Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Зона вылета

Тамбовское восстание на Первом канале

Тамбовское восстание на Первом канале

Тэги:

В субботу на Первом канале состоялась премьера фильма Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». Картина посвящена Тамбовскому восстанию 1920–1921 годов и трагической судьбе русского крестьянства и России, в том числе современной. Накануне телевизионной премьеры Андрей Сергеевич дал интервью «Медведю».

 

ЖЕНСКАЯ ПРИРОДА

Почему Россия всегда ассоциировалась с образом женщины? Если Америка – то это ковбой или Дядя Сэм, если Англия – джентльмен-аристократ, а Россия – баба?

– Я, конечно, не знаю ответа на этот вопрос. Русские религиозные философы, в частности Бердяев, авторы «Вех», всегда говорили о женственной природе русской души. Не я придумал. Но у меня-то не поэтому баба, я не претендовал на такое широкое обобщение. Когда я стал заниматься этим материалом – Тамбовским восстанием, крестьянством, – сюжет не складывался до той поры, пока я не понял, что надо все это делать глазами женщины, бабы, потому что на ней стоит дом, семья и, в конце концов, держава. Я с самого начала понимал, что мне не нужны батальные сцены, столкновения лихих красных с лихими зелеными, антоновцами, что мне надо рассказать о том, что чувствовали люди – 83 процента населения Российской империи в 1917 году, которые были крестьянами. Конечно, гораздо выразительнее это сделать через бабу, через ее глаза. Поэтому и взята такая неграмотная простая крестьянка, которая только церковные обряды и знает. Поэтому без всяких претензий на широкие обобщения, а просто чтобы рассказать о том, что пережили наши прабабки и прадеды, в моем случае – бабки и деды. Мне кажется, это было правильным.

Ваша картина вышла в прокат осенью прошлого года. Как ее встретил зритель?

Первый сеанс был в Тамбове еще в конце сентября. Привезли людей на автобусах из трех разных районов Тамбовской губернии, бабок в основном, которые у нас снимались, показали им. К сожалению, я не знаю их реакции, потому что надо было ехать на следующий сеанс, не дожидаясь конца этого. Но наш приятель завклубом позвонил и сказал, что до драки доходит. Одни в безудержном восторге, другие говорят, что это антисоветчина и порнография. Мне звонил из Тамбова начальник областного проката, тоже мой приятель, он говорил, что в первый день зал был заполнен на 25 процентов (для меня это, конечно, ужасно маленькие цифры), а на второй – почти на 30 процентов. Он говорил, что для картины такого жанра это очень много, они думали, будет гораздо меньше.

Снять такой фильм в наше время – это поступок Дон Кихота.

– Да нет, почему? Никогда же не угадаешь, в какое время выйдет картина. Фильм – дело долгое: пока готовится, снимается, пишется. Тем более такая картина. Поэтому, когда бы она ни вышла, всегда будет не вовремя.

Режиссер Алексей Учитель говорил, что ни в одной другой стране государство не оказывает такой помощи кино, как в России. Почему вам пришлось обращаться за финансовой поддержкой к нашим олигархам, а не к государству?

– Бюджет фильма – шесть миллионов долларов, при этом больше двух миллионов дало государство. Сурков помог найти благотворительный фонд, который дал миллион с лишним, а дальше Кох, Абрамович и Вексельберг. Кох привлек своих товарищей, и я счастлив, что все они видели картину. Ни один олигарх мне не задал вопрос: «А куда вы дели мои деньги?» Потому что все деньги – в кадре.

На каких условиях они давали деньги: что вы их вернете с проката или это была благотворительность и вклад в искусство?

– В сущности – да, благотворительность. Потому что надежды на то, что мы вернем деньги с проката, нет. Если бы у нас были условия проката, как в прежние времена, мы бы и деньги вернули, и заработали. Я уверен. А теперь прогнозы очень пессимистические.

А чем можно объяснить участие Суркова в вашем фильме?

– Этого я не знаю, я был у Суркова по другому делу. Он заинтересовался, я дал почитать сценарий. Он прочел и очень скромно сказал: «Я не специалист, но, по-моему, у вас там все правильно». И помог найти фонд. Это вряд ли входило в какие-то его тактические сиюминутные расчеты. С тех пор прошло почти семь лет.

Белорусский вокзал

На съемках фильма "Белорусский вокзал", 1971, Мосфильм

 

ЗАПАД И ВОСТОК

Когда в вашем фильме слепого батюшку ведут на расстрел, он спрашивает: «Куда ведут?» – «Убивать, батюшка». Это одна из самых страшных фраз в картине. Как вы думаете, почему страна, жившая по христианским заповедям, так жестоко расправилась со священниками? Православные люди стали резать друг друга.

– Это же все-таки кино, а вы мне задаете вопросы историко-политического характера. Своеобразным эпиграфом к картине может быть высказывание Константина Леонтьева, русского мыслителя, который в конце 80-х годов XIX века обронил фразу, что христианство на Руси еще не проповедано. Вот и я так думаю. Потому что в каком-то смысле Октябрьская революция – это оценка истории российскому христианству, которому к тому времени было 900 лет. Разве в христианской стране такое могло произойти? Вряд ли.

Владимир Познер, например, считает, что главная трагедия России – это принятие православия. Потому что православные страны – самые слаборазвитые в Европе: Болгария, Греция, Россия. После них идут католические: Франция, Италия. А самый высокий уровень жизни – в протестантских странах: Скандинавии, Германии, Великобритании. Вы согласны с такой точкой зрения?

– Ну, знаете, первым это высказал Чаадаев, за что его признали сумасшедшим. С другой стороны, есть точка зрения Василия Андреевича Жуковского, который по этому поводу говорил, что это все равно что сказать: она была бы красавицей, если б у нее волосы были не темные, а светлые, а глаза не светлые, а темные. Так и тут. Что ж об этом говорить? Другой-то веры у нас нет. Или как? На втором тысячелетии российского православия попытаться принять католицизм? Как это? Хорошо или плохо, но русская ментальность – она из чего образовалась? Где тот фундамент, на котором встала великая русская культура XIX века, взрывы культуры начала XX века? Это христианский образ жизни и православные ритуалы. Другого-то нет, чего ж сетовать по этому поводу? Великая русская литература XIX века – она же из этого источника вышла, так же как культура XX-го. Поэтому, мне кажется, сетовать по этому поводу поздновато. Другой вопрос – это, конечно, любой священник вам скажет – элементы язычества в нашем народе очень сильны. И нравы во многом языческими остались. Отношение людей друг к другу. Потому что главный завет Иисуса – возлюби ближнего своего, как самого себя, а с этим у нас неважно.

Потом, не дело искусства давать рецепты. Художественное произведение может назвать проблему, указать на нее, но не дело художника давать рецепты обществу. Так и тут я не претендую на роль учителя.

Один известный режиссер говорил, что в юности он был убежденным западником, а в старости все становятся славянофилами. У вас подобным образом менялись взгляды?

– Нет, я с молодых лет убежденный западник. Я не верю в то, что удастся пройти каким-то своим путем. Все равно России придется завести нормальную многопартийную систему со свободными выборами и либеральной экономикой. Других примеров нет. Вы говорили про страны Скандинавии, вот пример, когда у власти социалисты - не уголовники и кровопийцы, называющие себя коммунистами, а обыкновенные социалистические  партии - скажем, в Норвегии больше полувека, там социальная защита очень высока, и у людей нормальная старость, обеспеченная, там любой человек из народа имеет возможность получить высшее образование.

Но в России даже первый университет появился почти на 600 лет позже, чем в Европе. Лет через триста Россия тоже будет цивилизованной страной?

– Этого я не знаю. Я знаю только то, что цена человеческой жизни в России раньше была невысока, а теперь и вовсе упала. Как можно построить гармоничное общество, если жизнь человеческая ничего не стоит? Каждый день читаем в интернете или слышим по телевизору, что там убили прокурора, здесь сделали калекой мальчишку, который украл шоколадку в супермаркете, ну и так далее. Поэтому прежде всего мы должны научиться ценить чужую жизнь.

Белорусский вокзал

На съемках фильма "Белорусский вокзал", 1971, Мосфильм

 

ДЕТИ ВЕРТУХАЕВ

В Голливуде очень популярна тема конца света, уже снято множество картин, где 2012-й – это последний год в истории человечества. Ваша картина тоже апокалипсис, только по-русски?

– Ну легенду о Китеже не я же придумал. Она родилась в конце XI века, записана в том виде, в каком я ее цитирую, веке в XVIII-м. Это не моя оригинальная идея, она витает в фольклоре. Просто замысел оформился, когда появилась эпическая легенда, построился сюжет. Она, при всей апокалиптике финала, дает зрителю ощущение катарсиса. Присутствие Бога, что ли. А без этого как? Я понимал, что реалистичный финал делать нельзя. Ну погрузили женщину в телегу, посадили детей, повезли в ссылку в Архангельскую губернию. Художественно это было бы тупо и безысходно. А так финал, при всем его трагизме (и финал, и музыка Чайковского в замечательном исполнении Башмета), все-таки дает ощущение справедливости на этом свете.

Карлик, которого вы спасли в финале – это кто?

– Как говорит Альфред Кох, «мы все дети вертухаев», а остальные погибли по ту сторону колючей проволоки ГУЛАГа. В известном смысле это правда. Потому что в моем понимании 74 года советской власти – это развернутый геноцид российских народов. Русские в количественном отношении пострадали, может, и больше, а в процентном, я думаю, такие народы, как ненцы, ханты, манси или якуты, пострадали еще больше, и нету ни одной социальной группы, где не была бы срезана как минимум верхушка. Ни одного социального класса. Конечно, в первую очередь – крестьянство, духовенство. Но – чуть меньше – пострадали и рабочий класс, и интеллигенция. Рабочие, которые ходили в марксистские кружки до революции, такая рабочая аристократия больших промышленных центров, которые и сделали эту революцию себе на голову, они же все погибли еще в 30е годы во время борьбы с троцкистами и зиновьевцами. Сегодня существует другая российская нация – это мы должны понимать. И люди, которые работают на земле сейчас, почти треть населения – это не те крестьяне, которые были до революции. И священники, которые служат в храмах, – это не те священники, которые были до этого. И так мы все. Это очевидный факт, над которым стоило бы задуматься.

Там, где вы снимали фильм, в местных музеях до сих пор висят портреты чекистов, а не жертв террора. Как вы думаете, когда в сознании людей все встанет на свои места?

– Я не знаю. Но тамбовский губернатор Олег Иванович Бетин, который нам помогал, благодарность которому есть в титрах, он всегда с ужасом слушает меня, потому что я не раз и не два говорил ему, что там, где у вас на центральной площади, под вашими окнами стоит людоед, имея в виду Владимира Ильича Ульянова, там когда-нибудь будет стоять памятник братьям Антоновым. Он открещивается.

Во Франции стоят памятники и революционерам, и обезглавленным королям – это их история.

– В Париже нет памятников палачам – ни Робеспьеру, ни Марату. Но, скажем, стоит памятник Дантону в центре. А в Вандее недавно установили памятник Вандейскому мятежу – людям, которые сопротивлялись революционной власти.

 

ВСПОМИНАЯ ДЕТСТВО

Прошлый год у вас выдался урожайный: главная мужская роль в «Елене» Звягинцева, роль в «Двух днях» вашей старшей дочери Авдотьи Смирновой, ваш собственный фильм «Жила-была одна баба», да еще президент вас поздравил с юбилеем…

– Да-да, это был лучший день рождения в моей жизни. Не потому что президент… Я не справляю день рождения со школьных лет, застолья с русскими тостами терпеть не могу. А в этом году мы с женой были в Праге, там шла перезапись картины, окончание работы над звуком, и вот я взял три выходных, мы с ней уехали в Вену, вечером впервые были в Венской опере, слушали «Сомнамбулу» Беллини, которую я очень люблю и хорошо знаю. Следующий день провели в музее, вечером поужинали в кафе и поехали обратно работать. Это был лучший день рождения в моей жизни.

Когда Никиту Михалкова спросили, что больше всего ему запомнилось в детстве, он сказал: «Запах яблок в доме». А чем пахло ваше детство?

– Я не люблю детских воспоминаний. Мне было три месяца, когда началась война, и мы с матерью уехали из Москвы в Воронеж, а потом вместе с воронежским театром, где работал мой дед, – на Урал, в городок Копейск под Челябинском. А когда вернулись домой, на Сретенку, первые воспоминания неприятные – Москва, наполненная инвалидами, пьющими горькую, уголовники, хозяйничающие во дворе, и школа такая же страшная…

Два мира – два детства.

– Михалков, наверное, имеет в виду дом своего деда, художника Кончаловского. Ну а у нас что – коммуналка. Это была когда-то отдельная квартира, которую дали моему деду-инженеру. Но во время войны, когда оба его сына были на фронте, деда посадили на пять лет. В мордовских лагерях он эти пять лет провел. Бабку тут же уплотнили, оставили ей одну комнату, и вот в этой двадцатиметровой комнате после войны собрались: дед, который вышел из тюрьмы, два сына, которые вернулись с фронта, их жены, дети. Нас там было восемь человек: дед, бабка, отец, мать, я, брат Вова, его жена Лида и родившаяся моя двоюродная сестра. А потом уехал брат с семьей, за ним – дед с бабкой, и когда мы остались втроем в этой комнате: мать, отец и я, то мы с отцом бегали наперегонки от одной стены к другой, потому что столько было пространства.

Вы росли в бандитском дворе, сами хулиганили?

– Во-первых, у меня было больное сердце, я слабенький был и трусливый, пока не стал относительно взрослым, в 19 лет я уже чувствовал себя увереннее. А до этого было ужасно.

А что вам дало уверенность в себе?

– Прежде всего спорт. В свое время я занимался баскетболом, это немножко поставило на ноги. У меня был рост метр девяносто, сейчас я усох, конечно. Я играл в сборной ВГИКа: центровой – Элем Климов, на одном краю – Георгий Шенгелая, он был блестящим игроком, покойный Павел Лебешев, замечательный оператор, живой документалист сейчас Игорь Гелейн. Так что была такая успешная сборная режиссерского факультета.

Осень

На съемках фильма "Осень", 1974, Мосфильм

 

АКТЕР И РЕЖИССЕР

Многие сейчас говорят, что русское кино в заднице. Это так?

– Да в общем-то в заднице, конечно. Я думаю, если кинематографисты не сумеют сесть за стол и договориться, предложить какие-то меры государству, надо чтобы власть вмешалась в эту ситуацию, потому что если будет, как сейчас, я думаю, и десятилетия не пройдет, как русское кино просто исчезнет. Наше кино сейчас в бедственном положении. Русская картина не может пробиться на экран. Вот что мне сказали в компании «Централ Партнершип»: «Поймите, у нас 52 премьеры в год – по числу недель.  Для нас российская картина – это беда, это убыток, который мы ничем не покроем». А на самом деле в России в год выходит более 370 картин, и на 90 процентов это – американское кино. Вот до чего дошло. В нашем прокате интерес к российскому кино упал на 30 процентов. Это огромные цифры. Я думаю, что положение близко к катастрофе. Государство может изменить налоговое законодательство, ввести какие-то меры по защите отечественного кино. Но эти меры государству должны предложить сами профессионалы: кинематографисты, владельцы кинотеатров, дистрибуторы, прокатчики и так далее.

Вы любите смотреть кино?

– Хорошее, конечно, люблю. Но больше я склонен к чтению. Книги занимают в моей жизни гораздо больше места, чем фильмы. Я смотрю в год десяток картин, не более, и то лишь те, о которых я уже что-то слышал. Или это картины товарищей, творчество которых меня интересует. Вот я еще не видел «Фауста» Сокурова, но я очень хочу посмотреть.

Выход какой картины вы ждете?

– Прежде всего Германа – когда-нибудь он закончит. Сколько бы лет он ни снимал, когда выйдет картина, все ахнут, скажут: «Шедевр!» – и забудут о том, сколько лет он это делал. Герман – большой режиссер. Я слежу за творчеством и более молодого поколения: Леши Попогребского, Андрюши Прошкина, Бори Хлебникова, Василия Сигарева, Алексей Мизгирев недавно новую картину снял – мне это все интересно.

Что привлекло вас в сценарии Звягинцева «Елена»?

– Последние четыре года я вообще нигде не снимался, моя картина не оставляла времени. Когда Андрей Звягинцев попросил посмотреть сценарий, я ему сказал: «Ну я же сижу в монтажной, сниматься мне некогда». Месяц прошел, он опять: «Я хочу вас снимать». – «Как я могу у вас сниматься, если я каждый день ухожу в десять утра и раньше семи вечера, а то и десяти не прихожу». Тогда он приехал утром ко мне домой с бутылкой роскошного кальвадоса. И тут дети и жена, бывшие дома, накинулись на меня: «У таких режиссеров сниматься не отказываются!»– «А как я буду? Я не могу бросить свою картину». Звягинцев говорит: «Мы под вас подстроимся». И действительно, целый месяц я пять дней сидел в монтажной, а в субботу и воскресенье был у него на съемке. А потом я прервал монтаж, взял отпуск на две недели и снимался в его картине.

Кому из режиссеров вы так же не смогли бы отказать? Или отказ зависит не от личности режиссера, а от сценария?

– И от того, и от другого. Мне один молодой режиссер предлагал сняться в сериале, серий двенадцать, в роли уголовного пахана в лагере. Я говорю: «Ты что, больной, ну как с моей рожей можно играть уголовника? У них совсем другие выражения лиц. Ну это смешно». А покойный Гена Сидоров в «Апостоле» с Мироновым в главной роли уговаривал меня сыграть разведчика. Я сначала сопротивлялся: да с какого боку я разведчик, агент трех разведок? Но он уговорил, хотя мне было смешно, конечно. Немыслимой популярностью пользуются эти сериалы. У меня столько автографов отродясь не брали, сколько после этой роли. Смешно.

Где вы себя комфортнее чувствуете: в роли режиссера или на площадке, в качестве актера?

– Это разная степень ответственности. Актерская – это, как говорит Таманцев в романе «В августе 44-го»: «Наше дело прокукарекать, а там хоть не рассветай». Ты делаешь, что тебе велят, и ни за что не отвечаешь. А режиссер – это концентрированная ответственность. Энергия, которая должна исходить от тебя постоянно. Если у тебя не будет энергии, то и у остальных ее не будет. Это совершенно разные профессии. Где комфортнее? А что значит комфортнее? Позицию режиссера на съемках комфортной никак не назовешь, потому что каждую секунду работаешь, отдыха не бывает даже когда ты спишь. Но при всем при этом это замечательная профессия: чувство, когда из ничего возникает кусочек жизни, какой-то образ, ни с чем не сравнимо.

А вы на своих актеров ругаетесь?

– Очень редко. У меня такие замечательные артисты снимались. Хорошие режиссеры артистов облизывают. А как иначе? Те режиссеры, которых я знаю: Андрон Кончаловский, покойный Тарковский, Лешка Герман – облизывают, конечно. Актер – это сокровище. У меня в этой картине снималось около 200 профессиональных актеров. Московские, питерские, тамбовские, мичуринские, липецкие, елецкие, саратовские, нижегородские, ростовские, ярославские, костромские, ну практически вся Центральная России.

Как вы добиваетесь такой естественности от актеров? Они у вас в кадре просто живут.

– Талантливые артисты, вот они и живут в кадре. Дарья уже снималась, но только в эпизодах – у Хлебникова, у Прошкина. У меня – ее первая главная роль. Она прошла, конечно, школу на этой картине. С такими партнерами, как Шиловский, Серебряков, Шевченко. Я думаю, что она многому научилась. На эту роль пробовались практически все девочки этого поколения, которые могут играть крестьянок. Больше десяти. Пробы были долгие, подробные. Я не хочу упоминать их фамилии, потому что им обидно, что утвердили другую. На роль Серебрякова тоже пробовались пятеро актеров. А роль батюшки писалась специально под Шиловского. Когда я писал сценарий, я понял, что его должен играть Сева. Мадянов тоже не пробовался. Мы с ним столкнулись на съемках у Панфилова «В круге первом». Там есть эпизод, где я играю зэка, которого привезли на допрос, а он играет Абакумова, министра безопасности. Мы только познакомились, начали репетировать текст, и я ему через пять минут сказал: «Ты у меня будешь обязательно сниматься». И на его роль никто не пробовался.

На эпизодическую роль атамана вы пригласили рок-музыканта Юрия Шевчука. Почему вы выбрали именно его?

– Я знаю Шевчука давно. Мы снимали документальный многосерийный фильм «Свобода по-русски», и в качестве ведущего я пригласил Юрия. Я считаю, это была главная находка той картины. Шевчук сразу сказал: то, что я не думаю, я говорить не буду. Поэтому ему не навязывались никакие формы. За ним стоит шлейф его репутации, я бы сказал, безупречной, уважения, которым он пользуется у массового зрителя. И это, конечно, было очень важно для той картины. Так же и здесь. Как только я узнал, что тамбовские партизаны пели песню «Трансвааль, Трансвааль, страна моя» времен Англо-бурской войны, у меня сразу родилась мысль о Шевчуке. Он прочел сценарий, согласился, записал песню, мы под нее снимали эпизод. Я считаю, что он очень украсил картину. Образ восставшего народа, народной войны, и Шевчук, мне кажется, очень органично вписался в эту сцену, в этот образ. Все эти обертона на уровне подсознания зрителя были очень важны.

Ваш фильм «Белорусский вокзал» стал классикой, его любят и смотрят уже почти полвека. Как вы думаете, будут ли смотреть ваш новый фильм «Жила-была одна баба» через столько лет?

– Не знаю. Если бы нам, когда мы делали «Вокзал», сказали, что фильм проживет 40 лет (в январе прошлого года было 40 лет с момента выхода его на экран), мы бы, конечно, не поверили. Так и тут, откуда ж я знаю? Предсказать это невозможно, угадать это невозможно, и, более того, меняется аудитория, с ее вкусом меняется фон, на котором происходит тема, события в жизни как-то отражаются на восприятии фильма. Когда ты показываешь фильм на первых просмотрах, ты проверяешь, насколько твое собственное восприятие совпадает с мнением других. Происходит оценка. Пришел очень важный зритель.

Андрей Смирнов

Фото: Сергей Величкин

 

ЛИЧНАЯ ЖИЗНЬ

Ваша жена, известная актриса Елена Прудникова, которую многие знают по роли Кати в фильме «Два капитана». Вы бы не хотели написать сценарий для нее? Почему вы ее не снимаете?

– Ну как же она может играть крестьянку, красавица такая? В этом фильме ей играть некого. Она генеральный продюсер фильма, она считала деньги – это самое главное в нашей работе. Через ее руки прошло шесть миллионов долларов. Мы вовремя всем платили, потом кризис был, во время которого мы потеряли почти миллион долларов, но она сумела как-то часть спасти, перевести из одной валюты в другую, я ей очень благодарен. Она освоила совершенно другую профессию. Ее сейчас со студии Валерия Тодоровского уговаривают, чтобы она шла к ним работать менеджером. Но она не хочет.

А почему она не снимается? Нет хороших сценариев? Или вы против?

 – Нет, она в прошлом году снималась, в сериале у покойного Миши Туманишвили. Барщевские ей недавно предлагали роль, но она прочла сценарий и отказалась. Она сделала поступок, за который я ее безмерно уважаю: в прошлом году она ушла из театра. Проснулась утром и говорит: чего я там буду делать? Сидеть, как другие актрисы, по 70 лет в штате и еще ролей требовать? Я считаю, что она молодец. Вот теперь с внучкой нашей гуляет.

Какой вы дедушка? Правда, что внуков любят больше, чем детей?

– По-моему, это очень разная любовь. Вот висят фотографии моих детей в возрасте полутора или двух лет: слева Дуня, в середине Саня, справа Аглая. А это Алексей, сын. Внук старший в центре на цветной фотографии вырос практически без меня, в Питере, где живет Дуня. Дедушка приезжал пару раз, когда ситуации были разные, когда мама лежала в больнице. И сейчас его тоже редко вижу. А он уже вырос, 21 год, взрослый парень. С внучкой только-только начинаю знакомиться. Я пока не могу сказать, какой из меня получился дедушка.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое