Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Дуня Смирнова: «Я работаю на НТВ тюремным библиотекарем!»

Дуня Смирнова: «Я работаю на НТВ тюремным библиотекарем!»

Тэги:

В нашей бедной стране, в которой ничего не копится и каждый раз всё «до основанья, а затем» и после изгнания белой профессуры из крестьян лепят красную, а дальше красную побоку и из троечников выращивают MBA и прочий офисный планктон, в особой цене династии. Которые создают иллюзию преемственности процесса и вообще жизни. Можно думать, что у нас нормальная страна. Толстые, Михалковы, Бондарчуки, Собчаки в центре внимания. И Дуня Смирнова тоже в центре, тоже из династии: ее дед Сергей Сергеич («Брестская крепость»), отец Андрей Сергеич («Белорусский вокзал»).
Конечно, она не только дочка и внучка, она и сама делает заметную работу. С некоторых пор она кинорежиссер. Вот, сняла новый фильм, романтическую комедию с Федором Бондарчуком в главной роли.

 

МЕЧТА: УЙТИ ИЗ «ЯЩИКА»

Ну, Дуня, давай закусим, чем бог послал, – я ожидал ее в ресторане за уже накрытым столом, времени было в обрез, она через полтора часа улетала «Сапсаном» домой, в свой Питер. И заведение я специально выбрал вблизи трех вокзалов. Кстати, отчего площадь не переименуют обратно из Комсомольской (идиотское название – с какого перепугу его дали?) в Каланчевскую? А вокзал – из Ленинградского снова в Николаевский? (Который Дуня именно так и называет в быту.) Поди знай. Русская жизнь вся такая, она запутана и темна, она не про это, не про здравый смысл – но про таинственные и чаще всего бессмысленные страдания. Не кипит разум возмущенный, и на том спасибо. Пока что.

– Есть пока не хочу. Я от матери только что.

 Таким образом, закусывать она не стала, но от шампанского не отказалась. Она давно его любит, и я, кажется, от нее заразился этой странностью.

 От матери, как известно, красавицы, – уточняю я. – Но давай ближе к телу. Вот только что отгремел юбилей ребрендинга НТВ.

Смеется.

Чего смеешься? Ты же как раз работаешь на НТВ. Ваша с Таней «Школа злословия» теперь ведь там выходит. Что ты чувствуешь по этому поводу? В связи с недавним юбилеем? УЖК, захваты, уходы и приходы, и митинги, и все такое прочее…

– Ничего. Я ничего не чувствую про НТВ! Я давно уже сформулировала, что наша с Татьяной программа выполняет роль тюремной библиотеки, когда поздно ночью в тюрьме две тетеньки катят тележку с книжками. Понимаешь? Наш контент никак не сочетается с контентом НТВ.

Тюремная библиотека – это, типа, «Побег из Шоушенка»? Лучший фильм мира по версии IMDb. (Самого, может, влиятельного в США, а стало быть и в мире, киносайта.)

– Да.

Вы прорезаете плакат, висящий на стене, – как в том кино – и совершаете побег… Из энтэвэшного контента.

– Нет, если с «Побегом из Шоушенка» сравнивать, то мы выполняем, конечно, роль Брукса. Который, как известно, плохо кончил – повесился.

А второй же персонаж, как его там, сбежал, и ему было счастье. Кстати, о теме побега. Я слышал от тебя, что ты мечтаешь уйти с ТВ. И еще я от Быкова это слышу много лет, он тоже мечтает уйти из «ящика», потому что он писатель и поэт и не хочет, чтоб его ассоциировали с телевизионной попсой и мерзостью. И Архангельский мечтает ровно о том же. Вы, короче, группа мечтателей. Мечтателей о несбыточном. Притом что чего проще – хлопнул дверью и ушел, мля. Дешевая попса раз вам надоела. Вот Быков десять лет мечтает уйти, а ты пока всего девять. Ну расскажи же про эту прекрасную мечту. Типа, ты с понедельника бросишь пить – такая тематика? Такой уровень планирования?

– Ну в принципе да. Потому что ТВ – это, в общем, легкий способ получать зарплату.

Бла-бла-бла… Открыл рот – бабки потекли. Закрыл рот – счетчик выключился. Рабочее место убрано.

– Да. Наверно, держит это.

Да? Так, значит…

– В моральном смысле держит то, что мы зовем в программу людей, которых, кроме как у нас, фиг ты увидишь по ТВ.

Действительно. Того же меня (который был у вас в эфире) где ты еще увидишь?

– У нас есть более или менее устойчивая публика, с которой мы как-то коммуницируем. Смешные бывают вещи! Вот как с Захаром. Прилепиным. У которого после нашей программы смели все книжки. После нашей программы с Пашей Басинским про его книжку, про уход Толстого, у меня в близлежащих магазинах она исчезла, книжка эта. Поэтому это же хорошо ведь? Хорошо. Получается, что-то хорошее мы делаем. Хотя я уже устала от этого занятия.

Я б тоже с удовольствием «бла-бла-бла» и бабки получал. На ТВ или в кино по сорок тыщ платят за съемочный день! Или на радио. Бабки ни за что – прекрасная мечта. Русская мечта. Этот, значит, телевизор наш…

– Бессмысленный и беспощадный…

Да-да. Я еще вспомнил, как Прилепин, когда у него поднялись продажи после выступления в «Школе злословия», пошел на эфир к Малахову. Тоже чтоб поднять продажи.

– Я ему говорила: не ходи! Он пошел – и не сработало. Не кинулись зрители Малахова покупать умные книжки. Не та публика… Она не может читать Прилепина и ваш журнал. 

 

 

 

 

Он ещё, уходя и снимая микрофон, сказал: «Я сделаю так, что эта программа не выйдет». А через полгода после того, как это случилось, закрыли программу Лени

   

 

ВСЕ ТАЙНОЕ И ВСЕ ЯВНОЕ («ВИКИЛИКС» И ДР.)

Самые интересные ваши передачи – это где вы собачитесь с людьми. Я сразу вспомнил про Парфенова, который ушел от вас. Посреди записи «Школы злословия». Встал – и ушел! Какая красота. Я смотрел, открыв рот. Высокий класс!

– Это давно было.

Было очень красиво, когда вы в послесловии к программе звали его вернуться и сказать всю правду, какую он захочет. Он не вернулся. Это был все-таки прием? Который кто-то из вас гениально использовал? Вы или Леня? Или он от души ушел?

– Это было для нас неожиданностью. То, что Леонид ушел.

Вы с ним не сговаривались?

– Нет-нет!

А может, он вас втемную использовал. Он задумал с вами поругаться и уйти, заранее все просчитал: «Вот я уйду, и будет изящная концовка!»

– Он еще, уходя и снимая микрофон, сказал: «Я сделаю так, что эта программа не выйдет». Сказал он это при всей группе. Этому есть человек тридцать свидетелей. И действительно, он так сделал, что программа не вышла.

Не вышла, уточним, в эфире «ящика».

– А через полгода после того, как это случилось, закрыли программу Лени.

Ага. И?

– Вот и.

Это ваша ответка была? Вы организовали его изгнание?

– Мы-то тут причем? Нет, мы просто… Как тебе сказать… Если ты допускаешь использование административного ресурса, то…

…то получишь и сам по сусалам.

– Ну конечно! Мы ничего не делали. И для нас стало неожиданностью то, что Леонид Геннадьевич сделал так, что программа не вышла.

Давай подробней про то, что, с одной стороны, программа не вышла, а с другой – вполне себе вышла.

– Я до сих пор не знаю, кто выложил эту программу.

А нету ничего тайного, что не стало бы явным.

– Ну да.

«Викиликс» кругом. Программа не вышла, но она висит, ее можно смотреть – значит, она вышла. Теория, сцуко, просто-напросто относительности. Позже это в более яркой форме повторилось с Синдеевой – с телеканалом «Дождь», с которого убрали крамольный стих Быкова, – но мы все равно увидели видеоверсию «Поэта и гражданина», и продолжаем это смотреть, проект никуда не делся, он теперь просто с другим названием.

– Да-да.

Снять сняли – а люди посмотрели. Вот какой ты богатый и влиятельный ни будь – а все равно не можешь сделать, чтоб слово было не воробей. Это то новое, что пришло в нашу жизнь и изменило ее страшно и непоправимо.

– И это правда. Но это не только хорошо. Но и плохо тоже.

Ты про «Викиликс» или шире?

– Думаю, в этом веке будет происходить что-то ужасное с понятием privacy. Потому что непонятно, что будет с твоей частной жизнью.

Ну что значит privacy? Подумаешь. Может, и вообще конец света легко настать.

– Ну я в эту сторону не думаю и думать отказываюсь абсолютно. Человечество ждет конца света примерно с того момента, как оно стало себя осознавать.

Ладно, я тогда скажу про другое. Ты спрашиваешь: что будет с privacy? А что должно быть? Читали же мы Книгу, а там написано: согрешивший в мыслях, к примеру, с дамой, вот с тобой, например…

– Да.

Фактически уже этой дамой овладел. Вот я смотрю щас на тебя, и ты себе не представляешь, какая мысленная оргия (сказал и задумался: а можно ли оргию устроить вдвоем или для этого требуются хотя бы трое? Надо в словаре глянуть… Глянул: согласно «Википедии», «оргияобозначает половой акт, совершаемый тремя и больше людьми одновременно». Так что слабо нам с Дуней по любому. С другой стороны, БСЭ уверяет, что оргия – это всего лишь «разгульное пиршество», что с двумя бутылками шампанского тоже остается недостижимым идеалом) происходит в эти моменты и будет мне зачтена и предъявлена. И вот скажи ты мне: зачем тебе прям privacy? Когда ты встала утром, сходила в церкву, пошла помогать убогим и делать другие добрые дела – чего тебе скрывать-то?

– Я тебе скажу. У меня этой весной вскрыли почту. Кто это сделал, я не знаю.

У тебя какая почта?

– На «Яндексе».

А вот надо gmailбрать, он не русский, а западный, и его наши не могут вскрыть.

– Я не знаю, кто это сделал и зачем.

Наши это сделали. «Наши». В кавычках.

– Это означает, что у кого-то хранятся мои письма. Ящик с моими письмами! За несколько лет моей жизни! А дальше происходит что? Георгий Адамович, замечательный поэт и критик, в свое время сказал чудную вещь: «И я злословлю об NN, и NNзлословит обо мне, но оскорбительным это становится только в передаче третьего лица». Это правда! Грубо говоря, мы с тобой можем сидеть и разговаривать про моего отца. Я его очень люблю, ты к нему относишься хорошо, и при этом мы в разговоре, как два человека, хорошо знающих его, можем пошутить. По поводу Андрея Сергеича. И Андрей Сергеич не обидится на это. У него хватит ума. Но если это выложить в сеть на глаза посторонним людям – это все превратится в жутко оскорбительную вещь! Очень обидно… И в этом смысле нарушение privacy ужасно. Ужасно! Я тебе могу сказать, что для меня итогом стало то, что я, которая люблю и, смею сказать, умею писать письма, я их просто перестала писать! Потому что у меня развилась тяжелая паранойя. Понимаешь?

Понимаю. А у меня развилась паранойя по поводу езды по Москве на машине. На своей, на такси, на чайнике – как угодно. Эти случаи, когда ты застреваешь в пробке на два часа… Или вот человек ехал ко мне в кабак на ужин, с дороги звонил каждые десять минут, из пробки, сообщал мне свои координаты – и через три часа извинился, развернулся и поехал домой. С тех пор он в Москву боится заезжать – из Нью-Йорка, которому и не снились такие пробки. Я на машине выезжаю в выходные или ночью. А так хожу пешком или езжу на метро.

– Я точно так же.

Паранойя, да… И все-таки, ты не думала о том, что если соблюдать все заповеди и не желать зла ближнему, то зачем тогда и privacy? В чем проблема? Конечно, нехорошо, когда тебя выследили пьяную папарацци и засняли в непотребном виде – а ты не пей!!! И будешь тогда стрезва на этих папарацци плевать. Да ты им и не нужна будешь.

– Это неправильная логика абсолютно.

Ну скажи тогда, какая правильная.

– А такая, что моя свобода кончается там, где начинается свобода другого человека. Вот в этом отношении граница моей свободы этим новым порядком нарушена. Потому что я могу сесть и, не блюя и ни с кем не дерясь, тихо напиться дома одна. Это мое право. А если за мной в этот момент следят – меня лишают этого права.

Понимаешь, какая это ужасная вещь получается? Мусульмане-фундаменталисты нами недовольны: вы, мол, говорите одно, пишете другое, живете еще как-то, а вот мы живем по писаному, а кто нет – тех побиваем камнями. А не просто достаем их при помощи папарацци. Можно жить только с женой, и все! Больше ни с кем. (С женой или, шире, с женами, но официально!) А вы пидорасов венчаете. И потому надо уничтожить эту мерзость. Особенно деньги из воздуха. И нельзя у них жить ростовщичеством. И кто же мы тогда получаемся? Тот же наш Франциск Ассизский был решительно против денег ради денег, он такой бизнес приравнивал к содомии. Мне самому страшно жить в таком мире, я же человек грешный. А вот если б я удалился в монастырь, то я б тебя гневно вопрошал: «Зачем ты, Дуня, сказала детям в передаче “100 вопросов взрослому”, что живешь с талантливым писателем намного младше тебя? (Или жила.) Во грехе, невенчанная, без цели родить детей?!» Вот скажи, что ты про это думаешь.

– Да я, может, тоже ничего хорошего в этом не вижу, но это проблема моих взаимоотношений с совестью и с… верхними инстанциями, понимаешь? Я не чувствую нужды в посредниках.

ОК. Понимаю тебя.

– Я готова к тому, что Господь меня наказывает, и воспринимаю это всегда и как урок, и как поучение. Если я сама считаю, что сделала что-то дурное и наказания не последовало – я его жду и тороплю. И зову. Потому что…

И какие бывали случаи наказания?

– Самые разные. Я подотчетна ему, Господу, а не шайке интернет-дрочеров. Понимаешь? И я не хочу быть им подотчетна.

Так. Значит, твои письма взломаны. Случайно? Кто верит в случайность, тот не верит в кого?

– Я тебе еще раз говорю: я уроки все эти принимаю. Но менять свою жизнь я буду так, как мне подсказывают сверху, а не как мне подсказывает Вася Пупкин из газеты «Жизнь».

Я не проповедую, я не осуждаю тебя за… за разное. Я просто спрашиваю тебя: как ты понимала раньше и как понимаешь сегодня, после мирового викиликса и после нашего маленького русского викиликсика, после того, как вышли в инет не что запрещенные передачи, но и тайная переписка дипломатов, как ты понимаешь выражение «нет ничего тайного, что не стало бы явным»? Ты хочешь, чтоб промежуток между содеянным и между наказанием был подлиннее? Чтоб ты сперва умерла, и только потом дрочеры воровали твои письма?

– Нет, я не это имею в виду.

Но ты же не будешь спорить с тем, что все тайное…

– …станет явным. Я в этом абсолютно убеждена. Я, собственно говоря, в Бога уверовала благодаря этой фразе.

Да ладно!

– Да.

Ну-ка, расскажи!

– Мне было лет четырнадцать. Или пятнадцать.

Ты вела бурную жизнь.

– Никакую я бурную жизнь не вела.

Привет, ты же была в панкгруппе. Со всеми вытекающими.

– Это позже. В восемнадцать.

А в четырнадцать ты жила…

– Это вранье.

…с известным художником, у которого экзотическое имя.

– Это полное вранье! Абсолютное! То, что висит в инете, не имеет никакого отношения к действительности. Там написано, что я жила со Свеном Гундлахом – да я его в жизни видела раз пять, когда мне было сильно больше четырнадцати. И мой первый роман был совершенно с другим художником. И было мне тогда, я извиняюсь, семнадцать с половиной лет.

Ну это уже другое дело. В семнадцать с половиной. А там было еще написано, под разоблачениями, про тебя, что этот человек, в смысле ты, запрещает Ксении Собчак ковырять в носу.

– Да пусть они что хотят пишут! И вот когда мне было четырнадцать или пятнадцать, вот я чего-то там нашкодила, не помню – не сделала что-то порученное мне родителями. А они вечером ушли, отец с Ленкой (теперешняя жена Андрея Смирнова. – Прим. ред.), а я оставалась с Гланькой, с маленькой… А я, значит, в том возрасте переживала первый сильный религиозный опыт, я каждое воскресенье ходила в церковь, причем обязательно к ранней обедне, притом что воскресенье было единственным днем, когда можно было поспать…

Что тебя на это толкнуло?

– В тот момент – как я сейчас понимаю – это была не вера, а подростковый поиск экстаза, что ли.

Да, помню, вы же христосовались в школе перед учителями напоказ при советской власти. Показать, что вы диссиденты. Ранний Панюшкин еще там был, в вашей компании.

– Да-да, совершенно верно. Я сдуру – можешь себе представить? – начала молиться, чтоб папа не узнал о какой-то моей провинности.

Мелкой.

– Да. А у меня была тогда привычка – я каждый день читала Евангелие. С того места, какое откроется, с того и читала. И вот я открываю Евангелие, и первая фраза, которую я вижу: «Все тайное становится…» Меня это так потрясло, что с тех пор никогда у меня сомнений в существовании Бога не было. Вот ни разу в жизни! Меня вот Господь избавил от этих сомнений. У меня их нет. Просто-напросто. И, в общем, как бы настоящую веру в Бога я отсчитываю именно с этого.

Тебе было пятнадцать лет.

– Да.

Может, это была случайность?

– А не бывает таких случайностей. Это как та случайность, что обезьяну посади за компьютер, и она когда-нибудь набьет «Войну и мир».

 В этот момент я таки заставляю Дуню попробовать хачапури с мясом, это сванское блюдо, которое в Москве не подается нигде, кроме «Мадам Галифе».

Дуня отказывается, но я ее убеждаю при помощи такого аргумента:

 Ройзман был в восторге от этого хачапури! Мы с ним сюда иногда ходим. Вот он же у вас недавно выступал. Ты обратила внимание, какой он красавец?

– Нет, не обратила, – говорит она с интенсивной иронией. – Я всегда говорила, что в мужчине главное – красота, а в женщине – ум.

Ну да, термином «ум» можно описать много всего… Давай еще про тайное и явное. Фоменко не вышел в эфир, хотя передачу вы сделали. С Липскеровым та же история. С Альбац, моей однокурсницей, кстати. Кто этим занимался – снятием передач с эфира?

– Мне не интересно думать об этом. Каждый кует свою судьбу.

Тайное становится… И только беседа с Петром Авеном, которую вы сняли, и в эфир не вышла, и в интернет не попала.

– Да, по-моему, она не висит. Может, он выкупил программу у канала? Я этим не интересовалась. Слушай, надоело, давай не будем разговаривать про программу.

Да? Про самое интересное не хочешь говорить? Ты занимаешься, конечно, многими вещами, но мы тебя знаем в первую очередь как соавтора «Школы».

 

 

 

 

У романтической комедии, как у всякой четкой жанровой вещи, есть свои очень четкие, неотменяемые законы. Главный ее закон – невозможное возможно

 

 

 

НОВЫЙ ФИЛЬМ С Ф. БОНДАРЧУКОМ

Ну что же… Давай о другом. Ты сняла новый фильм, с Бондарчуком, о современности.

– Да. Я в первый раз попыталась сделать жанровую картину. Мне было страшно интересно. Это романтическая комедия.

А твоя «Связь» с Пореченковым и Михалковой разве не романтическая комедия?

– Во-первых, «Связь» – это мелодрама, во-вторых, там я не старалась, даже не пыталась делать жанровую картину. А у романтической комедии, как у всякой четкой жанровой вещи, есть свои очень четкие, неотменяемые законы. Главный ее закон – невозможное возможно. По этому принципу снят фильм «Красотка» и проч. Но для меня образцом была не «Красотка». Мне очень хотелось сделать что-то подобное моей любимейшей романтической комедии «Четыре свадьбы и одни похороны». Это замечательный фильм!

С Хью Грантом, который стал знаменитым из-за истории с какой-то страшной черной проституткой. Неужели ему, бедному, такому красавцу, не дают там даром? Ты ходишь к проституткам?

Последнее касалось не Дуни, а ее сына, который подошел к нам в разгар беседы.

Он смеется.

– Ну посмотри на него – зачем ему ходить к проституткам? – мама смотрит на двадцатилетнего красавца-сына, профессионального футболиста, влюбленным взглядом.

Ну чтоб голову не забивать, – сказал я, пожимая плечами.

– А он не забивает.

Ну да, юный перспективный футболист-красавец, cheer teamleaders на него накидываются…

– Так. Cлушай…

Ну что слушай? Я хочу чистой белой завистью позавидовать парню. «В очередь, сукины дети, в очередь!» И бабок никто не требует. Но настанет день, сынок, когда ты, лысый, седой и беззубый, будешь дрожащей рукой… пытаться ухватить кого-нибудь за сиську. Так что радуйся, пока ваша масть… Значит, Дуня, ты комедию снимаешь. И кого там у тебя Бондарчук играет?

– Он играет замминистра экономики и развития, то есть крупного федерального чиновника. Замечательно играет, просто замечательно!

Не сказать, чтоб я любил чиновников.

– И я не люблю. А люблю Федора. Он крупнейший артист поколения. Я очень Федора полюбила. Мы с ним давно знакомы, но никогда не дружили, были в разных компаниях, что называется. И у него же, знаешь, в профессиональной тусовке репутация совсем не такая, как в общественной.

Ну-ка, ну-ка, расскажи!

– Его в его тусовке очень любят и относятся к нему очень хорошо.

«9 роту» он снял?

– Да. Очень хороший фильм.

Гм…

– У меня есть претензии к сценарию, но фильм мне нравится.

 Дальше мы какое-то время обсуждаем Федора как режиссера. Дебаты заканчиваются фразой Дуни:

– Я тебе хвалила Федора как артиста. А не как режиссера. Артист он, на мой взгляд, выдающийся. Мне кажется, что ему бы пора Шекспира играть!

Роль Шекспира?

– Нет, я представляю, как бы он сыграл Ричарда Третьего! Это был бы потрясающий Ричард. Федя – очень большой артист. Он снимался у меня в паре с Ксюшей Раппопорт. Ксения, которая замечательная актриса…

Согласен, замечательная.

– …которую всегда используют как драматическую героиню, а я считаю, что она помимо этого и выдающаяся характерная актриса.

Выдающаяся! Смотришь ей в глаза – и там такие дали открываются! И глубины.

– Она очень живой и остроумный человек, и, в общем, я очень довольна их парой, очень. Мне было с ними работать просто счастье.

Как называется картина?

– «Два дня». Название поганое, но я не умею названия придумывать.

К Васе бы обратилась. «Гражданин поэт» – как он переименовал! Скажи, а ты ожидаешь прорыва с этим фильмом?

– Какого прорыва?

Ну какого – триумфа, то-се. Славы.

– Я не жду никакого прорыва, что ты такое говоришь! Или ты имеешь в виду прокат картины какой будет?

И это, конечно, тоже имею.

– Ты знаешь, к сожалению, мне кажется, сейчас ничего из нашего кино при нашей системе не будет иметь проката. Потому что я сняла простую, легкую, мейнстримовую картину. Которая, как мне кажется, в нормальной европейской стране – Франции, Англии – имела бы очень успешный прокат.

Это для молодежи фильм?

– «Двадцать пять плюс» это называется. Она, безусловно, не для подростков. У нас не умеют работать со взрослой аудиторией… Я попыталась, как я уже сказала, снять русские «Четыре свадьбы и одни похороны» – я имею в виду, интонационно.

Че, надо посмотреть эти «Свадьбы», раз ты про них так восторженно рассказываешь?

– Конечно надо!

 

На съемочной площадке фильма "Два дня"

 

ТЕМА: КСЕНИЯ СОБЧАК

А вот Собчак. В вашей «Школе». Кто из вас валял дурака – она или вы? Кто кого развел? Она прикидывалась идиоткой – или вы изображали справедливый гнев? Или обе стороны сражались чисто и честно?

– Да не было там никакой раскадровки.

То есть вы искренне ругались?

– Мы не ругались. Ты видел вообще эту программу?

Видел. И у Ксении бретелька еще то и дело спадала. Это она специально за нитку так дергала в нужный момент, я думаю. И намеренно говорила «я одела платье» раз за разом, провоцировала вас, и вы ее поправляли высокомерно: «Не одела, а надела».

– Мы не ругались. Послушай, мы никогда не считали Ксению Анатольевну дурой. Чего-чего, а дурости у нее нет.

А возмущение ваше откуда тогда?

– Да не было никакого возмущения. Мне тогда казалось, что Ксения может вырулить на другую дорогу. На другой путь.

Где больше бабок – или больше славы? Или пользы для общества?

– Где больше содержания.

Ну содержание – это же вещь внутренняя. А снаружи может быть все, что угодно.

– Мне казалось, что она достойна большего, что она рвется в другое измерение.

Вы жалеете ее. А она – вас.

– Я не могу сказать, что кто-то из нас кого-то жалеет.

Было очень интересно за вами наблюдать.

– Я знаешь тебе как скажу? Я нынешнюю Ксению Анатольевну жалеть не должна и не стоит этого делать, это отчасти даже нехорошо. Мне жалко ту девочку Ксюшу Собчак… Которой выпало то детство и то юношество – очень жалко! Поэтому… Я не жалею ее, я ей сочувствую. Ей выпало очень бессердечное детство. И очень тяжелая мама.

Помнишь, она говорила: «Все бросили больного отца, перестали звонить, и только дядя Вова один помог. Поэтому я дяде Вове прощу все». Помнишь?

– Да, помню.

Слова не мальчика…

– Но девочки.

 

ЗАЩИТНИК ОТЕЧЕСТВА

А помнишь, как ты вывесила в ЖЖ сюжет про то, как сынок подошел к тебе и говорит: «Мама, почему эти карлики…»

– Не карлики! Он сказал: «Мама, почему нами управляют малыши?»

Были после репрессии к тебе? Не стыдили тебя, как же ты подняла руку на наших двух красавцев? В армию не забрали пацана в наказание за это?

– Плоскостопие у него.

Сколько это стоило?

– Твое какое дело?

Да просто у меня тоже плоскостопие. То-то я думаю – что ж я в армии не служил?

– Да я и думала, что, может, ему надо пойти в армию. У него тоже была такая мысль… Но в тот момент, когда мы носились с этими мыслями, произошла дивная, незабываемая история: где-то на Дальнем Востоке призывников простудили, и двое померло от пневмонии. Они не успели даже доехать до части! Ну – как? Как это может быть? Мы всерьез это когда-то обсуждали, чтоб он пошел в армию, при его спортивной подготовке и при его характере, я думаю, он нормально бы отслужил! Но, извините, так случилось, что у меня один ребенок…

Рядовой Райан. И мы его спасли.

– И если его могут в армии простудить насмерть – то в эту армию я своего ребенка не отдам.

Вот в Израиле все служат охотно, наверно оттого, что там тепло и потому трудно простудиться насмерть.

 

НИКИТА МИХАЛКОВ?

Да, значит, служба в Вооруженных силах, Дальний Восток – тут сразу вспоминается актуальный Никита Сергеич.

– Бесогон.

Да. Который служил не то что в армии, а на флоте даже.

– Никита сам пошел. А отец хотел его освободить. Там была какая-то своя история.

Это отсылает нас к теперешней ситуации. «Отцы и дети». Ты говорила, что вы с Аней Михалковой, как Монтекки и Капулетти.

– Как Ромео и Джульетта. Я Аню очень люблю. Не то слово.

Ну в этой парочке Ромео – это ты.

– Наверное.

Ромео – потому что ты наглая. Решительная, отважная и все такое. Я даже не представляю, как это – что ты раздеваешься – и в койку. И строго так: «Слушай мою команду!» И в этом смысле, где Монтекки, а где Капулетти, вопросов быть не может и двух мнений – тоже.

– Вот это мне и мешает.

А как ты, правда, в интимной жизни? Стискиваешь зубы, молчишь, сладко улыбаешься через силу, не обзываешь же человека мудаком. «Ты всегда был мудаком и никогда не разбирался в людях!» – эта фраза висит в воздухе, но не произносится.

– Ничего я не прикидываюсь.

Или тут главное – нажраться.

– Что тебя интересует?

Ну ты сказала, что это тебе мешает, и я стараюсь понять – что именно.

– Потому что меня видят такой – вот что мешает. Я сама себя вижу совершенно другой.

Нежной Дюймовочкой; не забывай только, что по профессии ты режиссер, а это все равно что наемный убийца.

– Это не имеет прямого отношения к работе… Про это у нас был чудный разговор с Валеркой Тодоровским. Мы сидели втроем – он, я и его друг и соратник Максим Коробцов. И я сказала, что любая картина есть памятник влюбленности режиссера в актера (или в актрису). И это совершенно не имеет никакого отношения к полу. Вот «Связь» – это памятник моей влюбленности в Аньку Михалкову, точно так же Валерин фильм «Подмосковные вечера» – это, безусловно, памятник его влюбленности в Володю Машкова. На что Коробцов говорит: «Как, не в Дапкунайте?» На что Валерка в свою очередь говорит: «Конечно, но прежде всего – в Володю».

У Машкова, да, глаза начинают гореть по команде. Когда надо, тогда и начинают.

– И вообще, это первая картина, в которой Машков прославился. Его до этой картины никто не знал. Точно так же я ни за что б не сняла «Отцов и детей», если б я по-режиссерски не была влюблена в Сашу Устюгова, который играет Базарова.

А девка там неубедительная, вот видно, что не мужик снимал. Не понимает, как баба может воздействовать на мужского зрителя, а как – не может.

– Это Наташа Рогожкина, которая Одинцову играет? Она мне очень нравится. Там в чем трудность? У меня не было героини, и когда мне предложили попробовать Наташу, я сказала: ну как, она ж рыжая! Я попробовала на роль огромное количество актрис. Но на них надеваешь кринолин – и они сразу начинают играть в девятнадцатый век, и это черт-те что. Совершенно непонятна тогда история. А ведь эта история про то, что они – герои – из разных детских. Это два разных вида животных. И любая актриса, которая пробовалась с Устюговым, вызывала вопрос: а почему, собственно, она ему не дала? Наташа Рогожкина была единственная, в ком видно это существо другой породы. Мне важно было сохранить именно это.

Понял. Но вернемся к теме Монтекки и Капулетти. Сейчас все наехали на Никиту – за эту гостиницу, за то, что он мочит Догилеву, которая с ним борется, за процент с дисков и так далее. Заметная кампания! Клеймят его и за то, что он палит бабки бюджетные. Папаша твой, Сергеич, тоже против Никиты. А Никита сказал: «Когда у Андрея были серьезные проблемы, он пришел ко мне. А потом опять на меня наехал». Там как-то было, что твой отец занял у Михалкова денег, но потом же отдал. Так?

– Это было не так. На самом деле отец не пришел к Никите. А у отца очень сильно болел сын, мой брат. Отец написал текст, по-моему, это было в «Независимой газете», про фильм «Сибирский цирюльник»…

Похвалил?

– Похвалил! Ему фильм понравился. А тогда вся критика «Цирюльника» поливала.

Искренне похвалил?

– Да! Дело в том, что отец, я и оператор Клименко относятся к немногим людям, которым нравится этот фильм. Правда! И в этой статье отец упомянул, что у него болеет сын. И Никита Сергеич позвонил ему, ну с благодарностью за текст, отец сказал, что мальчик болеет, и Никита говорит: давай помогу. Действительно предложил помощь. И действительно очень помог. Но отец не просил его об этой помощи, не было такого, чтоб он пришел к Никите просить! И, конечно, благодетельствовать с тем, чтобы потом этим благодеянием попрекнуть – это не очень по-христиански.

Но такое бывает.

– Бывает.

И дальше они ссорятся – два больших мастера. Поссорился Никита Сергеич с Андреем Сергеичем.

– Не то чтобы они ссорились – просто отец вышел из Союза [кинематографистов]. И так далее… Понимаешь, дело в том, что я и мой отец – мы очень любили Никиту Сергеича.

И ты тоже вышла из Союза.

– Вышла на год раньше. Раньше всех. Я считаю Никиту Сергеича человеком невероятно талантливым. Очень и очень крупным. Но мне кажется, честно тебе скажу…

Что он сошел с ума?

– Что там медицинские проблемы. Что там что-то сломалось. Я не врач и не могу сказать это ответственно, но мне кажется, что там есть какие-то странные личностные повреждения.

Вот его коллега по кино Рейган…

– А ты читал его письма к Нэнси? Когда он узнал, что у него начинается Альцгеймер? Он стал писать письма жене, впрок, о том, что я сейчас начну забывать, я не буду тебя узнавать… Это письма о его любви к ней. Это такой силы документ! Невероятной абсолютно.

 

РЕЙГАН И ИППОЛИТОВ

А ты любила так, как Рейган?

– Ну да… Я вот Данечкиного папу очень любила.

Да?

– Можно сказать, и люблю.

Данечкин папа – это…

– Аркадий Ипполитов.

Известный…

– …искусствовед. Мы очень дружим. Мы решили… То есть мы подумываем о том, чтобы заново пожениться. 

Пауза.

Заново пожениться – с Ипполитовым или еще с кем-то?

– С Ипполитовым.

То есть… э-э-э…

– Мы стали, правда… мы близкие люди и дорогие друг другу. Мы просто были дураки молодые и просто… просрали брак.

И все, что произошло за это время, можно вынести за скобки и – сократить.

– Нет, ну, конечно, нет. Нельзя вынести за скобки. Мы бы не стали такими людьми, какими стали щас.

 

ЕСТЬ ЛИ БОГ?

Вот еще важная тема, которая меня беспокоит. Как Сергей Сергеич, дедушка твой, вызывает твоего папашу юного и говорит: «Что ж ты в партию не вступаешь, а в храм, наоборот, ходишь?» То ли я читал про это, то ли твой старик-отец рассказывал.

– Это я тебе рассказывала! Это моя любимая история! Его брат, дядя Вова… Когда отец воцерквился и крестился…

Это было когда?

– Наверно, конец шестидесятых.

Он тогда был кто?

– Режиссер. У него была на полке картина «Ангел», лучшая, на мой взгляд, его картина пока что, выдающаяся абсолютно. Притом что я очень люблю «Белорусский вокзал». И конфликт его с отцом, Сергеем Сергеичем, был очень сильный. Дядя Вова говорит: «Ну, Андрюша, смотри, в кого ты такой идиот? Ну посмотри: твой отец не верит в Бога, твоя мать не верит, я не верю. А ты веришь в Бога». На что отец говорит: «Дядя Вова, смотри: твои родители верили, дед с бабкой верили, и я верю. А ты не веришь – кто из нас идиот?»

Он еще мог добавить: «И мои дети будут верить, и внуки будут».

– Да-да!

Он не сказал этого?

– Нет. Это, по-моему, было до моего рождения. А может, я родилась уже… «Кто из нас идиот?»

А старики что ответили?

– По-моему, они не нашлись, что сказать. Продолжения я не знаю, мне это известно только в форме остроты.

А ты веришь в Бога? – спрашиваю я пацана. Этого вот внука, которого Андрей Сергеич не привел в пример, споря со старшим поколением.

– Скорей… да, – отвечает он политкорректно.

Вот ты б щас сказал «нет!» – и я б тебя ебанул бы по лбу ложкой.

– Послушай, у каждого индивидуальный путь, – примирительно говорит Дуня.

Одним ударом ложки по лбу человека сбить с пути нельзя. Про спор поколений – история удивительной красоты!

– Я тоже ее люблю. У меня есть четырехминутный фильм, как раз про отца, деда и отчасти про «Белорусский вокзал». Называется «Вокзал». Это про семью.

 

 

 

 

Эта власть – исключительно про деньги. Она феноменально плохо знает историю родной страны. … по некоторым сведениям, и Путин относится к людям, которые считают, что у них есть миссия…

 

 

ОТЕЦ И ДОЧЬ, КИНО И ДЕНЬГИ

А ты видела тамбовский фильм?

– Отцовский? Новый? Который он сейчас озвучивает? Видела; правда, это была первоначальная версия. Она три часа длилась и даже больше, а новая на час короче.

Я куски только видел. Жестко там. И так в депрессии русский народ, а посмотрит – что с ним будет? Уйдет в запой на восемь лет.

– Кино сейчас совершенно четко разделилось на два потока. Один – это как бы entertainment showbiz, который аттракцион.

А второй – артхаус?

– Нет, просто искусство. Просто искусство! У искусства всегда территория маленькая – охвата, обстрела.

Согласен. Ты ожидаешь успеха от тамбовского кино?

– В смысле, успеха зрительского?

Ну и/или коммерческого.

– Нет.

Ни того, значит, ни другого. Но ты, по крайней мере, ожидаешь, что я буду доволен – я, тонкий и капризный зритель?

– Да. Да!

Очень хорошо. Я получил ответ на свой вопрос.

– И я ожидаю, что этот фильм надолго, на много лет. А это очень важно. Кино ведь очень быстро устаревает. И только то, что есть искусство – именно искусство, а не entertainment – оно выживает. Ты смотришь сейчас «Гражданина Кейна» или «8 ½» – тебя ведь никак не парит что это чэбэ…

А что, можно это дело в цвете выпустить к 9 Мая.

– …и ты смотришь это! Это касается тебя точно так же, как это касалось человека тридцать лет назад.

Да… А отобьется ли кино отца твоего? Отбились ли твои фильмы?

– Нет.

И что делать с этими деньгами? Они же висят. На ком-то.

– Я надеюсь, что это изменится, что новый киносоюз этим займется. Дело в том, что патерналистские законы в отношении киноиндустрии действуют практически во всех европейских странах, в которых есть люди, озабоченные существованием национального кинематографа.

Это Франция…

– Франция, Германия. Сопротивляться Голливуду можно только под патерналистскими законами. То есть страна на самом деле должна сделать выбор – хочет она, чтоб у нее была национальная кинематография, или нет. Если хочет – то никакого другого способа, кроме принятия патерналистских законов, нет. К сожалению. На сегодняшний день. Иначе страна должна отказаться от национальной кинематографии. И такие страны есть в той же Европе.

И еще некоторые отказываются от национального автомобилестроения.

– Совершенно верно. Поэтому – посмотрим.

 

БОЛЬШАЯ ПОЛИТИКА

А вот еще что. Диму Быкова который раз зовут к Путину на чай – а он все не идет! И в то же время с ТВ не уходит – это другая крайность. Вот тебя звали к Путину?

– Нет.

А если б позвали, пошла б? Или, как Шевчук, пришла б и сказала, что они там все неправы? Или как Архангельский начала б задавать тяжелые вопросы? Или б плюнула им в лица там? Или бы совершила харакири там в прямом эфире? Хотя женщинам не разрешается делать харакири.

– Я ни так, ни так бы. Но я не исключаю такой ситуации, при которой я должна б была туда пойти, и это было бы правильно. Но при этом вопросов к этой власти у меня не осталось.

Так. То есть ты могла б прийти и сказать: «Вопросов к этой власти у меня не осталось. И я пришла, чтоб поставить вас об этом в известность».

– Нет. Абсолютно не так. Мне просто все понятно.

Что значит тебе понятно? Расскажи и нам, чтоб и мы понимали.

– Мне кажется, что эта власть – исключительно про деньги. Что она феноменально плохо знает историю родной страны. Что даже те люди, которые в этой власти считают, что у них есть миссия… по некоторым сведениям, и Путин относится к людям, которые считают, что у них есть миссия…

Миссия? Missionimpossible?

– Да. Мне кажется, что они – как сказать? – что они недальновидны. Как те, кто не знает прошлого.

Может, они знают что-то, что не знаем мы?

– Нет.

Почему нет? Мы же не читали архивов КГБ. Не знаем, кто в чем признавался, кто что задумывал, какие были совершены подковерные действия. Кто что реально замышлял и какие тайны до сих пор скрыты от широкой публики. К примеру, если точно знать, что через пару лет Землю расколет некий страшный астероид, то надо, конечно, не пенсионную систему создавать, а распродавать нефть и леса, быстро строить дворцы и яхты и всячески гулять на вырученное, все равно ж все пропадет. Или, к примеру, накануне нового тунгусского метеорита или новой красной смуты надо выводить активы туда, куда не доберутся новые революционеры.

– Но мы читали Ключевского. А также Соловьева. А также Костомарова. А также Карамзина. А вот они – не читали. Понимаешь? Поэтому, на самом деле, я подозреваю, что мы – те, кто читал вышеперечисленных, – знаем о будущем страны больше, чем те, кто их не читал.

Кто не любил, тот не поймет, как это. Кто не был у власти, тот не поймет, каково там, во власти.

– Да.

Нельзя это объяснить на пальцах. Может, они умные, просто мы этого не понимаем? Ты им не оставляешь такой возможности?

– Уже не оставляю. С тех пор как стала работать с политиками. Это был недолгий период. С 1999-го по 2003-й.

Это когда ты писала речи разным персонажам?

– Да. Речи и всякое разное. Тогда мне казалось, что там, наверху, есть люди, которые имеют в голове некую стратегию.

«Вот уж они-то зна-а-ют!»

– Что у них в голове есть некая стратегия для страны.

Так-так...

– А потом, когда я с ними столкнулась, притом что дураков там крайне мало, там люди очень неглупые, я обнаружила, что никакой стратегии и никакого плана у них нету. А есть у них исключительно позиционный тактический балет, который заслоняет все. То есть переиграть сейчас Петрова или Сидорова в тысячу раз важнее, чем добраться до цели.

И ты в какой-то момент перестала думать, что где-то есть сокровенное знание.

– Да. Перестала. Его нету.

Так и я думал, когда поступал на журфак… Ждал, что скажут: мы вам объясним, как все есть на самом деле, вам же надо знать. Вместо этого нам рассказывали про решения очередного пленума и пересказывали речи старого маразматика. Стало быть, сокровенного знания мне не дадут, и я тут не буду посвящен в жрецы, огорчился я тогда. Но это знание нашлось даже при отсутствии в те времена интернета.

 

ДЛИННЫЙ РУБЛЬ. КРАСОТА

Вот ты говоришь, что власть – это про деньги. А полчаса назад мы говорили о том, что ты именно за деньги работаешь на ТВ. Так они что, люди во власти, должны быть лучше тебя? Выше? Моральней? Нравственней?

– Я, во-первых, получаю небольшие деньги…

Меньше, чем шахтер в Воркуте?

– Я не знаю, сколько получает шахтер в Воркуте. А их там не волнует, сколько получает шахтер в Воркуте. И вот это неправильно.

Кстати, о деньгах. О небольших деньгах. Ты как-то хвасталась, как вы с сыном однажды вдвоем прожили один день на сто долларов.

– С ума сошел?

Ой, не день, а месяц на сто долларов! Месяц. Это оговорка очень красивая, мы ее оставляем.

– Но это твоя оговорка.

Да, моя. И что же, вы не бухали весь месяц?

– Почему же, бухали. Просто к нам приходили с винищем. Это был наш с Данькой эксперимент.

Ему девки дают даром. Это уже экономия. Так, к вам приходили с бухлом...

– Мы жили на запасах и на походах в гости. И потом, я же очень хорошо готовлю, я могу вкусно приготовить из ничего практически.

То есть это далось не очень тяжело.

– Нет. Главная проблема была с заправкой машины и с сигаретами.

Брось курить. Вот как я.

–Я бросала! Не курила три месяца. Но за эти три месяца я прибавила двенадцать кило. И тут ко мне пришла моя подруга Ира Розанова, гениальная совершенно актриса, и сказала, что она за три месяца некурения прибавила двадцать четыре кило. В этот вечер я закурила. Я решила, что если красота проёбана, то нахуй мне здоровье?


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое