Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Поэты и граждане. Быков-Васильев-Ефремов – три интервью «Медведю»

Поэты и граждане. Быков-Васильев-Ефремов – три интервью «Медведю»

Тэги:

Эти трое великих таковыми стали не вчера, не год с лишним назад когда начался «Гражданин поэт» а намного раньше. «Медведь» давно и пристально следит за этой тройкой которая сперва выступала порознь, каждый персонаж шел своей дорогой, они иногда пересекались разве только на дружеских попойках,
и вот начался симбиоз, случилась синергия.
Откуда взялось это явление культуры, с чего все началось, как каждый шел к сенсационному успеху? Ответ на этот вопрос вы, может, найдете в архивах «Медведя», которые мы для вас великодушно раскрываем. Приятного вам чтения, ура!

 

ДМИТРИЙ БЫКОВ: Чекисты таки лучше блатных

Дмитрий Быков

Фото: Сергей Величкин

ДЕНЬГИ И СЛАВА

Ну, Дмитрий, давай рассказывай, как ты блистаешь.

– Не, блистает только Андрей Колесников из «Коммерсанта», а остальные так себе. Колесников блистает! Он просто номер один. Мне, честно говоря, даже страшно представить, сколько зарабатывает этот человек. Но это я любя говорю, потому что он действительно гений.

Ну не надо завидовать. Часто же по доходам и расход! Человек сразу начинает покупать другие машины и ходить в другие кабаки… Не как мы с тобой вот сидим чебуреки жрем с дешевой водкой. А люди, у которых бабок лом, иногда вынуждены девушкам покупать если не квартиры, то хоть машины.

– И что же такое должно быть внутри этих девушек, чтоб им покупали машины?

И это ты, писатель, спрашиваешь у меня? Ты, человек, торгующий резаной бумагой, к тому же испачканной черной краской? Это у девушек простая разводка! Как у писателей практически.

Он смеется. Тонкий все же человек писатель Быков.

И ты все спрашиваешь: ну откуда у тебя такая наивность? Ты спрашиваешь, что же такое умеет девушка, что ей дарят квартиру? Да она вообще, может, ничего не умеет, просто так удачно себя пиарит. И у нее артистизм.

– За что же их так любят?

Ну кончай, ладно. Инженер человеческих душ. Вот люди с деньгами – я иногда наблюдаю за ними – они или приступают к большим тратам, и это их сразу тревожит, или начинают обедать вскладчину: зовут людей в пафосный кабак, там спохватываются и предлагают всем скинуться. И то и другое как-то не очень, мне кажется, комфортно. Так что не будем завидовать чужому богатству! Ну расскажи же коротко о новостях своей жизни. Ты стал телезвездой в очередной раз, на другом, правда, канале – питерском. И уже не шуточно! Раньше у тебя были смех…ечки…

– А сейчас п…дахаханьки.

Не, я к тому, что раньше у тебя были шутейные передачи, а теперь тяжеловесные. Ты, как Женя Киселев, можешь теперь дать к своей передаче заставку: ты будешь идти по Красной площади на фоне стен Кремля со значительным, пафосным лицом. Я, кстати, изобрел новый термин – «пафосный, как Алексей Пушков». Это же перемена в жизни?

– Нет, ни хера.

Что, неужели это всего лишь очередная халтура, одна из многих?

– Нет, это не халтура.

Я очень консервативный и привычливый человек. Я к «Жигулям» привык. Прикипаешь все-таки…

Вон Петровская тебя ругала…

– Нет, ты перепутал, не Петровская, а Ларина, в вашем же «Медведе». А Ларина, как известно, этот тот человек, который мою книгу «ЖД» выбросил в окно. И сообщил об этом у себя в блоге. Это самая сильная реакция на мою прозу, которую я когда-либо видел.

Господи, да не обращай ты на это внимания! Я вон сто с лишним книг уже выкинул с балкона. Это я вообще-то Ларину научил такой реакции. Может, это с ее стороны акт антисемитизма?

– Нет, ей книга показалась, наоборот, антисемитской. Так вот моя программа «Картина маслом» на питерском канале, не самом рейтинговом, выходила раз в неделю. Который по определению сделал ставку на абсолютно разговорный жанр. И на рейтинг с самого начала не рассчитывал.

А бабки откуда они берут?

– Не знаю, откуда, но их не столько, чтоб беспокоиться. Я, во всяком случае, получаю там не такие деньги, чтоб они меня всерьез заинтересовали.

Да ладно! А зачем тебе тогда этот баян?

– Этот баян мне нужен вот для чего. У меня есть ощущение, что сейчас пределы твоей свободы становятся вопросом твоего личного выбора. Сейчас можно расширять эти границы изнутри, как в том анекдоте про зайца: «А можно не записываться? – Можно. Вычеркиваем». Вот и здесь нечто подобное. А насчет ТВ-заработка скажу так: это дает деньги, сопоставимые с моими радийными доходами. А радийные мои заработки довольно скромны. Эти разговоры о легендарно богатом ТВ ничего не дают. Прошли, к сожалению, те времена, и ты знаешь это лучше, чем я, когда ТВ было источником бабок.

Как, уже всё?

– Давно уже. Давно!

Гм… А зачем тогда ходить туда и выставляться дураком? Если там денег нет? Я-то думал, это вы за бабки все… Не, я не про тебя щас, а вообще.

– Не, ну на втором канале или на НТВ, может, и крутятся деньги, а у нас – нет… Но поскольку этот канал пока еще не самый раскрученный и не самый рекламоемкий… и очень антирейтинговый по сути своей, и программа у меня, в общем, не на рейтинг ориентирована – мне сразу сказали, чтоб я о рейтинге и не думал…

Чтоб ты расслабился.

– Да. Я так полагаю, что это была попытка Роднянского, попытка вполне мною уважаемая, продышать небольшой такой кружочек воздуха. Воздуха даже не в смысле политической свободы, а в смысле умственной: оказывается, некоторые темы можно обсуждать! Некоторые слова можно говорить! И меня это весьма привлекает.

Но рекламы там столько, что смотреть канал невозможно – то и дело прерывают! Лишь в записи удается что-то посмотреть. Прокручивая рекламные ролики на скорости. Вообще не понимаю: какой смысл давать рекламу на ТВ? Где она людей только раздражает? Довольно много брендов, кстати, я принципиально не покупаю, они меня достали своей рекламой. Куда комфортней ее в журнале пролистывать.

– А снимать легко с рекламой? Разбивать все на четыре части?

Ну это меня совсем не волнует, как вы там страдаете. Главное, чтоб вы меня не мучили. А смотреть я люблю по ТВ, в записи, конечно, кино и какие-нибудь передачи типа «Колчак в жизни и в койке» или «Дикие пингвины: мыслят ли они?».

– Они мыслят.

Не уверен. Их ум не из чего не следует. Они же ни хрена не делают. Может, они просто стоят там, в вашем ТВ, с умным видом, и все.

– Если ты видел мои передачи, то, наверное, понял, что я и есть такой пингвин. А что заработки на ТВ небольшие – ничего страшного. Я ж еще на радио что-то получаю. И в школе тоже немало…

Подожди, ты же обычно работаешь на восьми работах. А сейчас их сколько?

– Сейчас поменьше.

Ну-ка, давай считать. Значит, ящик. Радио. «Собеседник».

– «Новая газета». «Труд». «Известия». «Профиль». И, как я сказал, школа.

Поздравляю! Восемь, как всегда. Ты просто не считаешь, сколько у тебя работ, а я загибал пальцы, пока ты перечислял. Одной руки не хватило.

– И еще издательство «Прозаик», где я не только автор, но и редактор, правящий тексты. Но заработки везде упали. Везде! Тем более учитывая дороговизну и инфляцию…

Ага! Еще и «Прозаик»! Так, значит, девять! Священное число буддистов – по числу отверстий человеческого тела.

– А ты знаешь, что московские буддисты поддержали Лужкова?

Странно. Я думал, им все пох... А они кого-то еще поддерживают… Куда катится этот мир? Значит, девять работ!

– Ну и еще я читаю лекции в МГИМО.

Десять работ. Сколько б ни платили, наверное, приятно, что каждые три дня получка. А если еще и аванс брать, то без получения бабла ты только один день из каждых трех. То есть, грубо, каждый будний день получаешь бабки, а в выходные у тебя отдых – не надо никуда переться за кэшем. Чтоб я так жил. Это ж просто режим рэкетира: мотаешься по городу и везде собираешь конверты с банкнотами! Просто дон Димо.

– Ну это все шуточки, а главное – я написал очень хороший роман.

Да, мне докладывали об этом.

 

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ: КНИГА ПРО ЕЛЬЦИНА

– Это тебе докладывал, думаю, Минаев, любимый писатель В. В. Путина, который к его книжке про Ельцина написал предисловие. Не Сергей Минаев, а Борис Дорианович Минаев. Меня поражает, что Боря Минаев в одночасье стал главным русским писателем. «Не знаю, кто в машине едет, но шофер у него Брежнев». Пиарщик у него Путин! Который приехал на книжную ярмарку на стенд ЖЗЛ. Ты не представляешь, что там творилось. Он пришел, стал экземпляры подписывать – пятьдесят успел подписать. Его как только увидели, так вся толпа побежала за ним и смела тираж. Тираж в пять тысяч ушел прямо на ярмарке. Все пять тысяч ушли за девять дней – по числу отверстий. Они не успевали распечатывать пачки! Про Минаева забыли... Автор стоял в стороне и с ужасом смотрел, как сметают его бестселлер. Боря стал главным писателем России! Да и книга, надо сказать, замечательная.

(Далее мы обмениваемся секретными сведениями, связанными с историей создания этой книги.)

…Короче, когда я книгу прочел в первый раз, в первой редакции, она мне уже показалась хорошей. Россия ценит не вектор, а масштаб. А вектор – это мы потом разберемся… Ты, кстати, раз уж мы говорим о биографиях великих, читал пьесу Стаса Белковского про Гайдара, про то, как он спивался в последние годы жизни?

Нет. Я читал его заметку про то, что для повышения авторитета милиции МВД надо объединить с Патриархией, и чтоб мент ходил в рясе, с погонами и крестом, и тогда его будут уважать. Ручку будут целовать при встрече. Да и исповедь – без разглашения ее тайны – можно будет со спокойной совестью использовать в оперативно-розыскной работе… Креативно.

 

ОПЯТЬ ДЕНЬГИ

– Ну и потом, заработки меня уже не очень интересуют. Зачем мне много денег? У меня жена хорошо зарабатывает, и дочь тоже. Дочь – детский психолог клинический, довольно, кстати, престижный. Она заканчивает вуз со страшным названием «психпедун» – что означает «психолого-педагогический университет». Ее гонорары как бебиситтера сопоставимы с моими телезаработками. Она общается с детьми-аутистами. Выдерживает даже меня, хотя я не аутист. Она из немногих людей, кто может меня успокоить.

Ты не аутист. Ты антиаутист.

– Да… А Ирка, жена – известный писатель. Зарабатывает до хера. Так что я уже могу себе позволить не содержать семью.

Себе на шпильки только зарабатываешь.

– Ну да. На шпильки. И чтоб посидеть вот так. Или устраиваю себе другие маленькие развлечения… Кстати, вот наконец появились деньги за переводы. Моих книг прозы. И еще за границей русские издания перепечатывают мои стишки и шлют деньги.

 

ШКОЛА

Самая интересная из твоих работ для меня всегда была школа. Я потрясен. Чем в школу, я б лучше пошел шофером грузовика, если б жизнь прижала.

– В школе платят до …бени матери. Я сегодня там получил зарплату, кстати.

То есть сегодня ты проставляешься с получки.

– Да!

Он достает из кармана «котлету»: рубли в конверте, школьные 25 тыщ.

Если работать на десяти работах, то, сколько б ни платили, ты через каждые два дня, на третий, получаешь получку. Штуку-другую получать на каждой из десяти работ – и жить можно.

– Я сегодня дал четыре урока, между прочим: «Слово о полку» в одном классе, в двух – Бунина и еще в одном – символистов. И у меня комиссия сидела из Минобраза. Так что не хухры-мухры.

А что за школа у тебя?

– Обычная частная школа. «Золотое сечение».

У меня есть подозрение, что у нас будет ненасильственный выход из-под власти. По индийскому сценарию. Переворота – еще одного – Россия не выдержит. А Россия никогда лишнего не делает, она свои силы знает

То есть там секут золотыми розгами.

– Секут золотыми. И нагрузка у меня неплохая – три одиннадцатых и один девятый. Школа – это единственное место, говоря без дураков, где я чувствую, что приношу кое-какую пользу. Кое-какую пользу я приношу… У нас там есть американка, которая преподает английский. В нее влюблены все наши мужики абсолютно. Совершенно офигенная баба – Дженнифер.

Мужики – это кто, старшеклассники?

– Учителя! В нее влюблен историк, вся школа наблюдает за этим романом, все очень красиво. И вот как-то она сказала, что у профессии учителя, конечно, много минусов, но есть один бонус – we seeresult. Это единственное, что мы видим. Результат! Вот мы проходили «Вишневый сад», и я дал задание написать к «Саду» драматический эпилог. Из 1917 года, четырнадцать лет спустя. И вот у меня одна девочка написала текст, которого бы и Чехов не постыдился. Там большевики, захватив вишневый сад, засаживают его картофелем. И тут выходит призрак Фирса. Которого там заперли. И он начинает произносить потрясающий монолог: вас выгонят, как нас выгнали.

И студенты потом едут туда картошку копать.

– Абсолютно точно. Правда, она про это не написала. Я был поражен – это высокий класс, и это хорошо драматургически. У меня вообще проблема как у учителя такая – я не могу работать с хорошистами. Мне чтоб или отличники, или бандиты. Вот у меня есть один класс бандитский… Заставить их сидеть тихо совершенно невозможно. У меня там стоит вой и грохот, кидание стульев, ко мне люди просто боятся заходить. Но зато думают они, как боги. Это прекрасный класс. Когда я к ним захожу, у меня такое впечатление, что я попал к тиграм, и это очень страшно. Предыдущий класс у меня был такой же, он выпустился. И все поступили! Только двое на платные места, а все остальные бюджетники! Мы не очень дорогая школа, к нам конкурс огромный. Вот мы проверяли мальчика, и только Ленка, руководитель нашего методобъединения, добилась, чтоб его приняли. Мальчик чудовищно безграмотный, катастрофически недисциплинированный, абсолютно не могущий сидеть смирно – но прочитавший все! Безумно умный!

Подожди, так он читает много или умный?

– Для пятнадцати лет это синонимы. А в двадцать уже нет… Все были против, но мы его пробили, мы его взяли!

А помнишь, как ты учил детей, в каких случаях писать «…баный» с одним Н, а в каких с двумя?

– Да-да, конечно. …баный директор – с одним, а …банный в жопу директор – с двумя. Но я сейчас, к сожалению, русский не преподаю. Потому что в старших классах нет такого предмета.

Как нет?

– Так, нет. В девятом он заканчивается.

Сколько времени у тебя отнимает школа?

– Двенадцать часов. В неделю.

А еще ж дорога.

– Да нет, это рядом с домом.

 

ПИСАТЕЛЬСТВО

Так, значит, у тебя новая книга. «Остромов».

– Многие мои друзья ее уже прочли. А жена даже толком не открыла, она настолько за…балась со мной жить, что ей моя проза не нужна. Она, правда, и сама пишет, причем неплохо. Мне б хотелось, чтоб Лукьянова, моя жена, меня почитывала. Это хорошая проза. Я-то ее читаю, жену свою. А она меня – нет. Про эту мою книгу могу сказать, что она далась мне трудней всех. Очень сложное переплетение жанров внутри нее. Это плутовской роман, в общем, который переходит в роман мистический.

А, типа «Войны и мира» что-то?

– Нет, это как бы роман о Бендере глазами Грицацуевой. О реальном персонаже, похожем на Бендера. Двадцатые годы были временем авантюристов, очень изобретательных ребят.

Были и еще будут. Двадцатые. Опять.

– Да. В те двадцатые огромное количество людей вдруг оказалось бывшими… И они нуждались в пастырях каких-то своих. Им надо было чем-то жить. И появились люди, которые их стригли, отбирали последнее, как «Союз Меча и Орала», потихоньку отбирали бабло, отбирали, грубо говоря, ситечко у вдовы. Таким людям, как вдова Грицацуева, Киса Воробьянинов, нужен свой духовный пастырь, своя любовь, свои какие-то кумиры. И вот был такой Борис Викторович (у меня он Васильевич) Остромов, настоящая его фамилия была Кириченко, который внушал этим людям, что он масон.

И умеет летать.

– Да. Он был человек высокой силы убеждения. Замечательный авантюрист. Реальное лицо абсолютно. Он заставлял их голодать, и им действительно в состоянии истощения иногда казалось, что они выходят из тела. А сам он тем временем постукивал, чтоб ОГПУ ему разрешало эту деятельность. Но он не мог предвидеть, что всех их возьмут, причем его взяли первым. Они год ему дали поработать, поставляли ему мясо, винишко, баб он всех …бал в кружке, говорил, что это высокое посвящение – в рот предпочитал.

Это ты уже от себя добавляешь? Домысливаешь?

– Нет, это из протоколов допросов, они изданы. Их всех отправили в ссылку. Очень грустная история. Но дальше – тут уже я начинаю придумывать – остался один ученик, которого не взяли. Случайность. Его чудо спасло. Взяли любимую женщину, взяли учителя, а он остался один. Все трактаты взяли. И вот тут-то он, лишившись всего, и залевитировал! Такая история довольно грустная. А дальше у нее очень непредсказуемый хвост, который я придумал в последний момент. Там очень хитрая концовка… Я три года …бался с этой книгой. В общем, ни одна книга мне так тяжело не давалась.

Ну какие твои годы… В «Остромове» я наткнулся на стихи, на такие строчки: «Х…ёк заправил ей в м…нду» и «Упал в навоз и обосрался». Запоминающиеся образы. Это ты сам написал?

– Нет, эти стихи написаны поэтом… А сейчас я пишу такую книгу, что просто с ума сойти! Я даже боюсь рассказывать.

Что же это? «Человек в ящике»? «Педагогическая поэма»?

– Нет, это не поэма, роман. Продолжение книги «Списано», вторая часть трилогии. Это роман о новгородском деле, деле Тони Федоровой – довольно известной. Которую обвиняли в том, что она якобы сбросила свою дочь с балкона. А это неправда, не было такого. И ее вся страна спасала. А три года назад она исчезла. Хорошая история. Довольно документальная…

Сколько у тебя уже вышло книг?

– Я не считал. А романов – шесть.

А на самом деле ты поэт.

– Поэт. Можно подумать, что тебя это …бет.

Да! Я, кстати, когда сюда шел, то думал, что аналогичный – твоему – случай был с Ломоносовым. Он тоже думал, что поэт. А на самом деле он был бюрократ от науки и химик. Потомкам он запомнился в основном не поэзией, а другими вещами.

– Поэт он был замечательный.

Но памятник ему поставили не во дворе Литинститута, например. А во дворе именно МГУ. Его оценили как высокого наробразовского чиновника!

– Но и стихи у него были за…бись: 

Борода предорогая!

Жаль, что ты не крещена

И что тела часть срамная

Тем тебе предпочтена.

 

Люблю это детям читать! 

Ты теперь можешь кому-то рассказывать, что он поэт, но это твое личное дело. Вы думаете, что вы поэты, а вверенный вам народ числит вас по другому ведомству. Это ваша трагедия и боль.

– Ну что ты п…здишь? Ломоносов хоть химией занимался, а я-то полной херней. Так что у меня есть шанс остаться поэтом. Я ж не открыл закон Ломоносова–Лавуазье. А он открыл. Ты знаешь формулировку этого закона? Дословно?

Ты ходишь в школу каждый день, н…дрочился там и теперь вы…бываешься, что ты все знаешь. Эрудит, бл...

– А надо в школу ходить.

Я не был в школе тридцать пять лет.

– Так формулировку помнишь? Есть формулировка длинная и тяжеловесная. А есть гениальная формулировка Ломоносова.

А, если в одном месте чего убавилось, так в другом прибавится.

– Ну! А открыл он это наливая, потому что пил сильно. Не тебе чета. Причем жизнь Лавуазье была трагичней, чем жизнь Ломоносова: его обезглавили во время Французской революции. Он был сборщик податей вообще-то.

 

«ЖИГУЛИ»

Ты, как я знаю, ездишь на «Жигулях». Почему? Мы только что выяснили, что бабок у тебя до хера.

– Ну, во-первых, не до хера. А во-вторых, я очень консервативный и привычливый человек. Я к «Жигулям» привык. Прикипаешь все-таки… Другую машину надо учиться заново водить.

А какие они, твои «Жигули», и сколько им лет?

– Седьмые, девять лет. Эта машина семь раз возила меня в Крым, туда и обратно. Я раз в год делаю ей профилактику. Вот недавно мне что-то с тормозами сделали. И еще у меня цилиндр какой-то, оказывается, запотевал. Не знаю, что это значит, но, видимо, из него что-то вытекало. И мне его поменяли. А один раз – что такое карбюратор, я все-таки понимаю – так он на две части развинтился, но машина все равно заводилась! И я на ней приехал из Артека. Никакая другая машина такого не выдержит! Я «Жигулям» верен и благодарен.

Вот ты работаешь на своих десяти работах. А мог бы сидеть дома и херачить романы один за другим.

– Нет, так нельзя. Романов больше, чем можно, не напишешь. Роман же надо прожить, представить все… Так что я пишу романы только по выходным. А в будние дни работаю. Причем работа – это не только процесс писания. И у меня есть сегвэй, когда я на нем катаюсь, мне приходят мысли.

 

КРАМОЛА

Ну хорошо. А вот еще. Ты меня то и дело спрашиваешь: что будет дальше? Ужесточение режима или что? Перевороты, посадки? Теперь я тебе возвращаю эти вопросы. У тебя бывают вообще иногда мрачные предчувствия. Помню, как в дефолт пошел в школу работать, боясь, что…

– …газеты закроются. А школа будет всегда.

И в школе всегда дадут пайку хлеба рабочую. Ты от страха пошел? Тебе страшно, что поменяется режим в худшую сторону и начнут сажать?

– Ты знаешь, у меня есть подозрение, что у нас будет ненасильственный выход из-под власти. По индийскому сценарию. У Путина же не зря была оговорка по Фрейду, что кроме Махатмы Ганди ему поговорить не с кем. Все произойдет ненасильственно! Переворота – еще одного – Россия не выдержит. А Россия никогда лишнего не делает, она свои силы знает.

Ну да, знает. Больше тридцати-сорока миллионов человек за пять лет не отдает на убой.

– Но какой-то предел она же чувствует. Вот сейчас следствием перестройки станет территориальный распад – ну это чувствуется.

Да и я сам перестал об этом думать как об экзотике. Похоже, это единственный реалистический сценарий. Чтоб Россия при наших скорбных теперешних делах не развалилась – это такой сценарий, что его только Лукьяненко может сочинить.

– Мы знаем, что бизнес Лужкова аффилирован с не очень симпатичными персонажами. Немножко глубже аффилирован, чем мы полагаем. К примеру, если Лужкова решат снимать каким-то жестким образом, вдруг Кадыров будет против? Что тогда? Лужков чудом не стал президентом России в 1999-м, его от этого отделял воробьиный шаг. Я много делал для того, чтобы этого не случилось. Понятно, что мои статьи ему как слону дробина, но я считал необходимым в этом участвовать. Я знаю, что Юрий Михалыч хуже, чем Владимир Владимирович и Дмитрий Анатольевич вместе взятые, страшнее просто – по количеству и качеству стоящих за ним фигур… Я этого боюсь панически. Но я все-таки надеюсь на мирный сценарий, на русского Ганди, который тихо скажет: «Пусть они себе играют в свои игры, в свою вертикаль, а мы поживем отдельно. У них будет маленькая Британия такая – Москва, а у нас большая Индия. Которая постепенно обретет независимость». Ведь что случилось в Индии? Они разрывали себя пушками и лезли на рожон сто лет. Потом Ганди сказал: «Ребята, давайте без силового воздействия. Давайте аккуратно действовать, давайте просто будем жить отдельно от них». И у них все получилось! Надо только, чтоб у нас это поняли.

Куда нам! Мы же злые. Посмотри на наши лица на улицах – все ж друг друга ненавидят. Рады случаю пом…дохать друг друга. Никакой связи между нами и Индией.

– Связь есть: кастовое общество. И эта кастовость не имущественная, а психологическая.

Но они не злые.

– Это все на поверхности. А в глубине у нас – взаимопомощь. Что было во время пожаров? Все друг другу помогали, горизонтальные связи сразу наладились. Вот я за это. Я сидел в Москве все это время. Работал. Потом, правда, не выдержал и уехал в Одессу. Где было гораздо прохладнее. И вот что еще могу сказать. Я вот сейчас ездил во Владивосток и увидел: чем дальше от центра, тем самостоятельнее люди. Они уже смеются над этим всем, их мало волнует, что тут делается. Для них Россия кончается за Уральским хребтом. Но: там, на местах, к власти приходят тоже очень нерадужные персонажи. Блатота. Блатные – это плохо, да и могут ли они быть альтернативой? Беда в том, что блатной не озабочен соблюдением даже видимости закона.

А Юрий Михалыч страшно озабочен!

– И Юрий Михалыч не озабочен. А вот Владимир Владимирович очень озабочен. У блатных нет никакого закона, а у чекистов – есть.

Значит, думаешь, все закончится хорошо…

– Я не убежден.

По поводу приговора Ходорковскому ты на «Эхе» сказал: «Стилистика позднепутинской России – это такие голубые глаза и вопрос “Да, а что?”. То есть раньше бы еще стали возражать, говорить: “Нет, у нас законность”... Нет. “Да, вы совершенно правы. А что?” И что вы сделаете? Это такое легкое издевательство, да? Ну тут можно сделать многое довольно. …есть вариант терпеть, пока это произойдет уже само собою, потому что вечных диктатур не бывает и схлопнется, вероятно. …Есть вариант разнообразить подпольную борьбу… Я застал старых большевиков – это была прекрасная гвардия. Заниматься пропагандой, идти на заводы, размножать литературу». Конец цитаты. А скажи-ка, долго Ходорковскому еще сидеть?

– Я думаю, его помилуют скоро. Перед выборами. Для меня идеальной была бы страна, в которой президент – Квачков, а премьер – Ходорковский. Вот это интересно.

И обязанности они свои исполняют сидя на киче?

– На воле, конечно. Я думаю, если бы в России был реальный выбор, то он был бы между Будановым и Ходорковским. Это я говорил раньше. А сейчас уже, наверное, не Буданов, а Квачков. Согласись, что это был бы честный выбор!

Я думаю, чешу репу… А он продолжает:

– И тут можно было бы побороться. К тому ж эти два человека в хороших личных отношениях.

Да, они где-то сидели вместе.

– Отсюда мораль: президент – Квачков, а премьер – Ходорковский. Союз национал-технократов. Вот в этой стране я бы пожил, пожалуй…

А что с Кавказом, отделять?

– Это неизбежно. Мы цивилизовать его не можем, окультурить не можем. А военной силой не удержать.

И что ж будет дальше, по-твоему?

– Когда я подойду к пенсионному возрасту, то государства в его нынешнем виде не будет, я это точно знаю.

А что ж будет?

– Может, будет двадцать республик в границах РФ. Или семьдесят. Или фашистская диктатура…

Отсюда мораль: президент – Квачков, а премьер – Ходорковский. Союз национал-технократов. Вот в этой стране я бы пожил, пожалуй…

Давай еще про судьбы России пару слов. Раз уж ты пошел резать правду-матку.

– Сейчас объясню. Глобализация – миф, общего социализма нет. Как и общего капитализма. Есть несколько национальных матриц. И вот я правильно исследовал русскую национальную матрицу. Она не совпадает ни с европейской, ни с азиатской – она совершенно отдельная. А мир, чтоб ты знал, построен, как человеческий организм. России в этом мире уделено место спины. С позвоночником в виде Уральского хребта.

Именно спины, не ниже?

– Нет-нет, ниже спины – это Африка. Она и похожа на жопу внешне. А Россия – это огромная неподвижная статичная спина. Которая делает все, чтобы оставаться неподвижной. Вот я недавно говорил с Новеллой Матвеевой, и она мне сказала: «Вас, Дима, спасает то, что вы умней, чем хотите быть». Это мне тоже понравилось.

 

P.S.

Дмитрий, а ты будешь этот наш текст визировать?

– Не хочу я ничего визировать. Б.., ну ты о…уел – визировать.

Ладно, тогда я просто вычеркну про .., про … и про ... (Что я и сделал.) А всю прочую правду-матку, что останется, будем резать как она есть. (И это тоже исполнено.)

Опубликовано в журнале «Медведь», №148, 2011

 

МИХАИЛ ЕФРЕМОВ. МАЖОР

Михаил Ефремов

РЕНАТА ЛИТВИНОВА  -  КУМА

 - Михаил! Ситуация такая. Со всей неизбежностью поклонники киноискусства сравнивают двух Ефремовых, старого и молодого. И в этом смысле страшно интересно кино «Небо, девушка, самолет», где ты фактически сыграл отца. И все смотрели, похож ли ты на Олега Николаевича. Хорошо, что вы встретились.

— Естественно, я смотрел тот фильм, «Еще раз про любовь». Кстати, мне нравятся все роли отца. Ни одного негативного персонажа он не сыграл! Ну, Иван-дурак был, а отрицательного  -  ни одного! Молчалин — и то был не очень отрицательный. Мне вообще странно отвечать на такие вопросы, потому что это работа... Тем более это кино даже, а не театр. Если б это была театральная работа, можно было что-то натянуть. Да и то это странно было бы, это был бы разговор для критиков. А кино — это все-таки другое... В театре меньше концентрируешься, там зал тебе помогает. В кино мне главней было Ренату любить, а не думать о том, как мой папа играл эту роль, тогда.

— Любить? В смысле — изображать любовь?

— Нет, «изображать любовь» — это неправильно; реально любить! Да и как Ренату не полюбить? В те секунды, когда снимают сцену, надо сконцентрироваться. Надо очень много всего сконцентрировать на короткий период. Кино — это куда более концентрированное искусство, чем театр. Театр — это handmade, искусство, а тут – просто жесткая концентрация. И воздействует это все иначе, чем в театре.

— Что, любовь к Ренате была до такой степени, что хотелось прям... э-э-э... ею овладеть?

— Конечно. Овладеть Ренатой — добрая половина населения России об этом мечтает! Но если я овладею Ренатой, то получится грех. А помимо греха это будет достаточно пошло: потому что мы с ней кумовья, она крестная моей дочери. Хотя — есть такое магическое «хотя» — я буду размышлять над этим. Вопрос неожиданный был поставлен, потому что я относился к Ренате как к сестре...

 

СЛУЖБА В «9 РОТЕ»

 - Писали, что есть сходство между персонажем в «Таежном романе» и тобой. Выпивает, шебутной такой...

- Да я по своей службе в армии много знал таких офицеров, которые бухали. Там была просто беспросветка. А в кино все-таки мы и радость жизни показали. Александр Наумович Митта позвал меня на пробы через неделю после смерти отца... Наверно, я неплохо попробовался.

 - И дембель неплохой получился в «9 роте».

 - Да, тоже.... Я, кстати, служил именно в 9 роте в армии, правда не в Афгане! На съемки  так попал. Я тогда только похоронил бабушку. Сижу дома, поминки. И звонит Федя Бондарчук, говорит: «Братское сердце, выручай. Есть роль, ее могут сыграть три человека в мире: я, ты и Кристофер Уокен». Я поехал сниматься... А раньше про съемки не было ни одного разговора. Наверно, кто-то отказался, и вспомнили про меня.

 - На съемке эпизода с дембелем было сделано два дубля.

 - Да, один расслабленный, я играл пьяного,  -  а второй собранный, я изображал трезвого. И оставили расслабленный.

 - Ты пил или прикидывался пьяным?

 - Не, не: все по правде, я пивка попил. Сначала, значит, по-пьяному снялся, а потом собрался – и по-трезвому.

 - А пива выпил много?

 - Да что я, считал, что ли? Да и чего об этом вспоминать? Я вообще поклонник этого фильма. Другое дело, я уверен, что Федя не мог ожидать, что это так попадет на время, что президент приедет и все такое. А в том, что Федор соберет большую кассу, я не сомневался. «9 рота»  -  это продолжение хорошего советского кино. Сейчас кино и театр, и вообще все искусства поднимаются; это говорит о том, что гайки закручиваются. Когда искусство в фаворе – значит, свобода не в фаворе, всегда так.

Игорь Сукачев сказал мне: «У тебя амплуа - комический фашист». И вот я как комический фашист играю полковников милиции, не милиции, военных полковников, но везде они такие гады...

 - Вот интересно, а как ты, такой мажор, вообще попал в армию? И если попал, то почему не в кавалерийский полк при Мосфильме?

 - «Олег Николаевич, надо срочно в армию, причем где-нибудь не в Москве. Иначе же в колонию».

 - Это кто так сказал?

 - Ну, люди в погонах... 

 - О, значит, была какая-то серьезная криминальная история?

 - Да ничего особенного, сегодня смешно про это вспоминать: ну, валюта, хренута... В общем, попал я в Вышний Волочок  -  в самую большую в Союзе авиационную учебку. Кстати, там на территории части стоит храм, где снимали «Праздник святого Йоргена». Я помню армию... Первую неделю у меня была истерика. Мама до сих пор – слава Богу, она сохранила этот стыд – показывает мне письма: «Заберите меня отсюда, я буду хорошо себя вести». Но человек ко всему привыкает. Первые полгода – ужас, конечно, но я привык. Кстати, забавно, что многие ребята написали заявления: «Прошу отправить меня добровольцем в Афганистан». И я написал!

 - Что, так хотелось сражаться за родину?

 - Нет, насчет любви к родине, партии, комсомолу и афганским беднякам  -  никаких мыслей не было. Просто хотелось в теплые края, а то мне казалось, что зиму в армии я не переживу. И потом, когда еще увидишь этот Афганистан? Ну и вообще, когда тебе в 19 лет дали автомат,  -  это же интересно. Не поверишь, когда я первый раз пошел в караул с автоматом, я мечтал, чтоб кто-нибудь перелез через забор, я б дослал патрон в патронник – и из автомата его...

 - Кроме развлечения и опыта, ты б еще и отпуск получил.

 - Типа да. Но с Афганом не получилось. Полковник, естественно, показал мое заявление Олегу Николаевичу, который заехал на пару часов в часть сказать, чтоб со мной построже обходились.

 - Хороший заход.

 - Да. Но они и сами все понимали, потому что я к тому времени снялся в двух фильмах. А два фильма тогда – это все равно что сейчас 10, тогда мало ведь снимали. В общем, в итоге я вместо Афганистана попал в клуб, которым мне пришлось заведовать. Про армию часто вспоминаю... До сих пор дружим с Лехой Ткачевым, он был там старшим сержантом. Он живет в городе Балашов Саратовской области. Его дочка ко мне заезжала, когда брата проведывала, он служит здесь. Я ее отправил на «Три товарища» и на «Гамлета», ей понравилось.

Кстати или некстати - о дембелях. Вот недавно шла дискуссия о том, надо ли разрешить гей-парад в Москве; так провести его надо в парке Горького 2 августа, в день десантника.

 - А, голубые береты против просто голубых!

 - Да! И тогда некому будет сказать, что у нас запрещают гей-парады.

 

НАЧАЛО

 - Михаил Олегович! Скажи, а народная любовь к тебе,  -  она началась как раз с «Границы»?

 - Нет. Еще же была «Королева Марго». А еще раньше  -  «Дубровский». А самый мой первый фильм был «Когда я стану великаном» (1978). Это парафраз такой Сирано де Бержерака, только мой герой отличался от других не длинным носом, а маленьким ростом. Значит, я играл самого положительного персонажа, а самого отрицательного – Андрей Васильев (известный киевский журналист), по кличке Вася. Я и другие ребята, которые играли школьников, были реально маленькие, и нам отказывались продавать портвейн. А Вася был старше нас, ему уж было за 20 тогда, мы его просили, и он шел нам навстречу – покупал для нас выпивку. И сам, конечно, пил со своими друзьями, которые приехали на съемки его поддержать... Мы вместе добывали деньги на выпивку. Схема этого бизнеса была такая. Андрей Орлов, который там играл в массовке (теперь он известный сетевой поэт-«падонок»), держал меня за ноги, я шел на руках, и когда мы так приближались к прохожему, говорил: «Дядя, дай 20 копеек». Далее из кустов выходил наш сообщник по кличке Кавказец и говорил: «Мальчик просит — надо дать». Таким образом на портвейн собиралось.

 

ТЕАТР, КИНО, КОРПОРАТИВНЫЕ ВЕЧЕРИНКИ

 - Раньше в некоторых кругах было модно говорить, что театр – это типа храм, а теперь такого нет. И нет такой любви всенародной. Театр далеко не так крут, как кино.
 - Нет, театр круче гораздо, чем кино. Театр, он помимо того, что шоу-бизнес, это еще и философское постижение жизни, так или иначе.

 - Что, даже молодыми актрисами?

 - Ну, это раз на раз не приходится. Какая актриса... Я думаю, для Гали Тюниной – несомненно. Жизнь, она такая штука разнообразная, что раз на раз не приходится никогда. Конечно, есть смысл и в сексуальном влечении, но есть смысл и в математической точности какой-то. Стили  разные бывают, и жанры тоже... Когда театр был в жопе в 89-90-х, когда стали показывать съезд народных депутатов  -  стало неинтересно в театре. Он три или четыре года отдыхал – и потерял свой статус. А позже он понял, что нужен зритель, нужны полные залы. Я не могу сказать, что началось возрождение в театре. Но в антрепризных спектаклях выходят очень хорошие актеры. Много хороших постановок. У Кирилла Серебренникова в МХТ очень хорошие спектакли. И вот есть такой режиссер Паша Сафонов, он Достоевского поставил. Я пошел посмотреть, думал, сейчас пойдет тягомотина и психология. Но получилось интересно! Возможно, в театре скоро будет какой-то качественный прорыв... Сам я выхожу на театральную сцену раза два в месяц. Так редко – потому что у меня 4 детей, это заставляет зарабатывать деньги. А в драматическом театре как заработаешь? Надо быть музыкантом, или певцом, или танцором, чтоб зарабатывать на сцене.

 - Раньше артист мог после одного фильма купить «жигули», а сейчас?

 - Квартиру,  -  в каких-то случаях. Не назову это счастьем, но индустрия стала приносить прибыль.

 - Некоторые западные звезды говорят, что в кино они делают деньги, а в театре накачивают мастерство.

 - Не думаю, что это так. Я еще раз хочу повторить, что такое для меня театр: это как философское постижение жизни. Мне очень много дали те семь лет, что я работал в художественном театре. Пройти через Пушкина, через Чехова, через Грибоедова... Когда ты это играешь, когда осмысленно произносишь слова ролей – это много дает актеру. А когда ты ставишь спектакль как режиссер, там столько можно всего передумать...

Как сказал Константин Аркадьевич Райкин, – минут пять на тебя будут смотреть как на сына Райкина, а потом надо будет что-то предъявить

 - Ты говорил, что в МХТ узнал о людях много плохого и лишнего. Ты там еще финансиста какого-то бил, он деньги неправильно делил.

 - Не бил я финансиста. Да и какой он финансист?

 - Хорошо сказано. Раз уж мы про деньги заговорили... Некоторые звезды ведут корпоративные вечеринки.

 - И я, бывает, их провожу. Я даже свадьбу вел один раз! Был перерыв на съемках, деньги нужны, и тут мне говорят: свадьба есть. Ну что, можно провести. Прихожу на свадьбу... А там посаженая мать у них  -  Галина Волчек. Она мне говорит: «Миша, а ты тут что делаешь?» Я работаю!

 - Она что, тоже за деньги?

 - Нет, это были ее знакомые.

 

РОДОСЛОВНАЯ: ЧУВАШ-МОРДВИН

 - А правда, что твой прапрадед был друг Ленина?

 - Нет. Он был друг отца Ленина! Прапрадеда звали Иван Яковлев, он был основатель чувашской письменности и вообще великий просветитель. Он открыл за свою жизнь триста школ. Главная улица Чебоксар названа его именем.

 - И ты тоже...

 - Я по маме чуваш, а по папе мордвин.

 - И как называется такая смесь?

 - Чувашомордвин, так и называется.

 - Метис...

 - Мулат!.. Эта тема дружбы моего предка с Ильей Николаевичем Ульяновым очень интересна... Там же еще и отец Керенского фигурировал, и сам Керенский. Я иногда подумываю – надо бы поставить об этом спектакль. Там Володя Ульянов будет говорить: «Мы пойдем другим путем». А потом и Керенский скажет: «А мы тоже пойдем совсем другим путем!»

 - Кстати, есть вроде статистика, что люди с высокой долей угро-финских кровей – чуваши, например – быстрей других спиваются.

 - Не думаю, что это так.

 

ВОДКА КАК НАЦИОНАЛЬНАЯ ИДЕЯ

 - Михаил! Известно, что ты все начал одновременно – курить, пить, страдать от кризиса среднего возраста  -  и все это в 12 лет.

 - Ну, не так рано, все-таки реально в 13.

 - И секс тоже?

 - Да. Ну, это не так интересно...

 - Из истории русского искусства мы знаем, что впервые ты напился дома с товарищем, вы заблевали всю квартиру, за что ты от отца получил подзатыльник. 

 - Да, получил подзатыльник, и это правильно. Выпиваешь – веди себя прилично! Что касается отношения к пьянству, то надо покончить со всеобщим фарисейством и лицемерием. Потому что веселие Руси есть питие! Это и есть национальная программа и национальная идея. Вот она! Алкоголь должен стать элементом идеологии.

 - Так уже ведь есть водка «Путинка».

 - Нет, я о другом. Я о том, что в России нельзя алкоголем торговать, национальная идея не должна продаваться! И это должны понимать все. Въезжаешь в Россию – стакан водки на границе засади, и добро пожаловать к нам. Выезжаешь – два. А гражданам России надо самогонные аппараты раздавать бесплатно.

 - А, так это в рамках этой национальной идеи ты дочку хотел Водкой назвать? Ласкательно – Водочка, а если наорать надо, так Водяра...

 - Это шутка была. Если говорить о водке, то я так скажу: вред от нее, может, и есть, но и пользы немало! В каких-то случаях алкоголь ведь реально полезен! А беда в том, что у нас чудовищный алкоголь, люди пьют политуру в основном,  -  это просто бескультурье! Водка и культура  -  вот две вещи, которые спасут Россию. Я уверен в этом!

 - Мне кажется, люди все-таки устали от водки.

 - Да и я сам, признаться, водки не пью. Я лет 5 назад на виски перешел. От него похмелья нет!

 - А какие сорта лучше идут?

 - После встречи миллениума scotchтяжело идет. Я тогда отравился RedLabelи теперь его вообще пить не могу. Из дешевых я пью Jameson. Но больше люблю хороший бурбон, такой чтоб совсем уж дорогой.

Я был исключен из пионеров за то, что раздел мальчика и засунул его в раздевалку к девочкам. родителям пришлось перевести меня в мажорскую школу напротив театра...

 - Я слышал, ты любишь быть с похмелья. Что выпиваешь, специально чтоб достичь этого состояния.

 - Ну не до такой степени... Но должен сказать, что похмелье – это профессионально ценная вещь. Да... С похмелья все чувства обострены. В таком состоянии действительно спектакли получаются пронзительные. Вообще играть проще с похмелья...

 

ИТОГО

 - А хорошо быть артистом! Слава, поклонницы, то-се...

 - О, поклонниц было полно, особенно после «Дубровского» и «Марго», когда я был молодой.

 - А сейчас неужели ж нету?

 - Есть, конечно – но это уже не так интересно...

 - Некоторые режиссеры говорят, что актер должен быть пустым, чтоб было куда вкладывать. А ты чего-то слишком глубокий для артиста. Вон кризис среднего возраста у тебя с 13 лет. Когда интеллекта много, то, наверно, трудно? Когда глубина в мыслях, то, наверно, тяжело быть артистом?

 - Нормально. Норм-а-а-ально... 

Опубликовано в журнале «Медведь» №109, 2007

 

АНДРЕЙ ВАСИЛЬЕВ. ВАСЯ. НУ КТО ЕГО НЕ ЗНАЕТ?

К 25-летию творческой деятельности

Андрей Васильев

СОВЕТСКАЯ ЖУРНАЛИСТИКА

Незадолго до того как Васильева выгнали из Московского института химического машиностроения, он случайно опубликовался в “Московском комсомольце”. Это было, кстати, ровно 25 лет назад. После армии Вася поступил в “МК”, чтобы перекантоваться до экзаменов во ВГИК на режиссерский, но застрял в газете. 

— Так ты что же,  журналистом от лени стал?

— Не от лени. А от инерции. Я не ленивый: в “Комсомольце” я очень много работал: у меня была выработка 3 тысячи строк в месяц. Это, кстати, до хрена. А потом меня пригласили в “Собеседник”, куда я дико не хотел идти, очень... В “Комсомольце” же была тусня, как семья родная, друзья, гитара. Но в “Собеседнике” были другие деньги, я пошел туда ради бабок, осознавая это. Кормить ребенка надо было, который должен был родиться через две недели…

— Ребенок — это Митя, который сейчас на журфак поступает?

— Да. И когда я туда пошел, иллюзии уже точно кончились. Вот тогда, наверно, я и стал профессиональным журналистом. Это было лето 84-го года. Мне мой потолок виден был ясно. Без диплома, без партбилета… Я ни о какой карьере не думал, не хотел ее делать и не мог. Но я знал, что могу достаточно много зарабатывать рукой. Меня это устраивало. Зарплата мне моя нравилась. Был 85-й год, а я 400-500 рублей брал — поди плохо? И еще на сторону халтурил. В “Комсомольскую жизнь”, в “Вожатый”, в “Пионер”... Мне любили заказывать: я писал вовремя, писал складненько. Ху..ил каждый день. Мне все равно было, что писать. Позитива я много давал. К примеру, завод выполнил план... Помнишь, в “Собеседнике” я дал заметку “Кузнец своего счастья” — про кузнеца. Я сидел и  писал про это говно. Что скажут, то и пишу, господи. Скажут, надо что-то смелое — пишу смелое. В перестройку всем нужно было что-то смелое. Но я сторонился идеологии. Пропаганда — это самое говенное было. Но иногда, бывало, приходилось… Ну, вот однажды поехал в командировку от журнала “Пионер” — бороться с сектами на Западной Украине. Сейчас вспоминаю… Я такую подлятину написал! “Страшные семьи, где детей заставляют молиться и не разрешают носить пионерские галстуки”. Про то, что детей за это от семьи отрывают и отправляют в специнтернат. Меня же послали развенчать, разгромить поповщину. Я и разгромил. Получил 120 рублей. А может, 170.

А потом я пошел в “Московские новости”, к Егору Яковлеву. Туда я попал по блату. Сынок Егора меня туда втырил. Я с младшим Яковлевым работал в “Собеседнике”. Я видел, что он парень лихой… Он ворвался, начал бурлить, что-то делать… Я понимал, что он работает на себя — может, другими методами, чем я… Я так тупо: бери больше, кидай дальше, отдыхай, пока летит, а он — иначе… Я смотрел на него действительно с одобрением, хотя он не очень приятный человек... Я чувствовал какое-то отторжение. Мы одно время даже семьями дружили, у него была какая-то позапрошлая семья… Он тоже любил тусовки, хороший отдых. Ну, я пил больше, чем он... Он пил только функционально, ну когда девушку надо шампанским напоить… Не любил он пить просто.

А у Егора, меня зае...л этот большевизм “Московских новостей”. Перестроечный пафос, все эта херня… При том что никакой свободы слова там не было и нет ни хрена… А пафос есть. Я потом на радио “Свобода” про это рассказал — историю хорошего большевика Егора Яковлева на фоне современной журналистики, и показал его обреченность. Текст 12 минут, и это стоило, я сейчас скажу, 60 марок — тогда это были большие деньги. Не могу сказать, что душа просила, но, поскольку заказали, я честно сделал. Это был анализ, но на фактах. Я там даже признал, что в 86-м году Егор мне казался блистательным человеком. Мы-то других тогда не видели… Кто такие были главные редактора? Гнойные пидоры, по определению даже. Могло быть так, что наш гнойный пидор лучше, чем ваш. А Егора все любили. В тот момент. Но та любовь закончилась диким разочарованием.

— Ты к нему на редколлегии ходил в пиджаке, а под ним у тебя была рубашка с оторванными рукавами.

— И без спины. Я ходил в майках, в рваных штанах, а летом в босоножках. А совки считали, что к босоножкам — БОСО-ножкам! — нужны носки… Я Егора зае..л своими нарядами, он как-то раз даже на меня заорал. Я ушел.

— После Егора ты уже советской журналистикой не занимался, так?

— Да… Я тогда шагнул из конторы в новую действительность. Перехватывало дыхание — как там? А там кооперативы, шашлыки, ресторан на Кропоткинской... Но оказалось, что я очень приспособлен к жизни. Эта моя журналистика, которую я рассматривал как бизнес… Да она им и была. Я писал налево и направо, разные издания — разные требования, это была великая школа! Адаптивность — важная вещь. Рекламой занимался, спродюсировал спектакль “Калигула”, фотовыставки устраивал — в Риге, в Цюрихе, например…

 

СТАРЫЙ “КОММЕРСАНТ”

— Но тут началась вторая серия. И журналистика и бизнес — все в одном флаконе. Я про старый “Коммерсант”. Как ты туда попал?

— Я же ему сначала “нет” сказал, Яковлеву… Он меня звал в новую газету, на должность начальника отдела некоммерческой информации. (А по бизнесу у него уже все было.) Я, честно говоря, не хотел работать с ним больше. Он мне был неприятен всегда. Я сам не знаю, почему согласился. Деньгами меня тогда было не удивить. Чем он меня соблазнил? Черт его знает… А потом я уже понял, что это совершенно другая журналистика. Что мы занимаемся информацией. Помнишь, мы делали еженедельную газету в легкую. По тем темам, которые нас интересовали, никто не мог нас обогнать. Сначала выходил “Коммерсант”, в понедельник, а потом у кого-то чего-то еще выходило. Вот в этом был кайф, конечно. Вот это было круто. Понимаешь? Тогда я себя почувствовал соучастником газеты, впервые, в этом был драйв. Это было новое качество жизни. Наверное.

— Ты тогда, в 1989-1991, придумывал концепцию новой журналистики, ее кодекс. Работать с фактами, а не с красивыми словами, и чтоб в фактуре дыр не было, и излагать позицию второй стороны…

— Это Яковлев придумал, если честно.

Я под Березовским работал, на ОРТ, но там я четко выполнял свою функцию. Я отдавал себе отчет, что мы — оружие пропаганды. А сейчас — нет

— А он откуда взял, как ты думаешь?

— Не знаю. Но дальше я этому кодексу просто следую тупо. Сейчас я тебе телегу могу прогнать охренительную, не перебивай, тебе будет интересно. Тогда, в 92-м, когда готовился переход “Коммерсанта” на ежедневный выход, я по концепции понимал, что вот сейчас мы делаем настоящую газету, а Яковлев предлагает сделать какие-то фотообои. Майка в виде газеты, венгерская, была популярна когда-то — так вот я понял, что он будет делать именно это. Я ему сказал: я не против, флаг тебе в руки, но только я тут не при чем. И ушел. Яковлев действительно делал майку вместо газеты, но этот товар пользовался бешеным спросом, он в этой газете имитировал деловую жизнь, которой тогда не было. На такую толщину не было событий деловой жизни! Помнишь, там война, Чечня, землетрясение — а на первой полосе два бизнесмена пожимают друг другу руки. И продавалась газета!

— Ну так это ж хорошо для бизнеса?

— Для бизнеса это хорошо, но для той журналистики, которой меня Яковлев научил, — это, бл...ь, плохо... И я вернулся в тот момент, когда людям захотелось опять, вместо майки, настоящую газету...

 

РАЗНОЕ

— Давай коротко обозначим, чем ты занимался, уйдя тогда из “Ъ”.

— Я был одним из основателей секса по телефону в этой стране. На Западе он существовал к тому времени уже давно — лет 50. А в России — мы первые, я с партнерами. Мы основали тогда службу 907. Думали, там будут бешеные бабки, но пошла инфляция... Мы эту службу продали потом, кстати, неплохо...

— Ты принципиально не захотел делать газету с описанием бизнеса, которого нет. И вместо этого затеял службу 907 — где нанятые  девушки много и с выражением говорили про секс, которого на самом деле не было. Смешно!

— Служба 907 — там как было? Девки в первые дни просто вешались.

— В переносном смысле?

— Да почти не в переносном. Мы даже двери в сортирах поснимали, повесили занавески — чтоб ловчей было из петли вынимать. Когда просто е...шься, можно трещины на потолке считать. А когда по телефону е...шься, то ты е...шь мозг — мозг! Что делать?!  И мы придумали, чтоб у них были псевдонимы. У каждой своя кличка — Луиза там, Амалия. Вообще, на территории части не было имен, только псевдонимы. У них были такие бирки на груди. И это оказалось очень технологично… Еще я занимался рекламой, родину продавал — японским журналистом работал. А, и еще, на минуточку, работал заместителем генерального директора ОРТ по связям с общественностью. И был начальником программы “Время”, это тоже, на минуточку! Хотя это не совсем журналистика — ну, не совсем коммерсантовская журналистка. Это была дубина пропаганды! Как выяснилось, я с ней ни хрена не справлялся, меня оттуда и выгнали поэтому… Там так было: в 92-м я ушел, в 95-м пришел на ОРТ работать по связям с общественностью — хотя общественность я ненавижу. Потом, в 96-м, вернулся начальником журнала “Коммерсант weekly”. В 97-м меня оттуда сманили директором программы ”Время”. Перекантовался там полтора года. Выгнали меня оттуда через полгода:  повысили просто. Увольнять-то им по пиару было не очень...

— Тебе там удалось сказать новое слово в тележурналистике?

— Может, и удалось бы, но меня выпиз...или. Хотя в тех условиях политических, в которых существовала программа “Время”, ни хрена б я не смог сделать. И правильно меня выпиз...или.

 

БЕРЕЗОВСКИЙ. СОВРЕМЕННОСТЬ

— Затем в твоей жизни случилось судьбоносное событие — ты познакомился с Березовским Б. А. При каких обстоятельствах это произошло?

— У него не было public relations, а он тогда только купил ОРТ, и там была вокруг дурная аура... Ксения Пономарева и Костя Эрнст посоветовали Боре позвать меня. В три часа ночи решили мне звонить. Вот бы я охренел, когда б мне в три ночи позвонил Березовский… А он такой человек, он сам бы номер набрал. Но у них моего телефона не было. Потом мне позвонили… А у меня то время как раз плохо дела шли, собственно. Наша рекламная фирма “Юрийгагарин”, слитно пишется, загибалась. Причем по не зависящим от нас причинам. Одного нашего клиента, Долгов был такой — “Московский городской банк”, убили. Ну, убили человека — что я, виноват? Ну и так далее, были проблемы. Я лежал и думал — вот, дочка родилась, а денег нет, и непонятно, какие перспективы. И встретился я с Березовским тогда. Мне показалось, что это серьезно и интересно. К тому же речь шла об очень больших деньгах… Почему у нас тогда не получилось? Да потому, что общество не готово к нормальному пиару. И Березовский тут ни при чем. У нас нормального пиара нет даже у Кремля... И я от Березовского ушел командовать журналом “Коммерсант weekly”.

— А Березовский, он симпатичный хоть? С ним тебе легче, чем с Яковлевым?

— Да!

— Что “да”?

— Общаться, общаться легче! Мы, может, больше похожи. У нас больше психотип похож…

Я могу рассказать хорошую историю. Звоню Наташе Геворкян (собкор “Ъ” во Франции. — “Медведь”) в Париж, говорю — поздравляю, ты оштрафована на 50 долларов... Вчера выпустили Живило, в “Ведомостях” было интервью с ним, а у нас про это ничего. Она там, не будем говорить — заплакала, но сильно расстроилась. Несколько раз звонила мне, говорила: сказали, что он в парикмахерской, так она объехала все приличные парикмахерские, его нет нигде. А вечером мне звонит Березовский и говорит: “Слушай, когда у тебя дедлайн? А то Живило уже тут, на подходе”. То есть Наташа его запрягла. Красиво, да? Когда, говорит, у тебя дедлайн?

— Ты даже хочешь сыграть роль Березовского. У Лунгина, в экранизации книжки Дубова “Большая пайка”.

— Я хочу, я с удовольствием… Он мне интересен.

— У вас с Лунгиным серьезные переговоры были?

— Не серьезные, в том-то и дело, я сценарий даже не читал. Мы с Лунгиным собирались об искусстве поговорить, нажирались просто… И так раза три. И все. Потом он уехал в Париж и там всем рассказывает, как он охуе..ает от меня.

— А что у вас общего с Березой? Что вас объединяет?

— Знаешь что, я люблю фактурную журналистику, а по вопросу, что у нас общего, я фактурой не обладаю. Хочешь, сам придумай.

— А что… С виду вы действительно похожи. Что-то есть… Глаза, в частности. Когда вы, ты или он, смотрите человеку в глаза… Вы так смотрите, как будто говорите: “Старик, зачем ты расстраиваешь меня, зачем ты меня хочешь обмануть, — ведь я ж вижу, что ты думаешь, зачем ты говоришь так, как будто ты лучше, чем ты есть; давай поговорим откровенно, и ты поймешь, зачем тебе надо делать то, чего я хочу…” Да. Значит, близкий тебе по психотипу Березовский, когда он купил “Ъ”, тебя поставили главным.

— Все, что смог Березовский сделать для “Коммерсанта”, — это не вмешиваться в его работу. Работать главным редактором под ним я просто не смог бы, я его предупреждал об этом. Я ему говорил: ты уволишь меня на хрен через два месяца. Тут как — либо я главный редактор, либо я не главный редактор, все, точка. Он пообещал, что я буду свободен. Обещание держит. Вообще, первые месяцы было безумно тяжело. Я говорил в редакции — ребята, значит, нас купил Б. А. Березовский, у которого интересов хрен знает сколько, политика-фигитика. Не надо делать вид, что у нас нет владельца, — внутри не надо делать такой вид, надо все четко понимать. А вот читатели наши не виноваты, что нас купил Березовский, они хотят получать от нас информацию, приятна она Березовскому или неприятна. У нас начинается очень тяжелый момент. Как в такой ситуации работать — я плохо себе представляю. Я под Березовским работал, на ОРТ, но это было не то, я там четко выполнял свою функцию. Ну, где-то я его посылал, но тем не менее я отдавал себе отчет, что мы — оружие пропаганды. А тут — нет. Я всех просил фильтровать, очень фильтровать. Ну, типа не врать, проверять факты, не давать откровенный слив, слив проверять… Потому что любая наша заметка будет трактоваться там: это им Березовский сказал, это хитрый ход Березовского...

Если б я уволился, когда все орали, что НТВ давят — я б в тот же день встал бы на трибуну и объяснил бы, кто такой Гусь и что свобода слова с ним несовместна

— Но, говорил ты, надо писать всю правду, так?

— Писать всю правду, но! Надо иметь в виду: ты пишешь заметку, которая неприятна Березовскому, поэтому тут комар носа не должен. Чтоб он не мог сказать — “мои враги воспользовались вами”.  И наоборот, когда мы пишем про врагов, тем более…

— Ты хочешь сказать, что нет правды на земле, но нет ее и выше?

— Нету, да… Наш сплоченный коллектив, человек 500, мы действительно прошли тяжелую херню после покупки Березовским “Коммерсанта”, когда на нас все смотрели как на гнутых пидоров, когда нас вся демократическая пресса хоронила —  и НТВ, кстати сказать, в первых рядах.

— Но ты им не ответил тем же, по-джентельменски с ними обошелся, так?

— Не знаю, со стороны видней, может, и по-джентельменски. Но если б я уволился, я б в тот же день — когда все орали, что НТВ давят, — встал бы на трибуну, давал бы интервью и объяснял бы, кто такой Гусь и что свобода слова с ним несовместна. Если б я вот был свободен. А я не мог, я должностное лицо.

А когда звонили мои друзья — ну, скажем, из “Юкоса”, я ж и там поработал — и о чем-то просили, я говорил: поймите меня правильно, если я вам сделаю услугу, что мне Березовский скажет? Скажет — ты рассказываешь, какой ты честный, но, оказывается, все ведь можно у вас? И что я ему отвечу, але? Такая вещь… За мной смотрят в три глаза! Пройдет проданная херня или заметка, которая по раздолбайству выглядит как проданная, — и я оказываюсь в каком положении?

Вот, к примеру, Березовский мне говорит: на хрена ты напечатал стенограмму Гуся, его выступление перед сотрудниками НТВ? Я говорю — а как же иначе? Это физический факт. Он недоволен… Ругался…

— Видишь, недоволен. Не зря, значит, слухи, что Береза тебя скоро уволит!

— Слухи всегда. Вот сколько говорили, что меня на ТВ-6 ставят. Меня даже Лесин про это спрашивал. Я ему отвечаю — Миша, ну ладно б меня про такое министр сельского хозяйства спросил, но ты ж профильный министр… А слухи про меня — собака лает, ветер носит. Но люди-то нервничают, у нас в “Коммерсанте” все ж живые!

— Я так понимаю, что ты вопреки слухам собираешься еще долго и плодотворно трудиться на своем посту. Так?

— Ну, если все будет так, как идет, то, наверно, долго… Пока я удержал тираж, я удержал рекламу, ее даже больше стало, при том что мы не депмпинговали, мы повысили цену на газету... Мы живем на свои бабки, мы не просили у Бори ни копейки. А если бы я ходил к нему раз в месяц с пустой коробкой из под ксерокса и просил — я не мог бы быть таким гордым, и не было бы газеты “Коммерсант”. То есть мы не нарушили того договора, что у нас был. Я выполняю свои обязательства, Боря — свои. Жизнь доказывает, что я, ну,  прав.

— Ты можешь коротко сформулировать, вот чем ты войдешь в историю, в учебник, чем ты запомнишься потомкам.

— Ни хрена я не запомнюсь никому. Выйду из истеблишмента, и через два года хрен кто вспомнит. Хотя нет… Пока я в дееспособном состоянии, меня интересует человек максимум 200 в этом мире, которые мои потенциальные работодатели и партнеры. Эти, наверно, на сколько-то лет сохранят обо мне память, даже если я пойду на пенсию. Если они забудут, им напомнят. Если у них возникнут какие-то проблемы, им скажут — попробуйте обратиться к Васильеву. Так что тут все в порядке...

— В общем, можно сказать —  жизнь удалась, так?

— Да.

— Что мы можем сказать на тему профессионального цинизма? Помнишь, тебя один журналист, пораженный твоим цинизмом, спрашивал — была ли у вас мать?

— Вот. Я тебе рассказываю. В должностную функцию мою входит профессиональный цинизм. Я за это получаю довольно большие деньги. Но это не значит, что должен без особой необходимости это проявлять…

— С этой точки зрения интересно смотрятся заметки у тебя про жизнь простого народа.

— Олигархам, которые читают нашу газету, дико интересны заметки про Живопыру, который зарезал спьяну трех баб и одну еще изнасиловал... Это для них мартышки... Я так вижу это дело. Почему я дал материал про отравления грибами в Ивановской области? Я тут своим читателям показываю: вот какой у нас народ... Эта публика жрет грибы, мрет, кормит своих детей, они мрут, и видит соседей, которые то же делают. Вот это быдло у него на заводе работает и бабки ему приносит. Вот оно такое. Вот как оно сегодня грибы жрет, так оно завтра головы начнет засовывать в крутильный агрегат...

А вообще, строго говоря, читателям нашим — большинству — по херу все. Вот астрологический прогноз на последней странице мой заместитель хотел снять. А я против: это ж самый важный материал в газете!  Я заму говорю: ага, ты еще телепрограмму сними…

 

ЛИЧНОЕ

— Давай еще поговорим про твою личную жизнь.

— Личная жизнь у меня мала. Потому что я работаю по 13 часов в день. Могу рассказать, как я снимаю стресс: тусуюсь. Есть несколько клубов, “Маяк”, например. Прихожу туда в 12-м часу, мне говорят — у тебя что-то случилось? Несчастье? Да не, я сейчас выпью двойной бурбон, и все пройдет. В клубах, куда я хожу по ночам, все удивляются, как ты можешь столько выпить. А в конторе удивляются, как ты, Вася, вообще не пьешь. Я разный человек — ночью и днем. Вот еще что: я второй год провожу бесчеловечный эксперимент на своем организме, я в Великий пост не пью. Вовсе. Это я называю — атеистический пост. То есть я все остальное делаю, только не пью. Второй год не пью по семь недель подряд! Пост — это такая проверка боем: алкоголик я или нет. Я убежден: алкоголик без зашива семь недель не выдержит. А я выдерживаю абсолютно. Это как дедлайн. И интересно. В нашем возрасте, наверно, полезно себя проверять на это дело.

— А вот смотри. Ты — фактически основатель трудовой династии журналистов. Сын Митя у тебя собирается на журфак, пишет заметки в “Комсомольской правде”.

— Вообще-то он у меня сначала работал, но был уволен. Я Мите выдаю 10 долларов в неделю — на сигареты, то-се, а ему показалось мало. И я его устроил работать по воскресеньям в нашей информационной  службе. Но он взял и не вышел на работу! Забыл. Стукалин — начальник моего сына — говорит, да ладно, исправится. Но я вел сына выгнать.

— А что имидж, который ты себе тщательно создаешь? Не бреешься, в майках ходишь…

— Что значит — создаешь? Я не брился никогда. А что касается маек и джинсов, так это было как раз модно, американский стиль. Сейчас просто это немодно, но, если ты заметил, я в майке с пиджаком. “Кельвин Кляйн” она называется, по-моему. Сейчас посмотрю. Нет! “Черрути”. Если разобраться, то у меня стиль-то не изменился ни хрена. Я всегда хожу в джинсах — в черных, чаще всего с майкой, и белая рубашка поверх майки — я так тоже сто лет хожу. Естественно, я могу себе теперь позволить подороже и майки, и рубашки, и пиджаки. Вот пиджак на мне — “Кашарель”. Наверно, я как главный редактор в клубе главных редакторов выделяюсь: пальто кожаное, то се, перчатки “Харли-Дэвидсон”. Да, выделяюсь. Но на самом-то деле я так всегда ходил. Странно не то, что я так одеваюсь, а странно, что я  главный редактор. Но это, собственно, не моя проблема, согласись. Ты что думаешь, я в Кремль переодеваюсь специально? Так и хожу. Я в Кремль хожу в шляпе, в кожаном плаще и в сапогах. Пойдет кто другой — его не пустят ни хера, а мне можно. Они меня другим не видели! Если я выряжусь, расфуфырюсь, они скажут: вызовите санитара. У меня и костюма нет ни одного. Меня вполне устраивает мой внешний вид. Хотя постой! Купил я однажды костюм. Летом 97-го Ксения Пономарева повела меня представляться в Кремль — к начальнику президентской администрации. Я всю ночь сдавал номер, а утром пошел в Пассаж. Позвонил оттуда Кабакову, он же спец по моде, а он говорит: отдай трубку продавщице... Он ей описывал, она ему отвечала. В результате купили мы “Валентино”, костюм. Рубашку подобрали, галстук, и все вместе это полторы штуки стоило. Причем жара была дикая, так что купили светлый — в темном человек бы смотрелся идиотом. Костюм, главное, хороший. И вот я все это надел, поехал в Кремль. Вхожу… И кому там представляться-то? Валя Юмашев, с которым мы вместе работали в одной конторе. Коля Сванидзе. Таня Дьяченко, с которой мы виделись раз пять-шесть до этого и плотно терли. Ну, Добродеев, Ксения Пономарева… И вот они посмотрели на меня и… не знаю, как это литературно передать (Издает губами неприличный звук.) Вот как получилось… И я понял, что больше никогда в жизни этот костюм не надену. Я даже на похороны в нем не смогу прийти, он же легкомысленный, светленький! И в гроб меня в нем не положат по той же причине! Полторы штуки — в жопу.

— И что ж дальше с этим костюмом?

— Да вот сын взял его на выпускной. Штаны ушил — и нормалек. А то пришлось бы ему костюм новый покупать.

— А ты чего в Кремль ходишь? Выпивать с Путиным?

— Выпивать я с ним ни разу не выпивал. Я был с ним на узких встречах несколько раз. Ну, человек восемь.

— Ты можешь что-нибудь сказать личное о Путине?

— Когда я первый раз с ним встретился… Была довольно откровенная беседа. Он и. о. еще был, но уже было ясно, что он будет президентом. И мы так беседовали… Это в библиотеке круглой. Человек семь нас, главных редакторов, было. И после вышел я на площадь, там машина моя стоит, и думаю: наконец-то классный парень у нас… Как же это замечательно! (Восхищенные нецензурные междометия.) Хотя я старый, казалось бы, козел, и было это совсем недавно. Вот тебе личное впечатление.

— Ты намекаешь, что это впечатление прошло?

— Так я уже не думаю. В таких терминах я это уже не описываю.

— Ну, не буду с тебя требовать новых терминов, в которых ты сегодня бы его описал — это слишком интимное дело…

— Я тебе скажу совершенно искренне. В рамках профессии должна быть своя психофизика, адекватная. В рамках той концепции “Коммерсанта”, которым я руковожу, я вообще не должен думать о Путине как о живом человеке. Так же как при советской власти я не думал, занимаюсь я пропагандой или не занимаюсь. Писал себе заметки и писал, про передовика так про передовика. Так же и президент: не надо мне думать, хороший он или плохой. Какой есть! Другого пока нет и, боюсь, еще лет семь не будет. Совершил он какой-то поступок — мы про него пишем. Не хер мне грузиться, он мне жена, что ли? Есть вот такой Путин. Есть варианты? Нету. Ну и хрена ли об этом думать.

Я своим читателям показываю: вот какой у нас народ... Эта публика жрет грибы, мрет, кормит своих детей, они мрут, и видит соседей, которые то же делают и тоже мрут. Вот это быдло у него, читателя, на заводе работает и бабки ему приносит

— Кстати о твоей жене. Все обсуждают тот факт, что ты с Иркой (журналисткой Ириной Морсуновой. — “Медведь”) развелся.

— Я еще не развелся.

— Ну и хорошо. Обсуждение, причем, идет в теплой тональности — ты же такой циник, и на все тебе наплевать, и вот на тебе — переживаешь по-человечески. Никто не ожидал!

— Да мне самому это неожиданно. (Пауза.) Мы не развелись еще, но вместе не живем. Если это интересно вашему читателю.

— Про твою Ирку все говорят только хорошее. Такая она замечательная, а, надо же, столько жила с тобой, при том что она лучше тебя, тоньше.

— Ну, меня в тонкости-то особенно не упрекнешь в излишней… Так что тут я не обижусь.

— Как у тебя с кризисом среднего возраста? Самое время, кстати.

— Скорей всего, это у меня наложилось — кризис, и что с женой мы разошлись, и устал я, устал так пахать. Так пахать нельзя. У меня было что-то похожее — когда в 92-м году я ушел из “Коммерсанта”, и полтора года так жил. Ничего не делал! Это было охерительно! Ходил на выставки, в кино, на спектакли. Пил мало. А с женой была тогда любовь — бешеная просто. Эх! Для любви же нужен досуг, без досуга ничего не будет — да, да! Взрыв был любви просто охренительный. Я, может, и спас бы сейчас семью, если б был досуг, хрен его знает… Тут уверенным быть нельзя, но… Этому надо отдаваться — полностью.

— Но ты приоритеты поставил другие. Сначала, значит, работа…

— Это не я поставил. Так получилось. Я почему свою прекратил пенсию? Денег хватало, у меня была пара бизнесочков, вот родину еще продавал. И вдруг жена говорит, что ей надоела хрущоба наша двухкомнатная, которая меня вполне устраивала, и что она хочет жить в нормальной квартире. Я так охренел… На это ж деньги нужны! Это ж надо идти работать, делать что-то… И я говорю — да ладно, хрен с ним… Но стремно — любовь же может кончиться… И через год, даже меньше, я, как обещал, предоставил жене трехкомнатную квартире на Соколе. С приличным по тем временам ремонтом. Ну, разве можно сказать, что я поставил приоритет? Не я его поставил… Но пахал я тот год, как проклятая тварь!

— Но там у тебя не было посудомоечной машины. Что вообще немаловажно для любви!

— Жаба задавила. Не, ну и тогда ж я квартиру на пределе финансовом делал. У меня был период, когда я был должен 25 тысяч. Огромные деньги я был должен.

— А потом ты сделал еще круче квартиру. Это опять жена потребовала?

— А дочка родилась, и просто стало тесно. Я ж говорю, не расставляю я приоритетов. Может, я просто слабый человек. Может, сильный человек сам расставляет приоритеты, но я не такой. Они у меня сами расставляются как-то, куда деваться… А потом еще вот какой момент есть. Вот ты мне можешь задать вопрос — у тебя, наверно, до хрена денег, вот ты мне такой вопрос задай.

— Ну, к примеру, задаю.

— Да пошел ты на хрен с таким вопросом!

— Да?

— Да если б денег было много, разве стал бы я пахать по 13 часов в сутки, при том что я потусоваться, погулять люблю?

 

Опубликовано в журнале «Медведь», №53, 2001


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое