Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Неформалы

СЕРЕЖА–2023 ПРОЦЕНТА. Человек, который слишком много рубал

СЕРЕЖА–2023 ПРОЦЕНТА. Человек, который слишком много рубал

Тэги:

9 августа прошлого года на Донбассе забойщик шахты «Новодзержинская» Сергей Шемук побил рекорд Алексея Стаханова, добыв за восьмичасовую смену 170 тонн угля. Он перевыполнил норму на 2023%, и уже 28 августа президент Виктор Янукович вручил ему орден «Золотая Звезда» и присвоил звание «Герой Украины». Полгода мы ждали, когда в голове героя все утрясется, события встанут на свои места. Наконец Антон Елин отправился в шахту за репортажем, но привез оттуда три киносценария – фильм ужасов, производственную драму и черную романтическую комедию.

Это Шемук или Дюжев? Сложно было отделаться от впечатления, что говорю я не с героем Украины, 38-летним забойщиком шахты «Новодзержинская» Донецкой области, а с актером Московского Художественного театра Дмитрием Дюжевым. Одни глаза, скулы, рот, одна улыбка на двоих. Если снимать кино о Сергее Шемуке – можно никого не мучить кастингами. Да и сценарии готовы, чего уж там.

 

УЖАС ПОДЗЕМЕЛЬЯ

ФИЛЬМ-НУАР

СЛОГАН: «ТАМ, ГДЕ НЕТ СЕРОГО ЦВЕТА»

СЦЕНА 1 | ЖЕТОНЫ

Сухой астматический кашель. Это «стволовой» дохает – предпоследний человек земного мира, мужик, который принимает у нас металлические жетоны. Крупным планом – мои синие пальцы, сжимающие квадратный железный номерок – «отпускной» под номером 41. Если в шахте произойдет ЧП, по отпускным точно определят, сколько народа под землей. Жетон падает на дно. Все, обратной дороги нет. Только вниз, только в преисподнюю. Второй жетон, треугольный кусок олова, с еще более мрачным предназначением; прячу его в глубокий карман брезентовых брюк. Холодно, чертовски холодно. Не столько от температуры. «Про яйца-то рассказать?» – спрашивает меня Шемук. И долго молчит, смотрит в камеру. Настолько долго, что она отъезжает. Видно, что мы в цехе с огромными мутными окнами. Солнце – как тухлое яйцо. От него и холод.

 

СЦЕНА 2 | КЛЕТЬ-СТОП

Стоим в узкой металлической клети («клетя», как здесь стоит произносить). Клетя – она для людей. Рядом – для породного опрокида железная хрень нечеловеческого вида и вибрации. Для опрокида издает адовы звуки, когда в нее заталкивают вагонетку. Камера наезжает на скулистое лицо шахтера Сергея Шемука. Он что-то говорит, но его не слышно. Ни единого слова. Только металлический лязг кареток. Читаем по губам: «Рукоятчица владеет морзянкой. Она принимает сигнал из ствола, из-под земли». Шемук ворочает каску на голове: «Один сигнал значит “клеть стоп!”. Два длинных – “тихо вверх!”. Три коротких – “вниз клеть!”. Три длинных – “тихо вниз!”». Нет здесь слов. Не нужны они. Только длинные и короткие от рукоятчицы. И еще мат. Это мистика: только трехэтажная матерщина может пробиться к ушным мембранам. «Ею твою ногу, Оля, опускать или нет?» Вот это мы слышим. Клеть зловеще раскачивается. А может, это просто чертов страх голову кружит? Но пока нет никакой надежды на action: стальные блокировочные пальцы механизма вмерзли и не пускают лифт вниз. Здесь все анатомическое. Стальная рука с блестящими от масла черными мышцами, стальной палец, пинающий вагоны, палец блокировочный, пасть клети, готовая вот-вот пожрать нас всех. Сделай неверный шаг – и пальцы раздавят тебя, как вонючего клопа. Вообще странно, что шахта дает в итоге топливо и тепло. Кажется, что здесь комфортно только смерти. Голос снизу: «Серега, б…дь, пальцы е…ные не вылезают, клеть не фиксирована!»

 

СЦЕНА 3 | ЖЕНЩИНА

Камера в будке рукоятчицы Оли. Снимает ее статично со спины. Лица не видно. Рука женщины лежит на рукояти – одной из пары десятков рукоятей на стене. Рубильники тянутся к женщине, готовые обнять ее сзади. Слышен зуммер, на пульте загорается кнопка, как чей-то красный базедовый глаз. Глаз говорит: «А шо, толкатель не сделали, что ли?» Но рукоятчица кричит не в микрофон, а в окно будки: «Держи кольцевую, Леш. Жопу оторви да бросай. Аштобтя, куда выталкиваешь?» Зум объектива наезжает на руки женщины. Они держат фарфоровую чашку с горячим чаем. Края чашки потрескались, в них намертво въелись атомы заварки. Завары. Рукоятчица молчит, дует на кипяток. Чертов, чертов холод. Потом медленно поворачивается на камеру: «Может, чайку?» Звонит мобильный. Она: «Ира, что ж он в Горловку не позвонил? Никто не звонил, ты не звонила. Ты думаешь, он в квартире? Хлопцы меня обманывают. Марина стоит под дверью, пусть она тогда банки с вареньем захватит». Бросает телефон, потому что опять базедовый: «Оля, дверь откройте!» – хрипит. В ответ: «Вова, 580! Клеть не загружай. Выгрузи только вес!» – «Как, б…дь, я ее буду выгружать? Мне в карман машина не поехала, что я, индюк, шоле? Куда я его буду девать?» Рукоятчица Оля поворачивается к камере: «Он не принимает! Меня зовут Ольга. Я рукоятчица. Я получаю 150 долларов в месяц. Моя смена – восемь часов». Камера медленно отъезжает. Слева мы видим чайник, стакан, пакет пряников.

 

СЦЕНА 4 | ВНИЗ КЛЕТЬ!

«Про яйца-то рассказать?» – спрашивает шахтер Шемук. Мы тупо стоим в клети, которая покачивается над бездной. Рукоятчица добро не дает. Шемук сжимает рукой себя в паху. «Когда клеть опускается, яйца прижимаются кверху. Так резко уходим под землю». Он в этой клетке уже двадцать лет – знает. Я тоже теперь держусь за яйца. Думаю: «Куда это, кверху?» Еще я думаю: «Мы всеумрем здесь, в клети. Нас не опустят. Вернее, не спустят». И в эту секунду: три коротких, чумовой колокольчик, клеть дергается, и мы летим вниз. Сжимаю крепче яйца: «Фак мой мозг! – сквозь зубы стучащие. – Фак мой мозг!!!» Экран резко гаснет, чернота сжимается до точки.

Александр Дайнека, плакат, 1930 г.

 

СЦЕНА 5 | ОБЛЫСЕНИЕ ЗЕМЛИ

Титры на экране: «За день до этого…» Черный внедорожник несется по раздолбанной дороге. Шпарим из Донецка в шахтерский городок Дзержинск. Кочки, ямы, рытвины, ссадины, кровоподтеки, язвы. Это никакая не дорога, а сморщенная кожа на стариковской шее. Дрожащей камерой снимаем с заднего сиденья. На экране – два затылка. Слева толстый мужской затылок, справа – женский. Женщина сидит вполоборота. Красивое лицо, губы. Никто не улыбается. Мужской голос: «Под нами пустоты, грунт – он то и дело проваливается. Следствие выработанных пластов. Все перекопано. Здесь везде пустоты, везде». Звучит пугающая сектантская музыка Анджело Бадаламенти из Дэвида Линча. Морщинистая шея старикана уходит вдаль, ей даже лень петлять. Незачем петлять: земля лысая, как после онкологической химиотерапии.Растительности – ноль на всем горизонте. Редкий жалкий кустарник – словно дрогнула рука старикана, оставив клок щетины. Лысая, лысая кожа Донбасса. «Уголь почти на поверхности, – продолжает мужской голос. – Поэтому ничего не растет. Пласты непосредственно выходят, да». Проносимся на приличной скорости мимо поля, где 22 августа 2006 года разбился Ту-154 «Пулковских авиалиний». 170 человек здесь погибло. А впереди – фенольный завод. В салоне – запах жареной картошки. Так пахнут ядохимикаты. В полусотне метров от завода – сруб. На фоне серого неба жопастая баба в пихоре копает землю. Здесь можно заниматься земледелием. Ну и что, к черту фенол. Двадцать пятый кадр: «Все полезное – опасно». Камера приближается к бабе. На экране – видеошум, рябь. Картинка трясется. Видны вентиляционные шлюзы – отсюда воздух выводится из шахт. В этих теплых испарениях на ветру мрачно кувыркаются вялые птицы. Они тоже могут кашлять, судя по их квелым бессмысленным рожам. Фенольное предприятие остается сзади. Видим магазин: «Лазурь», ухаем в глубокую канаву. «Земля дышит, – тихо произносит красивая женщина. – Оседает и дышит». Камера постепенно привыкает к пейзажу. Мы различаем еще и еще тощие трубы фенольных предприятий, а слева – из трубы пламя. Это из угля кокс делают. Шахта, куда мы так стремимся, добывает коксующийся уголь. Это – единственная радость. Проезжаем полотно железной дороги. На шлагбауме – два мужика. «Кризис загнал их на железную дорогу, до этого одни женщины тут работали, – говорит мужчина за рулем, – а в шахты не хотят – очко играет». Мы молча катимся вниз с горы. И только огромные терриконы теперь по бокам – эти надгробные насыпи из отвала пород, как волдыри на стариковской коже. А лучше и не скажешь, чем дословно: «отвальные массы». «…Ну а спорт – это всегда поганая политика», – цепляемся за фразу мужчины. Оказывается, все это время он что-то говорил о ФИФА. Голова поворачивается к нам: «Я Геннадий Эдуардович, а это Елена. Мы супруги. Оба работаем в научно-производственном объединении “Механик” – компании, которая владеет шахтой “Новодзержинская”. Добро пожаловать в Донбасс!»

 

СЦЕНА 6 | СТЕНДАПЫ

Женщина, которая сидела в салоне машины, стоит перед камерой на фоне огрузочного бункера шахты с камерой опрокидывания. Синхрон Елены Бойченко: «Знаете, я когда пришла работать в ассоциацию, то была полна юношеского задора попасть в шахту. Но чем больше я узнавала, тем больше мой запал исчезал. Я, как женщина, просто боюсь. Интерес у меня был обывательский, но когда мне сказали, что там плюс сорок градусов, течет вода, а человек уходит в лаву, мне стало не по себе. Немцы у нас не выдерживают. Вот, приезжают сервисное обслуживание налаживать – и просто умирают. Там, где нам сносно, немец помирает». Следующий кадр. На том же месте – Геннадий Бойченко: «Это адский труд. На моей первой ознакомительной практике нас протащили через все забои, так с группы в двадцать пять человек десять рассчитались сразу. Они не работали – они просто посмотрели. История Донбасса не просто нечеловеческая, это сущий ад».

 

СЦЕНА 7 | ПОЗЕМЕЛЬЕ

«Фак мой мозг! – сквозь зубы цежу я. – Фак мой мозг!!!» Рукоятчица, вы последняя наземная женщина. Клеть ринулась в преисподнюю. Мы летели со скоростью восемь метров в секунду. Прилежно сжимали свои яйца, хотя этого ритуала я так и не понял. Клетя злобно ухала, словно мстила за долгое ожидание трех коротких. Перед нами проплывали горизонты, слышались сдавленные крики рабочих. Нам нужен был горизонт 530. 530 метров под землей, и точка. Другой рукой я нащупал фонарь на каске. Повернул колесо. Башка моя засветилась ближним светом. Проклятый резиновый провод шел от каски к аккумулятору на ремне. Провод за что-то задевал, так что каска все время съезжала набок. Ремень сползал, брезентовые брюки – тоже. Ни черта не держалось. Подмышкой на плече висел «спасатель» – тяжелый металлический «термос», чью башку нужно было вырвать с корнем в случае обвала породы или взрыва метана. Ноги ходили ходуном в кирзовых сапожищах. Портянки на ногах съежились. В общем, я изображал клоуна. Но понимал, что больше никогда этого не увижу. Так что плевать на все. Клетя выплюнула нас троих прямо к носу мужчины, который молча включал и выключал свет в тупике тоннеля. «Отцепи яйца, приехали», – кто это говорил, я уже не знаю. Перед нами был гигантский темный тоннель. Мы шли по нему и шли. Под ногами – вода. Чем дальше, тем ниже становился свод. Наконец я стал биться о железные трубы на своде – как долго я этого ждал! Вода уже по щиколотку. Температура – плюс сорок, может, выше. Гребаные кирзачи шваркали. «Смотри одновременно под ноги и над головой, на свод ствола», – сказал мне Шемук. Но как, черт тебя, герой, дери, смотреть одновременно и вниз, и наверх? Но нужно идти быстро. Иногда проваливались почти по колено в воду. Опять каска съехала, едрить ее. Фонарь на голове освещал все, только не то, что мне нужно было. Пройдя так полтора километра, Шемук остановился около узкой дыры в правой стене ствола. Из этой черной глотки валил угольный ветер. Вход в лаву. Я пытаюсь сделать снимки. Угольная пыль настолько плотная, что фотоаппарат не находит точку фокусировки. Снимаю вслепую. Мне напяливают намордник. Без респиратора здесь смерть. Угольный перегар, глотка, пасть, чрево – что еще? А, Серега зачем-то говорит, что там нет серых полутонов.

 

СЦЕНА 8 | ЛАВА

Лава – это лаз высотой в 62 сантиметра и шириной метра два. По бокам – угольные пласты. Здесь Шемук и рубает. И здесь он провел восемь лет. То есть из двадцати шахтерских лет чистого подземелья набралось на восемь. Меня запихнули в лаз вперед ногами. Передвигаться по лаве можно только на заднице. В рожу дует угольный смерч (на полную катушку работают вентиляторы). Ползу, а в правую почку впивается железный короб аккумулятора. Ногами упираюсь в деревянные столбики по бокам. Хорошо: ни хрена не видно, не слышно и не понятно. Восемь чертовых лет здесь? В этом что-то есть. Мне интересно знать, зачем и куда я ползу. Ползу я вроде вдоль железной рельсы. И ногами вперед. Над моим носом – кровля. А над кровлей – 530 метров горной породы. Но как представить себе это? В хорватском городе Винковичи изготовили сосиску длиной 530 метров. Ни о чем не говорит. Высота Останкинской башни – 540 метров. Все. Точка. Этого достаточно. Вы сползаете по канавке, как кусок говна, в щели высотой 62 сантиметра, а над вами Останкинская башня камней, земли и всяческой геологии. Не случайно, когда мне выдавали снаряжение, первые вопросы инструктора по технике безопасности были «А у вас вообще с головой все в порядке? Вы человек адекватный? Клаустрофобии нет?» С головой у меня точно не все в порядке. Женщины. Они здесь говорят о женщинах? Боже мой, как это не вовремя. И задница горит, как у макаки. Проклятье!

 

СЦЕНА 9 | ИНСТРУКТОР

Кабинет инструктора по технике безопасности. Парень открывает толстый журнал. Записывает мою фамилию, имя, отчество, контакты. Потом смотрит мне в глаза: «У вас с головой все в порядке?» Я киваю. «Вот ручка – распишитесь здесь и здесь». Ну, типа, сам виноват.

 

СЦЕНА 10 | ИКОНА

В лаве мы ползли часа полтора. На середине пути Серега Шемук ослепил мое лицо фонарем, говорит: «Слушай, как тебе рукоятчица?» «Ну что, – отвечаю, – хорошая такая занятая дама». – «Ты ж не женат? Сосватать к ней? Женщина она колоритная, вагоны гоняет. Если захочешь убежать – сразу притянет к себе вместе со всем твоим добром. И оставит в Украине». Мы вышли из лавы на горизонте 580 метров. Топали еще километр по стволу. На развилке – иконка святой Матроны, к стене приклеена. Шемук останавливается, крестится. 4 мая 2009 года на этом месте погибли шесть человек. Тела трех Сергей поднял на поверхность сам. Камера приближается к блаженной Матроне. Не то чтобы даже икона – вырезка из журнала. Старица в косынке. Края трепещут на ветру. Видны угольные отпечатки больших пальцев. Мелким шрифтом в углу: «Умру, ходите ко мне на могилку, я всегда там буду, не ищите никого другого. Не ищите никого, иначе обманетесь».

КОНЕЦ ФИЛЬМА

 

ГОРДАЯ ПОРОДА

ПРОИЗВОДСТВЕННАЯ ДРАМА

СЛОГАН: «БОГ, ПОХМЕЛЬЕ И ХОРОШЕЕ НАСТРОЕНИЕ»

В начале фильма – титры и инфографика. «На каждого человека, убитого ядерной энергией, приходится 4000 смертей в угольной индустрии с поправкой на то же количество производимой энергии».

Черный внедорожник несется по индустриальному пейзажу Центрального Донбасса. Линия горизонта устлана современными рентабельными фенольными заводами. Активно развивается сельское хозяйство, на приусадебных участках рабочие коксовых батарей сажают картофель. Высятся остроконечные шахтные копры с чугунными «бабами». Звучит «Время, вперед!» Георгия Свиридова. За рулем – горный рабочий Геннадий Бойченко.

 

СЦЕНА 1 | УГОЛЬНАЯ АЛЬТЕРНАТИВА

Мужской голос в салоне: «Да как без отбойного молотка? Ручной труд будет всегда. Есть такие участки с геологическими нарушениями, где техника бессильна. Понимаешь, в принципе нельзя применять щитовой способ выемки угля. Потому что невыдержанная геология». Женский голос: «Это не легкий уголь. Поэтому и ценен подвиг Шемука. Как же ж сказать… Вы едете по автостраде, по автобану на скорости двести километров в час, и вдруг эта дорога исчезла, и пошла грунтовка. То есть одни условия сменяются другими». Мужчина: «Точно. Пласты извиваются, как проститутки в церкви».

Закадровый голос: «Ситуация на энергорынке такая, что нет ни малейших причин отказываться от угольной индустрии. С постоянно растущими ценами на газ, нефть в Украине многие металлургические предприятия, которые работали на газе, переходят на твердое топливо, на уголь. Это называется “Угольная альтернатива”. Уже перешли на уголь “Запорожсталь”, Алчевский металлургический завод, “Азовсталь” (Мариуполь)». Женщина смотрит в камеру: «Европейские электростанции на пятьдесят-семьдесят процентов работают на угле. В Польше – до девяноста процентов. Ваша “Распадская” взорвалась – у нас спрос резко возрос. Австралийские шахты прошлым летом затопило – опять же все кинулись за дешевым углем к нам. Все природные и техногенные катаклизмы Украине на руку, пока не случится что-то здесь. Тьфу-тьфу-тьфу».

 

СЦЕНА 2 | ПАЛЕЦ МИРИМИРЕНКО

Крупным планом лицо Вадима Миримиренко – главного инженера шахты «Новодзержинская». В руке – черная трубка от сталинского телефонного аппарата. Главный инженер говорит и думает, как главный инженер. Но что-то неуловимое в нем от персонажей «Крестного отца». «Наше предприятие всегда рассматривалось как экспериментальная площадка. То есть здесь учились проходить сложные геологические условия. И только с приходом на шахту ассоциации “Механик” нас перевели в статус угледобывающих. Шахта работает аж с 1981 года. Но начали строить стволы с 1973 года, потом законсервировали до 1980 года. Запасов здесь двадцать два миллиона тонн коксующегося угля. Коксующегося!» Миримиренко поднимает указательный палец. Палец указывает на голову Виктора Януковича. Официальный портрет прямо над головой.

 

СЦЕНА 3 | ХОББИ

Стендап на шахтной промзоне. На фоне храма. Волосы Елены Бойченко красиво развеваются на ветру: «А ведь знаете, у президента ассоциации Виктора Вишневецкого прекрасные отношения с Патриархом Московским и всея Руси Кириллом. Виктор Викторович Вишневецкий – глубоко верующий человек. То есть не только коммерция, ага. Когда я пришла в ассоциацию, мне сказали: “У нашего президента хобби: он строит храмы”». Закадровый голос: «В шахтном храме есть частица мощей святой блаженной Матроны, которую пресвятейший Илларион, митрополит Донецкий и Мариупольский, преподнес шахтерам в дар».

 

СЦЕНА 4 | НЕ ТОЛЬКО ПОХМЕЛЬЕ

В шахтной столовой пьем водку с героем Украины Сергеем Шемуком. Его руки – в сизых шрамах. Это угольная пыль, въевшаяся намертво в порезы, ссадины. «Когда этот рекорд был, было тяжело в том смысле, что у меня племянница замуж выходила. Рекорд был во вторник, а тут свадьба, а вы же знаете, что такое свадьба на Украине – со всей нагрузкой. И как быть? На свадьбе надо выпить, закусить, но завтра предстоит п…ц. Но помогло то, что накануне, за четыре дня до рекорда, нас с моими помощниками, двумя Андреями, Качетковым и Прудниковым, отвезли к митрополиту. То есть Вишневецкий говорит: “Я хочу свозить вас к митрополиту Иллариону”. И поехали мы за вдохновением. И скажу вам так: да, что-то в жизни есть. И когда митрополит подарил нам икону – в тебе что-то переворачивается, правда. Если честно, я, когда рубал, чувствовал за своей спиной силу, а не только похмелье».

 

СЦЕНА 5 | ПОРТКИ

Статичная камера в шахтерской раздевалке. Мне приказано раздеться догола. Сначала надеваются портки – безобразные, но оттого милые трусищи, в которые влезут еще двое кроме меня. Потом ремень. Но здесь не любят ремней, а подвязываются шнурком. Шнуром – поскольку уменьшительные здесь не приживаются. Завара, шнур, щупало. Затем – брезентовые штаны с карманами до колена, рубашка. Шемук ловко орудует с портянкой на ноге. Но рука трясется. «Когда ты в лаве, ты чувствуешь свои силы, свою нужность. Я человек простой, другой раз легче отработать, чем что-то рассказывать или награды принимать. Рекорды бывают липовыми. А знаешь, у шахтеров всегда было соперничество. Мы же мужики, грубые мужики. – Шемук встает. – У нас в крови что-то. Начинаешь рубать – мандраж, ступор, воды больше выпиваешь. Пью воду и рубаю. Если отмотать пленку, понимаю, что что-то нашел, что-то потерял. А отбойный молоток положил – скучаю. Ложишься спать, а руки напряжены, тряска, от нее тяжело отвыкать, организм требует отбойного молотка и тряски. Как нарубал сто семьдесят тонн? А черт его знает, что-то вроде второго дыхания открывается в забое. Я привык быть под землей. Чистого времени там я провел восемь лет!»

 

СЦЕНА 6 | КАЗУС УГЛЕРОБА

Ползем в лаве на задницах. Камера рехнулась от угольного шторма. Подтверждаю: когда пройдено полпути, когда самое страшное – вход в лаву – позади, вдруг начинаешь понимать, что здесь можно жить. И что это, черт возьми, даже кому-то нужно. И еще: при этом мы даже не подземные бактерии, что питаются серой. И не бактерии, что жрут на обед метан! Вот я вперед ногами лежу, Шемук сзади что-то говорит, кругом такой адов мир, что это не может быть случайностью. «Как же здесь п…здато!» – кричу Шемуку. Когда дальний свет от твоей башки падает на пласты, уголь переливается красками психоделии. И он мягкий, мягкий этот дьявольский уголь. Держишь его в руке – и он обжигает твой мозг. Я готов был ползти и слушать Шемука еще долго. Шемук орет сзади. Он тоже в раже: «Я как фанат. Я не хочу быть суперменом, пусть они скажут. Я в тарелку кладу пищу и молчу. Про себя я не читаю. Я не тот человек, чтобы расхваливать себя. Но – сейчас такое состояние, что дай мне в руку молоток, я нарубаю тебе, Украина, на пять Стахановых! Проблема только в одном: кто-то должен все это дело убирать за мной, кто-то должен ставить леса, крепеж. Парни, вон, на-гора лопатами перекидали тогда 9 августа сто семьдесят тонн. Это ли не подвиг? Почему я герой, а не они, а, Антоха?» Нам не нужно LSDи не нужна Шамбала, чтобы ногой открывать двери в иные миры. Нам нужна для этого шахта «Новодзержинская», Свиридов, долбанные кирзачи, портки и портянки, а рубашку пора снимать. Мы все мокрые. Со стен льет на тебя вода. Немного охлаждает. В голове проносятся лики Матроны, главного инженера Миримиренко – прекрасного человека, лики стволовых, рукоятчиц, мамино лицо, глаза Шемука, которые никогда не отмыть от угольной туши. Звучит: тушь. И вот крестьянка в пихоре с толстым задом вся в феноле. Звучит: тушь. Тушь. Тушь. И нет предела… Крупным планом лицо Шемука: «Шахтеры в среднем получают тысячу долларов в месяц».

 

СЦЕНА 7 | ПОЛУТОНА

Я начинаю понимать Шемука. Для того чтобы побить рекорд Стаханова, нужно отключить сознание. Тогда ты будешь рубать, как осоловелый. Рубать, вгрызаться в породу. Ты дефлорируешь землю, ты трахаешь ее, в конце концов. Ты жук и вгрызаешься в уголь, забыв о том, что на земле. Поднимаемся в клети. Медленно. Видно, рукоятчица там, на вершине Останкинской башни, дала два длинных: тихо вверх. Мне не хочется на землю. Шемук в унисон мыслит: «Под землей жизнь! Подземная жизнь заключается в том, что каждый шахтер волнуется о семье. Каждый шахтер, который спускается под землю, думает о женщинах. Это приколы, подколы такие, без этого никуда не денешься. Когда работа не ладится, спрашивают: “Кто сегодня с женой спал? Кто грешил?”». «Разве же это грешил?» – спрашиваю. «Для шахтера – конечно! Потому что, бывает, на шахту приходят люди из мест не столь отдаленных, зэки, и пальцы веером: да я десять лет отбарабанил. Но ты извини меня, я двадцать лет отработал! А ты посчитай мои часы под землей: по шесть часов за двадцать лет! Ты сидел, а я под землей рубал – чистых восемь лет, как за иное убийство по неосторожности. Не пальцем мы деланные. Света не видел. Представляешь, сколько я не видел света! – Камера снимает губы Шемука. – Дайте я скажу: есть космос, есть море, но только в шахте ты никогда не знаешь, что будет через пять минут. Постоянный страх. Туда очень страшно лезть. Клаустрофобия. Я попадал в ситуации, когда для того, чтобы пролезть, нужно было снять каску. И при этом я под землей только и живу!»

 

СЦЕНА 8 | ШЕМУК VS СТАХАНОВ

Мы в машине. Все еще едем на шахту. Бесконечно долго едем в Дзержинск. Затылок справа: «Стаханов – он морально сломался. Не смог противостоять славе. Каждый хотел с ним выпить, каждый звал на свадьбу – его еще называли свадебным генералом. Стаханов закончил свою жизнь в городе Торез Донецкой области. Город, названный в честь Мориса Тореза. Работал в производственном объединении, клерком его устроили. Вот именно, свадебным генералом. Много пил, умер одинокий, никому не нужный. Надо иметь твердость характера, чтобы противостоять этим медным трубам. Идеологическая машина перемолола его. Какие можно провести параллели с Сергеем Шемуком? Никакие. Это абсолютно разные люди. Шемук – гордая порода».

Голос за кадром: «Писатель Александр Авдеенко, посланный Орджоникидзе в Донбасс для написания книги о Стаханове, оставил воспоминания о первой встрече. Мы предлагаем вам сравнительную таблицу – Стаханов против Шемука». 

Стаханов о новой квартире: «Хата моя теперь. Предназначалась главному инженеру, а попала в мои руки!»

Семья Шемуков живет в старой двухкомнатной квартире на девятом этаже. Лифта в доме нет. У главного инженера он ее не отбирал.

Стаханов о подарках: «Новенькое все, еще не до конца распакованное. Добро юбилейное. Шесть ящиков пива! Пей не хочу. Море разливанное».

Сергей Шемук получил в дарChevrolet Aveo. Говорит, такого подарка не ожидал. Строит в гараже.

Стаханову подарили три ковра, пианино белого цвета. «Подбежал к пианино, раскрыл крышку и одним пальцем постучал по белым и черным клавишам: Чижик-пыжик, где ты был!».

Шемук получил премию в размере 600 гривен. Еще – 4000 за смену.

 

«От семьи отбился. Любовь закрутил с девчонкой-десятиклассницей... В Москве он с дружками, Митей Концедаловым и другими, крепко выпил, ввязался в драку».

У Сергея прекрасная семья. Ольга Шемук (медсестра в поликлинике), две дочери – Женя (17 лет) и Инна (13 лет). Пьет умеренно. В Москве не был. Любит поудить рыбу.

«Во время драки со Стаханова содрали пиджак с орденом Ленина и партбилетом. Ну и что? Выдали новый партбилет, походатайствовали... о выдаче дубликата ордена».

Шемук утверждает, что времени на драки нет. Шахта зовет. Сейчас он инструктор-забойщик. Молодых учит.

Стаханову выдали пожизненный абонемент в кинотеатр на любой сеанс.

Шемуку не выдавали пожизненный абонемент в кинотеатр на любой сеанс. Но кино он любит. Производственное.

 

ЧЕЛОВЕК-ЭСКАВАТОР

РОМАНТИЧЕКАЯ КОМЕДИЯ

Документальная съемка: Сергей Шемук в Италии. Его пригласили на кинофестиваль в городе Бари. Шемук: «Итальянцы прозвали меня Человеком-экскаватором. Поселили нас с супругой на вилле Петросолли, где и проходил кинофестиваль. Так вот. В первый же вечер вручили мне символ энергии – статуэтку гориллы, которая делает стойку на руках. Да вот она!» Камера отъезжает. Мы видим, что в руках у героя Украины действительно горилла. Золотая горилла.

Да, это короткометражный фильм. Романтика – она под землей. На горизонте 580.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое