Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Александр Терехов: русская литература была, да вся вышла

Александр Терехов: русская литература была, да вся вышла

Тэги:

 Фото: Алексей Шлычков, телеканал «Культура»

ЖУРФАК (ВСЕ МЫ ВЫШЛИ ИЗ ШИНЕЛИ ЗАСУРСКОГО)

Беседа наша началась несколько необычно. Я заметил, что не задаю вопросы, а отвечаю на них. Ну ладно, для начала сгодится, разогреемся – и вперед, подумал я. Разогрев, однако, затянулся. На 91-й (!) минуте разговора я бесцеремонно отклонил очередной вопрос бывшего журналиста Терехова (главным образом потому, что рассказал про себя все, что знал, и стало скучно) и начал задавать вопросы ему; в конце концов, из нас двоих это он писатель земли русской, носитель духовности (в хорошем смысле слова) и вещатель истины.

Вопрос его, на котором я переломил ход беседы, был такой:

– Ты москвич? – это он меня спросил.

Хуич, – ответил я. – Ты разве не слышишь, как я говорю?

– А как? Нормально вроде.

А фрикативное Г ты не отслеживаешь? Оно такое же, как у тебя. И поэтому я тебя даже не спрашиваю, москвич ли ты.

– Ну фрикативное мы же когда надо включаем, а можем и не включать.

Я всегда включаю. Или, наоборот, никогда не выключаю. Но согласен, что оно и есть норма. Видишь, твои предки из Тульской губернии и из Белгородской, ты там живал, потому у тебя Г фрикативное. Отъезжаешь от Москвы двести кэмэ – и сразу фрикативное. Но почему-то это не признается нормой языка, за нее взят московский диалект, при том что во всем мире над столичными диалектами смеются! Однако ближе к телу. Ты вот у меня взял интервью (текст которого мы тут не приводим по понятным причинам). Что ж, понимаю, ты сам бывший журналист, который бросил наш цех, погнался за славой и поклонницами. Да ты словно и не писатель! Ты меня просто допрашиваешь. Сам же говорил, что журналистика не профессия, а говно, что-то в таком роде. Не помню дословно. Поправь меня, если считаешь нужным.

– Да нет, я сказал, что журналистика – это письмо на туалетной бумаге, а вообще лучшая профессия для гражданина СССР, но она, как большой спорт – важно вовремя закончить. Я, как дальновидный, крупный педагог, с пяти лет повторял своей старшей дочери: «Ася, если захочешь увидеть седого отца законченно несчастным человеком, закури, употребляй в речи слово “волнительно” или еще хуже – реши стать журналистом». И вот результат: «Папа, а не поступить ли мне на журфак?» Единственная надежда, что походит по редакциям, поглядит на таких монстров, как ты, и передумает!

Немудрено, что твоя дочь захотела продолжить династию: ты вон какой знаменитый. Прославился еще как журналист. У тебя у самого-то какое образование?

– Военная специальность – радист. А так никакого.

А диплом?

– Журфака МГУ.

Сильно он тебе помог?

– Ну как, я в ДАСе жил, комнату снимать не надо, пять лет временной прописки, стипендию получал, а со второго курса ходил только на физкультуру, да и то нерегулярно, приходилось закрывать прогулы сдачей крови. А на экзаменах списывал со шпаргалок отличниц. Как и все.

А иностранный?

– По-английски я знаю только одну фразу: «I was ill». Фраза универсальная, позволяющая объяснить, почему я ничего не знаю, почему не ходил на занятия, почему унылый вид. Вот у тебя сколько «троек» в дипломе?

Одна, по русскому. Но мне простительно, я, в отличие от тебя, не носитель языка. Я в лучшем случае носитель южнорусского диалекта.

– А у меня «тройки» по политэкономии и логике. И «Основы советской экономики» – вот что я тоже провалил.

Я всегда ей говорил, что, когда разведемся, у нас будет все, как в водевиле: ты быстро выйдешь замуж, я быстро женюсь; у тебя родится ребенок, и у меня родится ребенок. В целом так и получилось

Еще одна причина, по которой твоя дочка рвется в журналистику, все-таки ее дед, он же твой первый тесть – знаменитый Валерий Аграновский, великий журналист. (Грех было бы ей не использовать такой козырь.) Расскажи, кстати, как ты с ним породнился. Будучи еще студентом журфака.

– Это простая история, которая сейчас уже не кажется мне романтической. Когда мне было пятнадцать лет, мой наставник из газеты «Московский железнодорожник» вручил мне на трое суток бережно обернутую книгу «Ради единого слова». Написал ее Валерий Аграновский.

Хорошая книга. Мощный учебник.

– Книга так меня тронула и образумила, что я аккуратно переписал из нее основные мысли в школьную тетрадь в шестнадцать листов. На журфаке я познакомился со знаменитым преподавателем Владимиром Шахиджаняном (он же Шах), который взял меня в свою студию и начал бешено продвигать, как продвигал всех, кто казался ему достойным его заботы. Однажды он говорит: «Хотите, я познакомлю вас с Аграновским?» А я и не знал, что Валерий Абрамович жив.

А почему он с тобой носился?

– Из каждого курса Шах выбирал любимца и приписывал ему невероятные таланты. Да еще сын у него тогда был в армии, а тут я, трудолюбивый, заикающийся косоглазый провинциал – как бы такое произошло замещение. Шаху я обязан очень многим. Первой публикацией, первыми книжками. Надо было достать букет цветов девушке, сдать литературу, не читая «Анну Каренину», получить освобождение на полгода от учебы, получить отдельную комнату в общаге – все Шах.

Ты написал об этом в повести «Бабаев».

– Да. Шах мне сделал щедрый подарок: «А пойдем с Аграновскими в цирк!» То есть еще жена и дочь. После цирка заехали к Аграновским домой на чай, вышли из гостей на мартовский мороз, Шах вдруг говорит: «А дочери вы понравились…» Я подумал: «Вот такой трогательный сюжет… Я встречаюсь со своим кумиром, а у него красивая дочь… И полыхает меж нами любовь». Шах добавил: «Она, кстати, через месяц замуж выходит за одного малого». Я сразу свой сюжет и погасил, но малому повезло, женился я. Через года полтора Шах стоял в ЗАГСе свидетелем и, подняв первый тост, сказал: «Вообще-то все свадьбы, где я присутствовал, кончались разводами…»

Вот и вы не сошлись характерами.

– Так обычно пишут. В заявлениях. Я спросил: «А что писать-то?» – «Напишите “психологическая несовместимость”». Я всегда ей говорил, что, когда разведемся, у нас будет все, как в водевиле: ты быстро выйдешь замуж, я быстро женюсь; тебя родится ребенок, и у меня родится ребенок. В целом так и получилось.

Еще можно было ее убить, например, но это все же некорректно. Хотя ты бы сидел в тюрьме и писал книги, как О’Генри.

– Не дай бог. Там-то тюрьмы не то, что у нас…

Обычно люди захлебываются в ванной, когда засыпают, читая мою книгу. Говорят, в «Одноклассниках» есть группа «Те, кто прочитал “Каменный мост”». Лучше бы назвали «Те, кто начинал читать…»

Когда ты писал «Каменный мост», про «волчат», это ты писал с натуры в некотором роде? Зная, конечно, не сталинскую золотую молодежь, но позднюю советскую? Это же твоя первая жена и ее друзья.

– Да нет, конечно. Аграновские жили самой обычной жизнью средней советской семьи. Валерий Абрамович тяжело болел. Последние лет пятнадцать он жил только благодаря самоотверженности и упорной заботе о нем его жены. Я никакого представления не имею о золотой молодежи – ни о советской, ни о постсоветской. Я всегда жил простой пролетарской жизнью и попал в историю с «Каменным мостом» совершенно случайно. Без личного отношения. Мне самому было странно, что больше десяти лет моей жизни поглотила история, в которой участвовало множество людей, но ни в одном я не видел «родственника». Не я выбрал ту историю, а история – меня. Почему – я так понять и не смог.

Твой учитель Шах еще же сексуальную культуру в массы двигал.

– А также занимался разработкой курсов «Учись говорить публично», «Соло на пишущей машинке», психологией, цирком, театром, съемками кино, собаководством, писал книги, вел ночные радиопередачи и воспитывал журналистских звезд, потом безумно увлекся интернетом. Лекции по основам сексуальной жизни его прославили среди студентов и солдат Советской Армии.

Так ты в этом деле должен быть подкован.

– Я в «технику и тактику» особо не вникал, но однажды спросил многолетнюю машинистку Шаха, перепечатавшую на электрической пишущей машинке миллиона четыре страниц переведенных со всех языков пособий «про это»: «Ну как?» Она вяло и устало ответила: «Да ничего нового».

А потом вы с Шахом расстались. Почему?

– Да как бы я вырос, у него появились другие ученики.

Значит, журфак; ты работал, на занятия не ходил.

– Трагическую роль в моем образовании сыграла статья Нади Ажгихиной в «Комсомолке». Она там напечатала коротко прогремевший подвал «Посвящение в дилетанты», где раздолбала журфак. Она написала, что те, кто на учебу не ходит, висит все пять лет на грани отчисления, но пишет и печатается, в итоге получают прописку, квартиру, место в штате – и прекрасно живут. А те, кто учится за красный диплом, потом уезжают в районную газету города Алексина и пропадают из журналистики вообще. И поэтому, когда я приехал в МГУ, я уже знал, что это мне четко не надо. Когда я встретил живьем Ажгихину, я сказал ей: «Надежда Ильинична, все из-за вас!» После третьего курса у меня было тяжелое раздумье – идти в «Молодой коммунист» или в «Огонек». Тогда это были примерно сопоставимые вещи, какие-то перспективы были. Это был 1989-й – еще не ясно было, как будет, куда все повернет. В «Огоньке» мне предложили на двадцать рублей больше, и я стал младшим литсотрудником (на полставки) отдела морали и писем, который тогда возглавлял Юмашев.

Я обыватель. Болельщик футбольного клуба «Локомотив», владелец дома в городе Валуйки напротив ликеро-водочного завода. Фанат напитка «Дюшес» в стеклянных бутылках. Владелец скромной коллекции советских оловянных солдатиков. Бывший журналист. Человек, который иногда пишет книги, которые никто не читает. Все, чего бы мне хотелось, у меня есть

А главный был тогда Коротич?

– Да. А потом Гущин.

 

АРМИЯ (ШКОЛА ЖИЗНИ)

У тебя был такой плюс, что тебя не могли выгнать за прогулы и отправить в армию.

– Потому что в армии я уже служил.

А ты чего пошел в армию? Почему не косил?

– Я из простой провинциальной семьи. У моих родителей не было возможности меня откупить, и даже мысли такой не было – как-то от армии увильнуть: все служат. А жаль. На два года… Служил я в Люберцах и в «Матросской Тишине». Там штаб военно-транспортной авиации, я был связист. И рядом еще тюрьма есть, к которой мы отношения не имели. И известная больница. И еще медучилище, которое наш взвод очень интересовало, как и текстильный институт или, там, текстильная фабрика, – солдаты, простые, демократичные люди. Ты-то интеллигент!

Интеллигент я очень условный, но ты угадал: я ездил на отдых не в медучилище, а в элитный женский вуз – в Институт культуры, на Левобережную. А ты, значит, связист – типа, за связь без брака. Если я и интеллигент, то уж всяко в пределах разумного. Живя в шахтерском поселке в степи, я не очень набрался хороших манер. Мне очень тяжело разговаривать с людьми на «вы», по имени-отчеству – сразу пропадает живая нить, выходит чисто формальная беседа, хочется ее быстрей закончить. Когда с человеком нельзя поговорить по душам, на хер нельзя его послать – то какой смысл с ним общаться?

 

ВЕЛИЧИЕ. ПОКОЛЕНИЯ

Разошлись вы, значит, с дочкой Аграновского. Но детьми ты занимаешься – и от первого брака, и от второго. Вон с сыном ездишь по заграницам – на матчи нашей футбольной сборной. Это круто.

– Сыну сейчас двенадцать. А когда ему было восемь, он ко мне подошел и говорит: «Папа, а зачем ты пишешь? Ты же непопулярен».

И что ты ответил?

– А что можно на это ответить? Это страшный вопрос для любого, кто сейчас продолжает писать книги на русском языке. На Лондонской книжной ярмарке он первый раз задумался о моем величии. Прилетели, тащим тридцать пять килограмм книг. Нас встречает роскошный старенький «мерседес», и водитель-индус стоит с табличкой: «Александры Тереховы», нас же двое, и мы оба Александры. Сын посмотрел, как ярмарка проходит, сфотографировался с директором «Ясной Поляны», купил себе выдающиеся белые кеды и косметический набор тогдашней подружке, потом мы отправились в Ливерпуль на встречу с шестью студентами, изображавшими моих читателей моего «Крысобоя», вышедшего на английском. Я бегло осмотрел студентов, внимательно взглянул на двухметровую переводчицу и только затянул свою речь, как сын очень больно, но незаметно ударил меня кулаком под ребра: «Поконкретней говори, что ты как-то вокруг да около!» То есть он понял, что в моих книгах что-то есть, практическая польза для него, походил вокруг меня на турецком курорте и велел: «Давай, пиши что-нибудь еще!» Я просто взвился: напиши что-нибудь еще! Как же! Я, между прочим, медленно пишу, может быть, еще десять лет следующий роман писать буду! Сын что-то прикинул, помрачнел и деловито спросил: «А за три года сможешь?» – «За три? Да вот если сидеть безвылазно, как тюрьме, и писать, писать, писать – вот тогда можно за три!» Сын довольно жестко спросил: «Ты сегодня работал?» – «Какое работал! Мы ж с тобой сегодня в футбол пошли играть после аквапарка!» – «Ты мог бы и не играть в футбол. Садись и пиши!»

Так и Довлатова дочка спрашивала, писатель он или нет. Довлатов гордо ответил, что писатель. Тогда она его спросила: «А почему б тебе тогда не написать хорошую книжку, чтоб появились деньги и мы наконец зажили как люди?» Грустно…

 

«КАМЕННЫЙ МОСТ»

А вот эта тема, что невозможно установить милицейские факты даже по смерти Сталина, по событию, которое было в центре внимания всего мира, именно об этом «Каменный мост»? Где невозможно разобраться, кто же пристрелил голубков?

– Понимаешь, это о том, что если очень долго-долго-долго пристально смотреть на красную кирпичную стену, то кирпичи начинают шевелиться. Вот примерно об этом.

Ну что, у тебя теперь и слава, и тиражи – чего еще надо писателю?

– Я не обольщаюсь относительно нормальными продажами, и то с необходимыми оговорками: нормальными для книг такого рода. Понимаю, большинство из тех тридцати тысяч человек, что купили 832-страничный том, процентов девяносто его отложили в сторону навсегда, справедливо зевнув. Книжку покупали из-за текста на обложке: сын сталинского наркома из ревности убил, бывший фээсбэшник, трагическая история любви… Думаю, что реально мою книгу внимательно прочитали три человека – жена, редактор Галина Павловна Беляева из Тулы и тот несчастный Г. Смирнов, которому выпало тридцать два часа наговаривать «Каменный мост» для аудиокниги. Не хотел бы я с ним встретиться.

Я не читаю популярные книги потому, что через десять лет от них мало что остается; осталось мало жизни, не хочется ее тратить на раскрученные продукты. Лучшими из юридически живых я считаю Валентина Распутина и Василия Белова. Из реально живых – Владимира Маканина и Бориса Екимова

А Лена Шубина? Твой редактор из АСТ? Она хвалила.

– Это судьба хорошего редактора: утирать слезы и сопли и приговаривать: «Ничего, ничего, да все у тебя получится, пиши еще, ты сможешь!» И выслушивать ежедневные жалобы: меня недооценивают! меня не понимают!

Я вот «Каменный мост» прочитал.

– Большое тебе спасибо. Или хочешь, чтобы я тебе вернул деньги?

Я читал до четырех утра – ну, как «Трех мушкетеров» приблизительно.

– Это редкий случай. Обычно люди захлебываются в ванной, когда засыпают, читая мою книгу. Говорят, в «Одноклассниках» есть группа «Те, кто прочитал “Каменный мост”». Лучше бы назвали «Те, кто начинал читать…».

В ней есть какая-то магия. Видны слабые места – но кому это интересно, если оторваться трудно. Главное в книге – это прочесть ее не методом быстрого чтения, а по-настоящему. Это – самое драгоценное. А как это сделано, я не понимаю. И вот еще они в лифте ездят из теперешней Москвы в Мексику сороковых годов – это ты дал уклон в фантастику, чтобы расширить аудиторию? Фантастика ведь сейчас в моде…

– Мне трудно представить, что думает и что учитывает автор, имеющий аудиторию; возможно, дойдя до какой-то развилки, он поворачивает на ту дорогу, которая поближе к читателям, тем, кто его кормит. В моем случае, когда сколько-нибудь значимой аудитории нет, направление движения выбираешь просто: туда, где тебя ждет наибольшее сопротивление, туда, где ты еще не был… Это дает ощущение подлинности собственного существования и избавляет от раздумий: как? для кого? почему?

 

ТЕМА ЕБЛИ РАСКРЫТА

Еще мне понравилась твоя авторская честность. Такое редко бывает. Ты явно подставляешься, но пишешь всё как есть. Как говорится, тема ебли раскрыта. Мне понравилось, что ты сам удивляешься: как же так, очень хочется ебаться, а бабы – противные, отвращение к ним. Удивительно! Дальше, по логике, должна идти мысль: может, ебать не этих мерзких тварей мокрощелок, а кого-то другого? Может, козу или, там, красавца какого? Это подкупает, когда человек пишет, что чувствует. Не ловил ты себя на этом? Или я тебе задаю слишком интимные вопросы? Если не слишком, тогда скажи: бабы тебе правда отвратительны?

– Все, что ты говоришь, имеет отношение к одному герою «Каменного моста», человеку определенного возраста и состояния души. Но там есть и другие герои. И вымышленные, и реальные. Кто на самом деле убил Нину Уманскую и как строятся взаимоотношения героя, условно называемого главным в «Каменном мосте», с женщинами – это предпоследнее и последнее по важности для меня в этой книге.

Ну с возрастом это все и правда надоедает.

– Да? Или совесть мучит перед женой?

Ты так думаешь? Вот Быков, например, в интервью сказал, что ему необходимо ебаться с подружками, и жена это понимает. Поэт есть поэт, куда ему без этого.

– Возможно, у прозаиков холоднее темперамент. Не знаю, честно говоря, мало думаю про это, хватает других забот, трое детей…

За «Мост» дали вторую премию «Большой книги» – полтора миллиона рублей. Я как раз строил дом, и премия без следа испарилась в районе крыши: стропила, черепица, камень типа «соломка» на трубах…

Да я сам примерный семьянин! Кому ты рассказываешь! «Плевок в сырую дыру» – это ты так специально нагонял жуть насчет лирического героя? Описывая такими терминами любовную сцену?

– Я, честно говоря, не читал, чтобы описания близости героя «Каменного моста» с его спутницами жизни кому-то показались неточными или нереалистичными… В этой книге пусть все будет таким. В следующей – все по-другому.

Значит, отвращения к бабам у тебя точно нет?

– Нету. Одни из моих любимых поэтических строчек: «Гонит на запад тучи непостоянное лето, // Последние тучные нивы, плывущие через тьму. // Милые, дорогие, не вечно же лезть в поэты, // Когда ты с хорошей девчонкой, поэзия ни к чему». Андрей Сергеев написал.

Ты меня просто успокоил. А то я уж стал подумывать – а не латентный ли ты…

 

СМЕРТЬ ЛИТЕРАТУРЫ

Скажи, а ты понимаешь, что русская культура глубоко провинциальна?

– Про культуру не знаю. Но русская литература, имевшая всемирное значение, закончилась со смертью Солженицына.

Как закончилась? А ты кто такой тогда? Тень отца Гамлета?

– Я обыватель. Болельщик футбольного клуба «Локомотив», владелец дома в городе Валуйки напротив ликеро-водочного завода. Фанат напитка «Дюшес» в стеклянных бутылках. Владелец скромной коллекции советских оловянных солдатиков. Бывший журналист. Человек, который иногда пишет книги, которые никто не читает. Все, чего бы мне хотелось, у меня есть.

С культурой, и литературой в частности, случилось ужасное. Сначала писатель был небожителем, потом ему сказали: «Пиши, что хочешь», а дальше бумага, в смысле тексты на бумаге, стала никому не нужна. Каждый сам себе режиссер и сам себе писатель. Что это такое? Как это описать? Профессия закончилась, и теперь каждый пишет в свободное время, а остальным на все плевать? Или что?

– Мне кажется, литературу – уже не русскую, а российскую, или по-другому как-то, литературу Российской Федерации, например, – ждет хорошее, ясное будущее, точно такое же, как литературу Нигерии, Исландии или Польши. Продвинутые будут писать так же, как пишут в англоязычном мире – потому что показателем успеха будет именно успех «там», а вершиной – экранизация «там», поэтому проще сразу писать по-английски. Раз в двадцать лет кто-то один будет выстреливать с русской экзотикой. Непродвинутые будут встречаться с библиотекаршами и старшеклассниками родных городов и писать книги о разумных и рачительных губернаторах. Один замечательный и несчастный в конце жизни американец сказал: великие книги пишутся, оглядываясь на великую страну. В стране, которая поставила себе целью через двадцать лет исключительно благоприятного развития догнать Португалию, великих книг не будет.

И старушка уж очень вредная, не отступится. Я когда спускался за ней в подвал – в нем когда-то хлеб пекли – сразу почему-то «Преступление и наказание» вспомнил

А жить писателю на что?

– Литература именно как литература, а не как любой текст не в рифму, никогда не была устойчивым источником дохода, в лотерею деньги можно выиграть с большей вероятностью. Писание книг – это отличное занятие для богатых наследников или людей, живущих собственным огородом.

Ты как-то сказал, что русских писателей не читаешь.

– Я не читаю популярные книги потому, что через десять лет от них мало что остается; осталось мало жизни, не хочется ее тратить на раскрученные продукты. Лучшими из юридически живых я считаю Валентина Распутина и Василия Белова. Из реально живых – Владимира Маканина и Бориса Екимова.

А ты как читаешь? Для удовольствия, как простой читатель? Или чтобы корыстно спиздить какую-то идею?

– Нет, просто такая жизненная потребность.

 

РАБОТА НАД ЯЗЫКОМ. РАЗДАВАЯ ПРЕМИИ

Среди литературных критиков ты известен своей борьбой против штампов. А самый ненавидимый тобой штамп – это «первая брачная ночь». Кстати, ты сам чем занимался в первую брачную ночь?

– Мы с женой переезжали. Я тогда снял девятиметровую комнату в коммуналке у армянина Левона. Который очень хотел сына. И потому у него было шесть дочерей. От отчаяния и чтобы заработать на квартиру он уехал в Африку, сторожем в посольство, а мне сдал комнату. И вот мы в эту квартиру на первом этаже в доме на улице Молодогвардейская с женой перевозили вещи. Вот чем я занимался в первую брачную ночь!

То есть ты не стал следовать штампам. Очень грамотно!

– Сейчас я как член жюри премии «Дебют» в номинации «Роман» прочел огромное количество романов писателей, которым меньше двадцати пяти. Большинство романов начинается и заканчивается тем, что герой блюет над унитазом. Также обязательно присутствуют цистерны кофе, декалитры пива, проститутки, наркотики, пистолеты и загадочные световые явления. Также существительное «прицеп» и глагол «присунуть».

Ну «присунуть» – это реально новое слово. Раньше было пиво с прицепом, когда полстакана водки к нему добавлялось. А сейчас это что?

– Я так понял, что это задняя часть женской фигуры между ногами и спиной.

Хорошо, тебе не нравится слово «присунуть». А как сказать – отъебал, покрыл? Занялся любовью? Как бы ты это назвал?

– Откуда мне знать, мне такой глагол точно никогда не потребуется. Мне кажется, русские книги очень целомудренны…

Русские люди, собранные воедино и предоставленные сами себе, составляют хищный, ленивый, жестокий и безмозглый организм

А как же «Царь Никита…» и, к примеру, «…его сорок дочерей»?

– Это не относится к классической русской литературе.

Как? Ведь Пушкин написал!

– Ну и что.

Мне приятно, что я слышу это от человека, который не раз описывал еблю в весьма жестких терминах. Тот же «плевок в сырую дыру». Но это тем не менее воображение увело тебя далеко от целомудрия и от духовности. Мне это приятно потому, что я тут вижу некое противоречие, а писатель, если он не противоречив, то он не интересен. Когда он цельный и последовательный, то думаешь: может, вам, товарищ, пойти лучше в бухгалтерию работать?

– Или в «Газпром».

 

ДЕНЬГИ. ДОМ

Вот у нас все писатели работают – в свободное от писательства время. От Кабакова и Гениса до Быкова и Иличевского. А ты один решил не работать и чисто писать. Ну как это так? Это самое, может, интересное с бытовой точки зрения.

– О, это главный сейчас вопрос: на что он живет? Но это вечный вопрос: литераторы всегда или искали хорошее место «в присутствии», или образованного мецената, а еще лучше – меценатшу, испрашивали стипендии или помирали в богадельне. Это нормальная ситуация. Если брать мой конкретный случай, то я лет восемь занимался микроскопическим издательским бизнесом: выпускал районные газеты, и очень рад, что все это закончилось, потому что иначе не смог бы дописать «Каменный мост». Попытки писать по субботам и воскресеньям, учитывая троих детей, развод и борьбу в суде за возможность общения со старшими детьми, ничем бы не кончились. Сейчас я завершил еще одну книгу и где-нибудь обязательно буду работать. Моя мама мечтала, чтоб я был экскурсоводом. Представляю себя с университетским ромбиком – а что это вообще такое?! – и с указкой на первом сиденье автобуса с одинокими женщинами. Я их вожу по заповеднику, показываю указкой туда-сюда… Хорошая погода. Поют птицы. Пахнет пирожками со сливой… Одна из слушательниц вздыхает: «Какой вы… Какие же у вас грустные глаза!»

Как Довлатов. Который экскурсии водил. Я Парфенова подкалывал по поводу его передач, что он экскурсовод: посмотрите налево, посмотрите направо. Короче, ты накопил денег… Премию получил.

– За «Мост» дали вторую премию «Большой книги» – полтора миллиона рублей. Я как раз строил дом, и премия без следа испарилась в районе крыши: стропила, черепица, камень типа «соломка» на трубах…

Из чего у тебя дом?

– Из пеноблоков. Внизу облицован штукатуркой «Короед», а второй этаж – сайдингом американским, из Москвы вез. Ясное дело, что заказывал цвет «дуб» – привезли «орех». Это в Белгородской области. Из лирических соображений я его построил. Там жила бабушка. Там я работал год, после школы, в районной газете. Оттуда я пошел в армию. Валуйки называется.

Валуйки – это ж узловая станция.

– Местные патриоты говорят – крупнейшая в Европе.

Ее будут бомбить в первую очередь.

– Немцы станцию и бомбили все время… Бабушка с детьми еле уцелела. У станции стоял дом, что построил дед, на повороте с улицы имени Ворошилова на маслозавод. Столбы и между столбов – глина. У деда денег даже на дверь не хватило, занавесились тряпкой. Я надел фуфайку и пошел из этого дома в армию, посмотрев на прощание в столетнее зеркало, которое висело у бабушки на стене. И дом без меня завалился. И бабушка умерла. И у меня появилась идея – вернуться; зеркало-то осталось. А мать моя тоже жила этой идеей, и она хотела вернуться. А тут у нее шунтирование, повезли в реанимацию, крестик не может найти. Настроение плохое. Я и начал: сделаем операцию, купим землю, построю дом тебе… Чтобы показать ей что-то впереди. Операция прошла нормально, все зажило, кончилась зима, мама говорит: «Ну а дом? Ты передумал?» – «Какой дом?!» А я уже как-то… Земля там дорогая, да и строить некому. По деньгам дешевле в Черногории. А потом говорю я как-то с одной суровой женщиной: так и так, была такая мечта. Женщина говорит: «Я тоже хотела маме дом построить, да не успела». И вытерла слезу. Я себе сразу четко это представил: всю, вот всю свою оставшуюся жизнь, когда я буду вспоминать, что не построил матери дом, у меня будут на глазах выступать слезы. И подумал: да зачем мне это надо?!! Построю, чтобы никаких слез! И тогда я купил участок земли с елкой и с грецким орехом напротив «ликерки». За год построил дом. Привез родителей. Посадил двадцать деревьев, сорок кустов. И в гостиной повешу старое зеркало.

Я белые дома защищать не ходил, не пытался закрыть собой Гайдара, отдавал какое-то время свой голос на выборах против большинства – а потом и это надоело

История красивая, сентиментальная…

– Все из корысти. Думал, будут писать: крупнейший валуйский писатель, белгородский самоцвет. Мемориальная доска, запятнанная голубями. Двоюродная сестра водит экскурсии: «Саша в детстве очень любил яблоки и однажды отправился без спросу в пещерный монастырь…» Но только построился, нашлась старушка, дочь выдающегося краеведа, которая утверждает, что в ее доме – через две улицы! – жил Твардовский и даже написал первые главы «Василия Теркина» у нее в подвале. И она ведет по этому поводу переписку со всем миром! Да, есть у Твардовского две строчки: «Грязь по колено, водки ни струйки, вот что такое город Валуйки». Но про Теркина вопрос спорный. Сходил я в этот подвал – никаких следов! Но – очень обидно. И старушка уж очень вредная, не отступится. Я когда спускался за ней в подвал – в нем когда-то хлеб пекли – сразу почему-то «Преступление и наказание» вспомнил.

 

ПОЛИТИКА

Александр! А вот когда у тебя персонаж говорил: «У меня нет политических убеждений…» Постой, или это ты сам говорил?

– Говорил в каком-то интервью.

Что, правда нет у тебя убеждений? И не было?

– До армии, несмотря на некоторые страдания от формализма и сонного покоя, я имел ясную жизненную программу: вступить в КПСС, утешать свою смертность тем, что доживу до столетия Великой Октябрьской революции, а то и до коммунизма, кто знает, стать футбольным обозревателем в тульской или в воронежской газете. А в армии я молниеносно стал нормальным человеком, который ужасно радуется, если ему дежурный по кухне не забыл принести горбушку черного хлеба. И выяснилось, что русские люди, собранные воедино и предоставленные сами себе, составляют хищный, ленивый, жестокий и безмозглый организм, и я в этом организме ничем не выделяюсь. Что-то изменилось. Поэтому после армии я белые дома защищать не ходил, не пытался закрыть собой Гайдара, отдавал какое-то время свой голос на выборах против большинства – а потом и это надоело. Я сейчас тебе все расскажу про политику. Я родился в Новомосковске – центре химической промышленности, двести километров от Москвы. В нашем доме не было днем воды. Вообще. В час отключали, в шесть включали. Прошли годы застоя. Началась перестройка. Первый мэр-демократ наворочал дел и уехал в Москву ворочать дальше в более крупных размерах, а воды нет, стало еще хуже. В двенадцать уже отключают, а включают после шести. И таким напором, что газовая горелка не зажигается, чтобы воду согреть для ванны. Напора для душа не бывает никогда. Пришел губернатор Стародубцев – его колхоз как раз под Новомосковском – ну, думаю, наконец-то. А воды все равно нету. Теперь еще и на ночь начали отключать. Да еще авария за аварией. Раз в новогоднюю ночь собирали снег и на плите в ведрах растапливали. Сняли Стародубцева, пришел технократ, мэра Новомосковска, крепкого хозяйственника, арестовали за вымогательство квартир, компания «Проктер энд Гэмбл» сделала в Новомосковске свою штаб-квартиру, немцы из «Кнауфа» обосновались на гипсовом комбинате, укрепилась властная вертикаль, а воды все равно нет, а теперь и отопление умирает, в квартирах плюс четырнадцать, старики одеваются, как полярники. И у меня есть подозрение, что и модернизация, и «Сколково», и президентский «Твиттер», и посадки космолетов на Красной площади ничего не изменят. Воды не будет. В туалетах будут стоять ведра. Можно не ходить и не голосовать. В каком направлении пилить бюджет – решат без нас, мы им только мешаем.

Еще тебе пример: почти двадцать лет назад после публикации моих «Мемуаров срочной службы» ко мне на книжной ярмарке подошла женщина: «Так я переживала, читая вашу книгу, сын в армию пойдет – как же там ему придется…» Я спросил: «А сколько сыну?» – «Семь!» Я так смеялся. Семь лет! А у нас перестройка, весеннее обновление, гласность, неужели вы думаете, что все и останется так, как есть? Ее сын вырос, отслужил, из части с травмой черепа уехал в психиатрическую клинику, и я вот сейчас, сегодня знаю, что не пожалею сил и денег, чтобы при любой всеобщей воинской обязанности мой сын не попал в армию. Я внимательно читал, что говорил президент на заседании по военной реформе. Заключительной фразы «Мой сын вырастет и пойдет служить», которая должна была все завершать, в его речи почему-то не было. И я его прекрасно понимаю. И губернаторов, и депутатов Госдумы. И всех здоровых людей. Поэтому политические убеждения в России, как и всегда, одни: спрятаться и выжить. А у тебя есть убеждения? Ты что, левый либерал?

Он застал меня врасплох, но я, как мог, рассказал. И потом добавил:

– Вот у Чехова не было политических убеждений, на что нам указывает коллега Быков. А Пушкин? «Что мне не дали боги счастливой участи оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать». Помнишь? Это же великие слова.

После мы долго молчали.

 

ИДЕАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Скажи, Саша, а почему ты не пьешь? Вот мы сидим в кабаке, ужинаем, я уже чего-то выпил, а ты – нет. В чем дело? Подшился, в завязке, на просушке? На таблетках? Лечишься, может, от чего?

– Я вообще не пью.

Будучи русским писателем? Не пьешь? Ну-ка, ну-ка… С этого места подробней.

– Я в детстве собирался стать либо Лениным, либо Пушкиным. Поэтому…

Пушкин ладно, это стихи, а Ленин – это как? Это что?

– Пушкин – это бессмертная слава, а Ленин – это социальное переустройство всего мира, на условиях бессмертия. И так, и этак надо быть идеальным человеком – не пить, не курить, не ругаться матом. Особенно трудно было в армии. Там человек, который не ругается матом и не пьет – дебил, он двух слов связать не может, с ним не о чем поговорить. К тому же если не пьет – значит, будет стучать. Это гарантирует одиночество и непонимание. Лет в пятнадцать я стал задумываться о том, чтоб пойти в уголовный розыск и шпионов ловить. Но мне один человек сказал: «Ты не пьешь, так что не сможешь стать опером! Как ты будешь с людьми общаться?» Я понял, что тут мне дорога перекрыта. К сожалению.

А монастырь? С такими данными…

– Надеюсь, до этого не дойдет. У меня и герои не пьют. Это – выбор мальчика, за который приходится расплачиваться. Всю жизнь. А может, просто самосохранение. Ты знаешь, мои корни по отцу из деревни Тереховка Курской области. Дворов двадцать. Раскулачивание и нищета погнали поколение моего отца в город. Никто не пропал: пахали, добивались, получали ордена. А потом спивались и погибали один за другим. В полном счастии, достатке и без всяких внешних причин.

А, это у тебя, значит, звучит тема нравственного самосовершенствования… Высоко!

 

ИТОГО (ДОКАЗАТЕЛЬСТВО БЫТИЯ БОЖИЯ)

О как! Но и это еще не все. Мы потом еще долго говорили про многое, и в какой-то момент он сказал, по ходу беседы, кстати:

– Вообще возникает ощущение, что Россия существует на свете лишь только для того, чтобы доказать, что Бога нет.

Но он же есть?

– А ты скажи.

Причем тут я. Про тебя разговор.

– Нет, скажи.

Гм… Я хотя и не обязан, но уж ладно, растолкую тебе. Как литературный академик писателю.

Далее был еще час беседы (ну не публиковать же вам тут стенограмму!), в ходе которой я, как мне кажется, убедительно доказал Александру, что Бог таки есть. Никто меня не уполномочивал проповедовать, но уж как-то так получилось. Мне показалось, что он хоть и не верил, но ему хотелось, чтоб кто-то его переубедил. И внезапно этот кто-то попался ему на пути. Вот на такой высокой ноте, с таким могучим накалом, с духовностью (в хорошем смысле слова) и должны идти беседы с русскими писателями!

 

ЛИЧНОЕ ДЕЛО

Александр Терехов родился в 1966 году в Новомосковске, что в Тульской области, закончил факультет журналистики МГУ. Работал в журнале «Огонек» и газете «Совершенно секретно». Автор романов «Зимний день начала новой жизни», «Мемуары срочной службы», «Крысобой», «Бабаев», «Каменный мост» (вторая премия «Большой книги» 2009 года).


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое