Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Очередь к Поясу. Наталия Осс – об истоках русского чуда

Очередь к Поясу. Наталия Осс – об истоках русского чуда

Тэги:

Я ее видела. Эту самую Великую очередь. Нарочно свернула с Садового на набережную. Не разбирая дороги, прямо под колеса, шагали люди. То ли уже отстоявшие, то ли отчаявшиеся достоять. В это время в дорогих тихих местах Москвы проезжает разве что припозднившийся «Майбах». Был третий час ночи – спит в такую пору полупустая Остоженка, спит прокремлевская Фрунзенская набережная, спят последние из оставшихся в живых красивые переулки старой Москвы. А сейчас здесь тревожная, нервная бессонница.

Патрули, солдаты, гаишники, спецмашины смутного назначения. Стоят, разворачиваются, подъезжают, тормозят.

Вдоль набережной выстроены автобусы. В них горит свет и сидят нахохлившиеся женщины – видны их меховые воротники, капюшоны, огромные шапки. Глаз не разобрать, даже лиц, только комки капюшонов. Капюшоны – значит, не старые еще женщины. Меховых пожилых воротников все-таки меньше. В автобусах теплится жизнь. Когда стоишь на светофоре, кажется, что это плацкартный вагон причалил к перрону напротив и сейчас отъедет, отойдет, унесет этих женщин туда, куда они хотят. Но автобус никуда не едет. Он стоит. И второй стоит за ним. И третий. И еще пять автобусов, наполненных людьми. Еще семь. А следующие три стоят полупустые, полухолодные, но свет и там есть. И я тихо-тихо еду мимо горящих в ночи окон, чувствуя теплое выхлопное дыхание автобусов. Едет только мой поезд, и едет в другую сторону.

В просветах между автобусами видны люди. Они сбиты в кучки человек по пятьдесят. Плотно, до отказа. Кучки утрамбованы железными рамками, живое вбито в клетку. А потом опять пустая, свободная, ледяная набережная. Снова кучка в клетке, рамки впиваются в животы. Хорошо видно только капюшоны. То есть опять женщины. Все остальное тонет в черноте. Может быть, там даже есть и мужчины. Наверняка есть. Но видны только эти меховые капюшоны, рвущиеся из клеток. Охраняют загоны мужчины в форме. И дорогу патрулируют мужчины. Мужчины в машинах, мужчины у спецмашин. С рациями, с жезлами, с полномочиями. И на водительских местах в автобусах сидят, конечно, мужчины, которые отогревают в автобусах замерзшие капюшоны.

Красный киоск «Блины», белый киоск «Стардогс», синие будки туалетов, много будок. Киоски и будки развернуты спиной к дороге, разделяя два мира – тот, что едет, и тот, который стоит. Стоит три часа. Так повезло маминой коллеге. Стоит семь часов. Как стояла мама моей подруги. Двадцать часов стоит, как писали в блогах. Или уже двое суток стоит, как сказали по телевизору.

А про стоящих в оцепенении ясно все. Тысячи женщин, оцепленных сотнями мужчин, хотят достучаться. И ломятся в открытые ворота. Отворено до 27 ноября, а дальше опять женщинам вход запрещен

К набережной я спускалась медленно – перекресток в ручном режиме, брожения на проезжей части. Надо осторожно. Открыла окно, чтобы услышать, что говорят люди, идущие от храма, пьяные от ощущения исключительности момента и своей счастливой безнаказанности. У меня было что им сказать в ответ. Но ничего особенного я не расслышала. Мы просто смотрели друг на друга: я на них – с испугом и настороженностью автомобилиста, они на меня – с чувством пешеходного превосходства. Они-то шли уже после, а я только приехала на очередь посмотреть. Конечно, посмотреть. Они были правы.

Свернув на набережную и проезжая вдоль очереди, я уже беззастенчиво разглядывала кучки, клетки, капюшоны – но стоящие ни на кого не смотрели, а то и вовсе сидели в автобусах, повернувшись спиной к миру, который едет. Но некоторые еще не совсем оцепеневшие от холода и муки женщины тоже смотрели в окно. Не знаю, видели ли они кого-то. Когда сидишь в автобусе, где горит свет, за окном ведь темнота. Они были не просто замерзшие. Они были замершие. Как будто они по ту сторону света. Замри-умри-воскресни. Наверное, поэтому такими избыточно-живыми показались мне возвращавшиеся. Про них уже опять ничего непонятно.

А про стоящих в оцепенении ясно все. Тысячи женщин, оцепленных сотнями мужчин, хотят достучаться. И ломятся в открытые ворота. Отворено до 27 ноября, а дальше опять женщинам вход запрещен. Стоило бы попросить у мужчин того, чего они просят у Богородицы, но разве скажешь об этом, а если скажешь, то разве допросишься, достучишься? Они же тебя в железную клетку, и стоять всю жизнь на морозе, в ожидании, в капюшоне, надвинутом на глаза – от холода и стыда. Поэтому только к женщине, только к своей, к заступнице.

А хорошо было бы летом. Река, теплоходы, каша, солдатики, девушки в коротких юбках. Он бы влюбился, она бы зачала. Но в России чудо – это только перед смертью, перед первым снегом.

Большое женское русское горе стоит в этой очереди. Созданной бестолковостью и страхом мужчин. От страха и отчаяния бывают такие очереди, а дети должны получаться от любви. Любови нет, вот и очередь до Воробьевых гор. Горя до Афонских гор.

Поплакала я свое в машине и дальше поехала. Решила не стоять.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое