Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Ходорковский книгу написал. Русский узник замка Иф & маркиза де Кюстин

Ходорковский книгу написал. Русский узник замка Иф & маркиза де Кюстин

Тэги:

Предисловие Свинаренко

Известная журналистка Наталия Геворкян, наш товарищ, написала книгу. В соавторстве с самим МБХ. Книга уже вышла во Франции. На французском соответственно. Она вышла также в Болгарии, на болгарском. А еще в Нидерландах, Испании и вскоре выйдет в Германии. И вот писатель(ница) приехала в Москву из своего Парижа, чтоб переговорить с русскими издателями. Понятно, о чем.

 

Наталья Геворкян

Предисловие Наталии Геворкян

Я обожаю Свинаренко. Ему не удалось сделать интервью со мной, потому что вообще-то вокруг было полно людей и масса тем для разговора, куда более интересных, чем разговор обо мне. В итоге мы дивно побеседовали в отличной компании обо всем на свете, а потом он прислал мне очень свой текст, в котором я звучу так, будто на непродолжительное время я сама стала Свинаренкой. Ну вы понимаете, как обычно звучит Свинаренко. Но мне, в общем, плевать. Если ему нравится, я готова говорить о поносе и одновременно быть «маркизой де Кюстин». Только пусть он сидит рядом и самовыражается за двоих.

 

Наташа! Теперь ты европейская звезда. Похожая история имела место с Ольгой Романовой. Долгие годы для нас она была частное лицо, репортер, как мы, пьянки-гулянки, хиханьки и хаханьки, дачи с шашлыками, и вдруг – раз! – она общественный деятель и дает нам, бывшим коллегам, интервью, в которых рассказывает о судьбах России. И ты даешь. И в смысле «ну ты даешь», и в смысле даешь интервью. О как!

– Между [репортерской жизнью] и этим «вдруг» было много разного… Вот я думаю: стала бы я еще раз брать интервью у Путина? (Для известной книги, написанной в соавторстве с Колесниковым и Тимаковой. – Прим. ред.) Или он ничего уже не скажет? Как ты думаешь?

Я думаю, не скажет. Он все сказал. Он объяснил нашему брату: «Мне не нравится, что вы меня с утра до ночи обливаете поносом». Ну что ты еще хочешь в дополнение к этому услышать?

– Ха-ха-ха. Бедный Андрюша Колесников! Ему на галерах еще срок или даже два отбывать. Представляешь? У Колесникова это будет четвертая ходка! Без перерыва на премьерство.

Кстати, о галерах. Они же там как-то прикованы были. Гребцы.

– Зачем?

Ну, чтоб не сбежали. А то ведь прыгнул за борт в каком-нибудь порту – и свободен. (Никаких параллелей с нашей жизнью, разумеется.)

– Может, там цепь продернута у них по ногам – как стулья в парижских кафе иногда скрепляют, когда выставляют их на улицу. Скованные одной цепью.

Так вот. Как же они в туалет ходят на галерах?

– Может, все справляли нужду одновременно? Групповое «пописать за борт».

Групповой понос… Может, прям так и срали себе под ноги. Другого способа я не вижу. Ну и время от времени, наверно, поднимали ведрами забортную воду и лили ее на палубу, которая, скорей всего, была с наклоном. Чтоб это все стекало. И на кого-то, может, и лился этот понос… Кто пахал на нижней палубе, к примеру.

– Ты уверен, что на галерах была нижняя палуба?

Почему нет. Она могла же быть и без весел. Хотя в памяти всплыло слово «трирема»; уж не трехпалубная ли это галера? Ща погуглим… Вот: «Триремы получили свое название из-за трех рядов весел, которые, предположительно, располагались одно над другим в шахматном порядке…» Впрочем, справедливости ради надо упомянуть, что «схема размещения гребцов, распределение гребцов по веслам, да и сама классификация древних гребных судов, основанная на количестве весел, остаются спорными». Википедия.

Ходорковский

Тут Наталье кто-то позвонил, потом мне, потом снова ей, и мы отвлеклись. И заговорили о том, что ей, парижской жительнице, дико интересно: о митингах и протестах. На один она даже лично попала – на Пушкинской. И вот она делится впечатлениями как иностранка, типа, она маркиза де Кюстин:

– ОМОН был весь привозной! Это сразу видно. Мы сначала постояли на площади, потом посидели в кафе, потом вышли – и уже уходим. На площади вроде тихо, перешли на другую сторону, вдруг вижу: возле магазина «Армения» идет мальчик с митинга, несет плакат. И менты, мимо которых он проходил, так бесшумно его взяли, и – в автобус. Мы даже рот открыть не успели. Тут же какие-то ребята в форме побежали по Тверской в сторону сквера. И только когда я доехала до дома, включила компьютер и зашла в инет, я поняла, что там происходит… Я была так близко – но не попала…

Тут в беседу встрял Алексей Козлов, он был еще на воле и ужинал с нами: мы совмещали дружескую встречу с принятием пищи, с пьянкой и с интервью, почему нет. У него была пауза между двумя отсидками (чуть не сказал «между первой и второй», но вовремя спохватился. Была же еще одна ходка, незадолго до серьезной посадки: он два или три дня провел в камере, причем его об этом заранее предупредили, в рамках спора, как говорится, «хозяйствующих субъектов», и все вышло по сказанному.)

И вот Алексей, значит, говорит:

– Менты признались, что им про нас сказали: это бунтовщики.

Наталия соглашается:

– Менты правда верят, что людям с белыми ленточками платит Госдеп. И, кстати, не надо добиваться Пушкинской. Пушкинскую сделало славной другое поколение. Пусть будет Болотная! Болотная должна ассоциироваться с теми хорошими лицами, которые там были. Может, эти ребята не очень понимают про политику, но зато они искренние. Бренд «Болотная» должен существовать. А Пушкинская – бренд другого поколения. Там «Московские новости» были. Там в девяностые все происходило у нас под окнами – фактуру можно было собирать, глядя из окна. Я тогда впервые увидела российского мента с палкой… Эти дубинки назывались «демократизаторами». Я украла у мента инструкцию по применению дубинок. Типа, кого можно дубинкой бить, а кого нет. Вот, например, беременных, оказывается, нельзя. Не буду рассказывать, какие потом заголовки предлагали коллеги к заметке о резиновой палке… Переход подземный там же и тот же, про который говорили: у нас вечно переходный период. Помню, когда в редакцию приходил генерал Мыриков – такой огромный, – мы прятали Митю Сидорова, маленького, восемнадцатилетнего. Его почему-то каждый раз пиздили менты. И когда генерал возникал в коридоре, мы на всякий случай Митю прятали.

Не Госдеп ли тебя сюда прислал, аккурат к событиям? Щас ты будешь еще объяснять, что Госдеп не имеет отношения к Франции, ага, так тебе и поверили.

– Госдеп стал каким-то именем нарицательным. Забавно. Я бываю в Москве четыре-шесть раз в году. Знала, что будет митинг, и хотела сходить. Но ехала я все-таки встречаться с издателями. Русскими. А главное, соскучилась по сыну.

Он, кстати, где живет? Чем занимается?

– Он перпендикулярный, как сказала про него одна девушка, имея в виду его отношение к жизни. Очень позитивный и старается это сохранить вопреки всему, что происходит вокруг, включая поганую погоду. Живет в Москве, хотя европеец как раз он, а не я. И по рождению, и по паспорту. Я прилетела бы раньше, но Филипп внезапно, без предупреждения, залетел в Париж. И мы дружно заболели, так что в Москву попали на пару дней позже, чем хотели, мы с ним вместе прилетели. Его интерес политикой ограничивается беспокойством обо мне. Я же, безусловно, хотела посмотреть, как это всё будет крутиться вокруг выборов.

Ходорковский

А как тебе наш Навальный?

– Любопытно. Я не поленилась найти на «Ютубе» все его выступления начиная с первого – на Чистых прудах. Выставила на десктопе и стала подряд слушать. Должна сказать, что за короткое время – существенный прогресс. Он коротко и точно формулирует. Я знаю, что тетки от него без ума, говорят, он очень секси. Что у него аура… На меня он так не действует, не мой тип, наверное. Но что в нем есть? Мне кажется, что Навальный – это идеальное зеркало момента. Зеркало сегодняшнего момента. Он его чувствует, а момент чувствует Навального. Не прошлое и пока не будущее, а – сегодня. Вот это – Навальный.

Очень важно, что он молодой, высокий. В отличие от некоторых.

– Я процитирую одну свою подругу, она сказала про эту ситуацию и про этого человека: «Пришел новый альфа-дог. На смену старому альфа-догу. И Россия невестится». Это Аня Качкаева сказала. А что Россия невестится – это цитата из Бердяева, если не ошибаюсь. Старый альфа-дог России уже не нужен.

Акелла, типа, промахнулся.

– Да. А новому, молодому, она готова отдаться. Она его хочет, и будет хотеть. И опять полюбит взасос, к сожалению. Россия – баба… Она влюбляется в политиков, а к ним надо относиться.

Могу рассказать про тебя смешную историю. Мне один человек с той стороны, из кремлевских и даже хуже, жаловался: как же так, Геворкян всегда была наша, ее папаша чекист, мы ей доверяли как родной, даже книжку доверили писать про Путина (ту самую, с Колесниковым и Тимаковой), а она нас предала и перешла на сторону противника, к вам, к вашим. Я его спросил: «А что ж вы досье на нее не глянули, не почитали старые ее заметки? Она ж чекистов еще в перестройку чехвостила». Он прям взгрустнул; им такое в голову не пришло. Так-то вы, говорю, работаете на страну за наши бабки – спустя рукава, так-то вы фактуру собираете. Ни спиздить, ни покараулить.

– Да, папа служил в разведке. А я тут ни при чем. Вообще детей чекистов нельзя было вербовать. У них там какая-то внутренняя инструкция на этот счет была. Может, и сейчас есть, не знаю. Кажется, и на работу их не рекомендовали брать…

Почему? Казалось бы, скорей наоборот… Трудовая династия… Явки, пароли передавать по наследству. Доверие опять же…

– Да ладно, по наследству… Из папы о его прошлой жизни двух слов нельзя было вытянуть. Когда я работала в «МН», он был уже на пенсии. Когда-то папа был резидентом в Эфиопии. И когда я их достала в Ясеневе очередной раз какой-то своей заметкой, они позвонили – не помню, кто был замглавного редактора тогда… А, Степа Киселев! Звонит кто-то из начальников разведки, кто, видимо, предполагал, что все должны знать, чья я дочка, и говорит: «Как же так, она ведь наш ребенок, это же дочка нашего сотрудника – и вдруг такое пишет! Ну как такое может быть?» Степа приходит ко мне вот с такими глазами… «Наташа, вы не представляете! Они щас такое сказали мне про вас!» – «Что ж они сказали?» – спрашиваю. «Что вы их ребенок!» – «Да кто сказал-то?» – «Из разведки…» Ну понятно. И в этот момент открывается дверь и входит мой папа, а за ним генерал Калугин и Любимов-старший, папа Саши Любимова. Просто совпало, случайно. Отец представляется заму: «Я папа». Любимов: «И я папа». Калугин: «И даже я папа».

А за стеной у меня сидел чекист, как в каждой газете. Мы кропали заметки – то я, то Альбац. И в какой-то момент чекист говорит: «Наташа, а тебе западло мне заранее сказать: возьми бюллетень! Я же не прошу мне показывать заметки, просто предупреди, и все! Даже не говори ничего, просто постучи в стену, я все пойму! Я тогда не буду нести ответственности за твои поганые заметки. А то они меня вызывают, и я там должен за тебя отвечать». Полдома с папой перестали здороваться. Из-за моих заметок. Дом же ведомственный. Помню, была история: меня как-то вызвали к зампреду КГБ… Я взяла интервью у их бывшего, который сбежал, в Лондоне живет…

Ходорковский  Ходорковский

Резун-Суворов?

– Нет, Резун – это другое, это военная разведка. Нет. У Гордиевского. У него тогда вышла книга в Нью-Йорке, и я у него там взяла интервью. Мне его агент гениальные инструкции давал, когда назначал встречу: «Наташа, приедете туда-то и отпустите такси, зайдете в такой-то магазин и выйдете с черного хода, потом возьмете второе такси… Приедете по таком-то адресу и поднимитесь на пятый этаж, а после надо будет спуститься на второй…» Я говорю: «Поняла, и там надо постучать определенным образом и спросить: здесь продается славянский шкаф?» И вот после приезда из Америки меня попросил прийти на Лубянку бывший куратор этого Гордиевского, Виктор Грушко, первый зампред КГБ СССР. После путча 1991-го его, кажется, арестовали. (Кстати, интервью с Гордиевским мы должны были публиковать буквально в дни путча. Даже смеялись, что они все это затеяли, чтобы интервью не вышло.) Я пришла в большой кабинет Глушко, в здание рядом с Щусевским на Лубянке, там начальники сидят. Он посмотрел на меня и сказал: «Все понятно. Непуганая еще…» Ну да… В общем-то так и было. Не успели они нас напугать.

А папа знал, что тебя вызывали?

– Папа один раз дал совет. Меня в очередной раз пригласили по поводу интервью с одним нелегалом, которое мы опубликовали анонимно. Я думаю, на Лубянке на девяносто процентов его вычислили, но на десять – оставались сомнения. И от того, как я себя поведу, зависела жизнь этого человека. Ну я так думала по крайней мере. Я боялась, что они произнесут его фамилию, и я невольно, ну не знаю, дерну бровью. И папа мне говорит: «Ты же в покер играешь? Вот и держи там у них pockerface». Заметка была о том, как использовались средства нелегальной разведки.

И как же?

– Легко – они ж неучтенные.

Действительно… Да-а-а… Вот ты сейчас приехала заниматься своей книгой про Ходорковского. Скажи, кстати, почему Запад так любит тему МБХ? Давай я тебе для затравки прогоню телегу. Ну понятно, это тюрьма, то есть духовность, преступление & наказание & Воскресение, Толстой/ Достоевский. Еще им интересно, что бедный совецкий мальчик, комсомольский вожак внезапно стал миллиардером. Потом сел вроде ни за что – ну чисто узник замка Иф. Это им все понятно: уровень сюжета Дюма. Теперь он должен выйти/не выйти. Или будет мстить – или уйдет в монахи. И к тому ж он еврей, а это сильная специя. Восточная приправа. Им приятно, что еврей – потому что у них тоже есть евреи. Если б Ходор был киргиз, то Западу он был бы менее понятен, у них же киргизов ничтожно мало.

– У меня встречный вопрос. Ты считаешь, что если бы Ходор не сел и я предложила бы издательству книжку, где одна глава моя, а другая – его, то они б не заинтересовались? Я серьезно спрашиваю. Без подковырки. Ты думаешь, они не купились бы?

Ходорковский

Ну, Наташа, понимаешь, Дюма мог бы написать книгу о том, как моряк полюбил девушку, он не сел на кичу и не стал графом Монте-Кристо, они поженились и жили шестьдесят лет счастливо на скромную зарплату и нарожали кучу детей. Вот почему-то весь мир зачитывается историей про этого узника, а не «Старосветскими помещиками». Почему-то ты не пишешь про ясного и понятного Дерипаску… Так вот. Ходор интересен тем, чем он интересен, и главным образом – своими увлекательными финансовыми потоками, которые то туда, то сюда. Западу интересно про бабки.

– Всем интересно про бабки. Это бессмертная тема. Но поверь, про бабки Путина Западу сейчас куда интереснее, чем про бабки Ходорковского. Что касается российских олигархов первой волны, то многие на Западе занимают позицию, сходную с позицией наших патриотов. Задарма все досталось, а потом государство сказало: «Хочу обратно». Вот потому все так и получилось. Запад обижается, что его не пустили на наши залоговые аукционы, не дали им поучаствовать в приватизации, как будто они так уж рвались, и вот теперь некоторым отливаются эти слезки. Вот пусть теперь они собственность государству возвращают – подумаешь, ну и что? Такое мнение тоже есть.

Стало быть, Ходор интересен западникам именно тем, что он наказан, с их точки зрения, по справедливости? А еврейской составляющей, думаешь, нету?

– Я думаю, Ходор интересен – ты прав – поворотом судьбы. Есть story. Мне хотелось, чтобы они узнали ее не в пересказе, а от него самого. Да я и сама хотела ее от него услышать. Им интересно, как он заработал первый миллион и первый миллиард, почему именно с ним такое случилось. И что, собственно, у Путина против него, почему он его так гнобит. К тому же в книге впервые говорят все акционеры ЮКОСа (кроме Платона Лебедева, он не захотел), включая того единственного, кто давал показания со стороны обвинения. Я имею в виду Алексея Голубовича. И я им всем благодарна, что они согласились со мной разговаривать, хотя я душу из них вынимала. Иностранным читателям кажется, что они читают скорее fiction, чем nоn-fiction, как они мне говорят, потому что многое из того, что нам кажется нормальным и естественным, они просто не могут себе представить. Для них «так не бывает»! Что касается еврейской составляющей, как ты говоришь, то я не думаю, что в Европе это как-то существенно усиливает интерес к персонажу. Но если для кого-то это важно, то, боюсь, этих читателей ждет разочарование, потому что Ходорковский, собственно, пишет, что ощущает себя русским.

Ты писала на каком? На французском, надеюсь? Это круто.

– На русском.

А почему тогда книга так быстро вышла?

– Как быстро? Два года я ее писала.

Я про другое: только что ты ее закончила, только что сообщила про это в ФБ, и вдруг – на тебе! Когда ж успели перевести?

– Потому что по главам, по мере готовности отправляли переводчикам.

Толстая?

– Четыреста книжных страниц.

Половина его, а половина твоя? Это что, ты спрашиваешь, а он отвечает?

– Нет, не интервью, одна глава его, другая – моя. Начинается и заканчивается арестом. А внутри ретроспективно вся жизнь. Вернее, то, что он и все остальные действующие лица могли позволить себе рассказать с учетом того, что Ходорковский в заключении. Когда он оттуда выйдет, придется выпускать дополненное издание.

И в чем там главный пафос?

– Пафоса нет. Просто рассказ и размышления. Подходит рубрика «Как это было».

Это он передавал тебе из колонии?

– В переписке.

И чем же закончились беседы с русскими издателями?

– Во-первых, они есть и готовы издавать книгу, что уже хорошо. Больше пока ничего не скажу.

Ходорковский

Дай, пожалуйста, комментарий эксперта. Вот опять много разговоров про то, что пора валить. Ты живешь на чужбине и там мучишься уже сколько годков? В мире капитала и все такое прочее. В стране НАТО. Ну хорошо же там? В ФБ мы все видим твой старинный богатый дом, цветочки, консьержи, кафе и другое. (Я, может, тоже отвалил бы в ваши края, но неохота скитаться по съемным квартирам и не иметь, ха-ха, уверенности в завтрашнем дне.) Как ты вообще там живешь, на что? Думаю, это многим интересно.

– Нет, тебе в Париже неуютно, там ты раздраженный был, я помню. А я как-то приняла Париж таким, какой он есть. И он меня принял, что немаловажно. Хотя ничто в моей жизни не предвещало этого лучшего города на земле. Я живу в одной и той же съемной квартире двенадцать лет. Кажется, впервые так долго… Легко отношусь к тому, что своей у меня нет. Да и в Москве я живу в квартире, которая принадлежала моим родителям. Наверное, я цыганка. Меня все время куда-то манит. Я хочу легко сниматься с места и перемещаться в пространстве. И уж точно не умею ремонтировать крышу и вообще заниматься всеми этими делами, которыми должен заниматься собственник. Когда мой контракт с «Коммерсантом» (Наталия была собкором «Ъ» в Париже. – Прим. ред.) изменился, стало сложнее, особенно в первые полгода. Я стала подумывать о том, чтобы вернуться в Москву. Но в Москве мне тоже пришлось бы снимать квартиру. Походила по рынку. Оказалось, что двухкомнатная квартира в моем районе в Москве обойдется дороже, чем дом в центре Парижа. А жизнь в Москве мне обойдется примерно в полтора раза дороже, чем жизнь в Париже. Я осталась в Париже, максимально оптимизировала все расходы. Это я умею, не в первый раз. Ужалась. К тому же первое время очень помогали друзья, в том числе те, кто приезжает и останавливается у меня. А у меня все время кто-то живет. Некоторые знакомые позвонили и сказали, что готовы помочь, и чтобы я не ждала, когда начну класть зубы на полку. Я им очень благодарна просто вот за эти слова. Но зубы на полку, к счастью, класть не пришлось. Я все время работаю, и сейчас куда больше, чем когда работала только в «Коммерсанте». Пишу для России и для западников, редактирую, участвую в каких-то проектах, которые мне интересны. Вот книга вышла, тоже какие-то деньги. В какой-то момент поняла, что это очень здорово: никому не принадлежать на сто процентов, даже если жизнь твоя от этого сложнее, работы больше, а денег меньше. Уверенности в завтрашнем дне у меня нет. Я вообще не знаю, что будет завтра. Но я устроена счастливым образом: живу здесь и сейчас. Проблемы буду решать по мере их поступления.

Тебе не раз приписывали отношения с Березовским. Ты гневно их отвергаешь. А разве для дамы не почетны такие слухи?

– Обижаете, сэр. Мне приписывают отношения почти со всеми олигархами. И никакого гнева с моей стороны это не вызывает, с чего ты взял? Даму такие слухи скорее развлекают. Однажды приехал известный московский пиарщик и сказал мне: «В Москве говорят, что Березовский подарил тебе дом Пикассо в Маре». В Маре есть только Музей Пикассо, который никогда не был его домом. Я пригласила пиарщика посмотреть «дом Пикассо в Маре», который мне якобы подарил Березовский. Это огромный, дивной красоты дворец, который, кстати, ремонтируют уже который год. Пиарщик оценил.

В заключение, как обычно, о творческих планах. Вот ты написала книгу про Пу, после – про МБХ. Ну про кого еще после этого писать?!

– Действительно. (Смеется.) Тем паче, что, как говорит вслед Гете наш общий с тобой приятель Володя Тольц, все уже давно написано.

Фото: www.khodorkovsky.ru


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое