему, искусство и политика оказываются накрепко спаяны и разделению не подлежат.

А. А.: Как всякий революционер, вы непрошибаемы. Разглядеть личное у вас нельзя. Возможно, вы его отключили. Скажите, на каком этапе жизни вы поняли, что эстетика бунта вам близка? Откуда она вообще появилась?

П. В.: На самом деле эстетика бунта является самой банальной и мейнстримовой темой европейской культуры последних трехсот лет. Поскольку я сын европейской и американской культуры второй половины ХХ века, 60–80-х, я впитывал это с любой книгой, музыкой, с любым произведением современного искусства, я критически переосмыслял реальность и так далее. Как? Можно заниматься формальными поисками и не отвечать на социальные и политические вопросы, так многие делают. Мне же всегда казалось, что перед художником стоит цель говорить с обществом, с той средой, с которой у него есть возможность говорить. Допустим, у московских концептуалистов 70–80-х была возможность говорить с достаточно узким культурным пластом из нескольких сот человек, которые были способны прийти в мастерскую к художнику, посмотреть работы, скажем, Ильи Кабакова, обсудить их с ним, а потом донести это до кого-то еще. А с начала нулевых, с развитием интернета и других средств коммуникации, уже влияющих на общественное мнение и формирующих его помимо СМИ, как и на мнение самих СМИ, оказалось, что есть очень мощный канал для диалога. Когда мы выбирали художественные механизмы и средства, нам казалось, что это очень важный и новый путь, который нам нужно исследовать как художникам и с ним работать.

Я. Ш.: Раз речь зашла об информационном обществе, всякого рода работе с масс-медиа.… Согласитесь, PussyRiotсделали достаточно экстремальную акцию. После чего сели. Представьте, что власть их проигнорировала. Значит, акция провалилась бы. На что-то похожее в принципе был расчет? Невозможно ведь играть с масс-медиа, вести провокативную деятельность, если тебя не замечают. Мы уже были свидетелями похожих историй с группой «Война», а до них Тер-Оганьян иконы рубил. Можно обсуждать, этично это или нет, но когда после такой акции следует жесткая реакция — ничего удивительного. Мне даже кажется, что это входило в замысел.

П. В.: В самом панк-молебне «Богородица, Путина прогони!» ничего экстремального нет. Сравните чисто юридическую сторону вопроса с тем, что, например, сделал Филипп Киркоров в апреле, когда крестил свою дочку. В маленькой старой церкви прямо напротив Храма Христа Спасителя собралась достаточно гламурная публика. После окончания крестин Киркоров взошел на амвон, немножко так подвинул батюшку и обратился с веселой речью ко всей публике, собравшейся в храме. Людям застилают глаза те медиа-приемы, которые выбирает художник. Не было бы записано видео, никто не увидел бы ролик и не услышал бы слов песни — и реакции на это действо не было бы никакой. Потому что и охранники, и прихожане вопреки их признаниям в материалах дела на происходящее вообще не отреагировали. Ну зашли какие-то девочки на амвон, что-то там сделали, что-то непонятное, потом опустились на колени, перекрестились… Собственно, в этот момент к ним уже подошли, попросили на амвоне не стоять. Они встали и вышли. Действо абсолютно не экстремальное. Можно привести три тысячи примеров гораздо более брутальных действий со схожим подтекстом. Экстремальной в этой ситуации явилась реакция власти: в Прощеное воскресенье они открыли уголовное дело, произвели арест с использованием тридцати сотрудников ФСБ в дорогих костюмах, с оружием, с криками «Работает ФСБ!». Потом открыли уголовное дело со следственной группой из пятнадцати следователей. Потом Путин, извиняющийся перед журналистками за это действо… Представить, что Путин за какое-то действие стал бы извиняться, невозможно! Путин не извинялся ни за Беслан, ни за подлодку «Курск», ни за какие другие чудовищные промахи, которые в его президентство случались. Но он извинился за то, что в сети появился ролик с названием «Богородица, Путина прогони!».

<…> Вы можете представить, чтобы спустя два месяца после этого события власть сознательно добивалась бы такой ситуации, кто мог бы предугадать, что домохозяйка из-под Ливерпуля со слов британских журналистов и из того, что она знает о России… Она, допустим, не знала Медведева, но знает Путина и PussyRiot. Вот два образа современной России, которые доходят до женщины, смотрящей телевидение и иногда читающей газеты в провинциальной Англии. Я не думаю, чтобы у нас или у власти настолько далеко шла фантазия. Ни та, ни другая сторона не может просчитать последствия до конца.

А. А.: Вы обещали рассказать, из какой среды вы вышли. Какой был первый опыт свободы или несвободы, что было толчком?

П. В.: Я из типичной интеллигентской, научно-учительской среды. Родители — классические представители позднесоветской демократической, по-хорошему демократической, интеллигенции. Мама — учитель детской драмы, детского театра в школе. Папа — физик. Действительно, с малых лет они жили плодами поздней демократической советской культуры и достаточно очевидными вещами: Высоцким, поэзией Серебряного века, бардами. У меня было необычное детство: я рано оказался за рубежом, потому что были родственники в Канаде. Несколько лет позднего отрочества я провел у них, меня туда отправили учиться после того, как я стал склоняться к каким-то хулиганским формам деятельности. И когда меня в шестом классе переместили в иную реальность, это позволило понять, что мир бывает очень разным и на другом конце земного шара есть люди, которые мыслят, живут и взаимодействуют совершенно иначе. Для шестиклассника это достаточно странно, потому что в этом возрасте дети стремятся влиться в социум, а тут выясняется, что социум бывает очень разный! Один из опытов ранней юности, который послужил толчком к свободе, к поиску разных опытов критического осмысления реальности, у меня был в возрасте шестнадцати–восемнадцати лет. Был достаточно долгий период, когда мне удавалось практически без денег очень радикальным образом путешествовать по Северной Африке, Ближнему Востоку, Судану, египетско-ливийской границе… Я увлекался радикальными путешествиями, поглощавшими очень много сил и времени: собирал рюкзак, палатку и ехал не в Европу и не на юг России, а брал самый дешевый билет в какую-нибудь африканскую страну. Можно было очень дешево слетать в Египет, допустим, а оттуда углубиться в какие-то абсолютно чудовищные области, где нет закона, государства, где живут по собственному укладу, формировавшемуся столетиями; где можно остановить машину с бедуинами, которые направляют на тебя автоматы и спрашивают, из какой ты страны. Если ты неправильно ответишь, тебя изрешетят на месте. Поскольку я отвечал, что я из России, — а, как известно, в тех краях тогда Россию любили все — меня приглашали в машину и несколько дней показывали бедуинские лагеря, где они действительно живут наперекор всему в параллельной реальности. Это дало толчок к тому, что, когда пришлось овладевать какими-то художественными средствами и знакомиться с нашим классическим современным искусством, было всегда ощущение, что нужно брать традицию и очень сильно менять, работать с ней и выжимать из нее все что только можно.

А. А.: Всех удивила позиция отца Нади Толоконниковой: он полностью разделяет и поддерживает позицию дочери. Для постсоветского общества это неожиданная реакция, хотя для западного — вполне вероятная. Родители разделяют ваши убеждения? Испытываете ли вы солидарность не только со своим кругом, арт-тусовкой и общественным активизмом, но и со старой интеллигенцией 70-х? Ощущаете ли родство, преемственность?

П. В.: Родители, безусловно, разделяют мои взгляды, они тоже критически настроены по отношению к происходящему вокруг, как и любой здравомыслящий человек. Они не всегда разделяют формальные приемы, но стремятся к диалогу, стремятся понять, почему это делается так, почему не так. Поскольку мы разговариваем, есть шанс. Я рад, что мои родители способны меня услышать. До них удается донести причины, по которым выбираются те, а не иные методы, и какое-то внимание, безусловно, возникает, что, конечно, очень радостно. Преемственность со стороны художников-интеллигентов и всей традиции предыдущих поколений, безусловно, есть, и она огромная — нашими учителями были московские концептуалисты. Пригов, Кабаков, плеяда мастеров концептуального искусства, которые на эстетической основе кухонного диссидентства создали очень мощную традицию, давшую колоссальный критический толчок всей советской реальности. Едва ли не больший, чем классическая диссидентская мысль. Нам даже те, кто в своих мастерских занимался, с точки зрения диссидентов, чисто формальными опытами, гораздо ближе, нежели круг Валерии Новодворской, где выходили на площади, поднимали флаги, сидели в тюрьмах и так далее. Собственно, мы солидарны и с теми, и с теми, мы развиваем и продолжаем традиции. В принципе мы занимаемся чем-то похожим.

Я. Ш.: С точки зрения власти, все происходящее сейчас, начиная с акции PussyRiotи заканчивая маршами, Навальным, Собчак, Артемием Троицким, группой «Война», укладывается в одно и со стороны выглядит как некий заговор против них, такая хорошо организованная инспирированная деятельность. В самом деле, сейчас все знакомы со всеми. Есть некое протестное поле. И есть ощущение, что готовится большой процесс наподобие троцкистско-бухаринского. Для этого надо всех со всеми связать, показать, что существует реальная враждебная власти и простым людям организация. Понятно, ее нет. А что есть?

П. В.: Не нужно испытывать иллюзий по поводу искренности власти в ее конспирологических построениях. Там достаточно адекватных. Они прекрасно понимают, кто есть кто, у кого какие интересы, кто чем занимается и кто в каких отношениях друг с другом. Когда им нужно срочно выдать на-гора для медиа и общества какую-то картинку, они начинают ваять безумные троцкистско-бухаринские заговоры, врагов народа и бешеных собак, которых нужно немедленно расстрелять. Они воспитаны в этой традиции, и за восемьдесят лет ничего нового придумать не удалось, работать более тонко они не умеют. Главная проблема власти — она безумно бездарная, она не может бороться с оппозицией, диссидентами, которые, напротив, талантливы. Отсюда «Наши», Василий Якеменко, «Молодая гвардия», все эти структуры, бесконечные убогие чиновники, их высказывания. Власть не хочет учиться новому. По сути, они прекрасно понимают, что многим не нравится их отношение к стране как к личному приусадебному участку, на котором работают бесправные гастарбайтеры. Из года в год разворовываются сотни миллионов, миллиарды средств, и они понимают, что есть те, кто попытается бороться с хищениями. Они очень трезво относятся к происходящему. А что происходит? Появляется все больше тех, кому невероятно тошно жить в этой реальности, и они, в меру своих сил и возможностей, поодиночке и вместе, находят пути для борьбы. Движение их будет расти.

Я. Ш.: Ну это общая ситуация. Наверняка вас спрашивали те же следователи или кто-то подобный им: «Вы же все не сами придумали, скажите, кто вас подстрекал, чье влияние»…

П. В.: Следователи привыкли, что если есть преступное сообщество, значит, есть тот, кто все организует и финансирует. Дико комично и трогательно. Спрашивали, когда был первый допрос после ареста девочек, когда меня задержали вместе с Надей: я шел на встречу с ней, из-за гаражей выскочили около тридцати сотрудников ФСБ в костюмах, с оружием наизготовку, с криками, положили на асфальт, отвели в какие-то дорогие иномарки, доставили в одно управление, в другое. В два часа ночи начался допрос, и первые тридцать вопросов действительно так и были построены. Спрашивали, кто директор группы PussyRiot, кто менеджер, помощник саунд-продюсера, начальник службы безопасности… В сознании следователя, раз явление вызывает большой резонанс, значит, есть штат из трехсот человек, интеллектуальные центры за рубежом и так далее. Конечно, даже среди этих следователей есть адекватные. Но им нужно рисовать какую-то картину, поэтому они волей-неволей стремятся к этим схемам.

Я. Ш.: Все, кроме власти, понимают: если началось, то не остановить. Вы имеете философское образование, прекрасно знаете ситуацию изнутри, сделайте прогноз. Прошел, предположим, год. Какие формы приобретет протест и вообще, какая атмосфера будет в стране по поводу протеста, Путина, актуального искусства?

П. В.: Безумно сложно заглядывать даже в ближайшее будущее, потому что наш главный революционный герой и катализатор протестов — это власть и только власть. Не будь декабрьские выборы проведены столь бездарно, с такими чудовищными фальсификациями, так нагло и с таким нахрапом — не было бы декабрьских протестов. Не будь наглых заявлений Путина в конце декабря — не было бы ста двадцати тысяч на проспекте Сахарова. Если бы ОМОН не стал избивать демонстрантов и перекрывать часть площади 6 мая — не возникли бы «Оккупай Абай» и все остальные события во второй половине мая, придавшие всему политдвижению совершенно иной окрас и вовлекшие в него очень большое количество людей новыми средствами. Не будь обысков, арестов, в том числе девушек после панк-молебна, Россия не стала бы ассоциироваться с полуфундаменталистским государством третьего мира, не возникло бы совершенно невозможной коалиции в рамках одного письма между доверенными лицами Путина и фактическими организаторами протестов. Власть всегда опережает оппозицию на несколько шагов, не дает опомниться. Пока оппозиция придумывает ответ, власть успевает наделать такое количество глупостей, что остается просто тупо им следовать, и протест ширится сам собой. Все больше тех, кто понимает, насколько безумна и чудовищна эта система, и нужно вовлекаться в борьбу с ней и придумывать методы ее нейтрализации, чтобы донести до как можно большего количества граждан, что она пагубно влияет на будущее страны и обычную жизнь. Конечно, хочется надеяться, что на следующий год произойдет какой-то новый рывок. В декабре, феврале, мае сто тысяч и больше человек вышли на площадь и открыто заявили, что недовольны ситуацией в стране. Хотелось бы, чтобы через год об этом заявили миллионы. Необязательно выходить на площадь, нужны активные миллионы, как в 1990–1991 году. Тогда режиму придет конец в считаные дни и месяцы. Он физически не сможет существовать в атмосфере тотальной ненависти и недоверия. 

Фото: Егор Гавриленко


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое