Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

200 лет Герцену. Игорь Свинаренко – о вечно живых

200 лет Герцену. Игорь Свинаренко – о вечно живых

Тэги:

Я давно хотел начать новую рубрику с рабочим названием «Изюм из булки».

Лично мне она кажется дико интересной.

Это как бы «Затеси», только написанные не тобой, но классиками. Не миниатюры, а цитаты, вырванные из текста произвольно, они потому только выбраны, что понравились мне лично, просто понравились, и все, или уж как-то совсем фантастически описывают не чужую давнишнюю жизнь, а нашу сегодняшнюю, здесь и сейчас.

Попытаюсь объяснить, что имею в виду.

Вот читаешь какую-нибудь книжку, и некие строки вдруг так по тебе шершаво чиркают, так задевают, что... При этом ты понимаешь, что завтра забудешь про этот произведенный эффект, и хоть ногтем, да очеркиваешь то, что сразило. Бывает, через пару лет открываешь какую-то вытащенную из шкафа книгу, которую давно хотел зачесть, глотаешь страницу, другую, все так умно и свежо, так ново! Как я мог жить, не читавши этого! И вдруг на двадцать какой-то странице натыкаешься на карандашный коммент, сделанный собственноручно когда-то. Стало быть, книга уже по крайней мере один раз тобой читана! Это ужасно. Так иногда dejavueзаставляет подумать, что теперешняя реинкарнация – не первая, она только кажется первой, и тебя накрывает страх непонятно перед чем. Может, перед тем, что ты клон самого себя, вот и все, и носишься со своей уникальностью как с писаной торбой.

В общем, начать я решил с одной из самых сильных и самых по сей день актуальных русских книг. Которая вызывает то и дело горькую усмешку. Написана она 150 лет назад – а всё, как сегодня. Что ж, полтора века – как с гуся вода. Это довольно глупо и очень смешно, это такой смех, какой бывает от черного юмора: смеешься, а тебе не смешно.

Написана книга русским диссидентом. Который уехал в Лондон. И так всё едут и едут все те же русские диссиденты во всё тот же Лондон. Оставляя на родине всё настолько же бесстыжих и хладокровных взяточников-чиновников и дикий народ, страстно любящий свое начальство.

Выходит так, что будто ты с Герценом зафрендился в фейсбуке, и ты зачитываешься его постами, ну приблизительно так, как это бывает с Новоженовым. Просто не оторваться.

Не буду комментировать – вы и сами встрепенетесь, сравните тогдашние зачатки гражданского общества (которые были задушены) с теперешними и сами вспомните и про московские пожары 2010-го, и про Путина, и про Ходорковского (ЮКОС–«Роснефть»), и про нравы чиновничества, про воровство, про достоинство, про благородство женщин на фоне мужского жлобства, про новобранцев, которых и сегодня отлавливает наша мили-полиция. Какая преемственность, какая стабильность!

Частей этой книги всего семь. Сегодня вот вам первая.

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДЕТСКАЯ И УНИВЕРСИТЕТ (1812–1834)

«Разврат в России вообще не глубок, он больше дик и сален, шумен и груб, растрепан и бесстыден, чем глубок. Духовенство, запершись дома, пьянствует и обжирается с купечеством. Дворянство пьянствует на белом свете, играет напропалую в карты, дерется с слугами, развратничает с горничными, ведет дурно свои дела и еще хуже семейную жизнь. Чиновники делают то же, но грязнее, да, сверх того, подличают перед начальниками и воруют по мелочи. Дворяне, собственно, меньше воруют, они открыто берут чужое, впрочем, где случится, похулы на руку не кладут».

«...отдавали дворовых в солдаты; наказание это приводило в ужас всех молодых людей; без роду, без племени, они все же лучше хотели остаться крепостными, нежели двадцать лет тянуть лямку. На меня сильно действовали эти страшные сцены... являлись два полицейские солдата по зову помещика, они воровски, невзначай, врасплох брали назначенного человека; староста обыкновенно тут объявлял, что барин с вечера приказал представить его в присутствие, и человек сквозь слезы куражился, женщины плакали, все давали подарки, и я отдавал все, что мог, то есть какой-нибудь двугривенный, шейный платок».

«...Помню я еще, как какому-то старосте за то, что он истратил собранный оброк, отец мой велел обрить бороду. Я ничего не понимал в этом наказании, но меня поразил вид старика лет шестидесяти: он плакал навзрыд, кланялся в землю и просил положить на него, сверх оброка, сто целковых штрафу, но помиловать от бесчестья...»

«...на службе были пять-шесть горничных и прачки, не ходившие наверх. К этому следует прибавить мальчишек и девчонок, которых приучали к службе, то есть к праздности, лени, лганью и к употреблению сивухи».

«Тон общества менялся наглазно; быстрое нравственное падение служило печальным доказательством, как мало развито было между русскими аристократами чувство личного достоинства. Никто (кроме женщин) не смел показать участия, произнести теплого слова о родных, о друзьях, которым еще вчера жали руку, но которые за ночь были взяты. Напротив, являлись дикие фанатики рабства, одни из подлости, а другие хуже – бескорыстно».

«Жены сосланных в каторжную работу лишались всех гражданских прав, бросали богатство, общественное положение и ехали на целую жизнь неволи в страшный климат Восточной Сибири, под еще страшнейший гнет тамошней полиции. Сестры, не имевшие права ехать, удалялись от двора, многие оставили Россию; почти все хранили в душе живое чувство любви к страдальцам; но его не было у мужчин, страх выел его в их сердце, никто не смел заикнуться о несчастных».

«Незадолго перед тем, гуляя на Пресненских прудах, я, полный моим бушотовским терроризмом, объяснял одному из моих ровесников справедливость казни Людовика XVI.

– Все так, – заметил юный князь О., – но ведь он был помазанник божий!

Я посмотрел на него с сожалением, разлюбил его и ни разу потом не просился к ним».

«На сто ладов придумывал я, как буду говорить с Николаем, как он потом отправит меня в рудники, казнит. Странная вещь, что почти все наши грезы оканчивались Сибирью или казнью и почти никогда – торжеством, неужели это русский склад фантазии или отражение Петербурга с пятью виселицами и каторжной работой на юном поколении?»

«А Федор Федорович Рейс, никогда не читавший химии далее второй химической ипостаси, то есть водорода! Рейс, который действительно попал в профессора химии, потому что не он, а его дядя занимался когда-то ею. В конце царствования Екатерины старика пригласили в Россию; ему ехать не хотелось, – он отправил, вместо себя, племянника...»

«Мы до сих пор смотрим на европейцев и Европу в том роде, как провинциалы смотрят на столичных жителей, – с подобострастием и чувством собственной вины, принимая каждую разницу за недостаток, краснея своих особенностей, скрывая их, подчиняясь и подражая. Дело в том, что мы были застращены и не оправились от насмешек Петра I, от оскорблений Бирона, от высокомерия служебных немцев и воспитателей-французов. Западные люда толкуют о нашем двоедушии и лукавом коварстве; они принимают за желание обмануть – желание выказаться и похвастаться. У нас тот же человек готов наивно либеральничать с либералом, прикинуться легитимистом, и это без всяких задних мыслей, просто из учтивости и из кокетства; бугор de lapprobativite сильно развит в нашем черепе».

«Князь Д. В. Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и как-то все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства. Составился комитет из почетных жителей – богатых помещиков и купцов. Каждый член взял себе одну из частей Москвы. В несколько дней было открыто двадцать больниц, они не стоили правительству ни копейки, все было сделано на пожертвованные деньги. Купцы давали даром все, что нужно для больниц, – одеяла, белье и теплую одежду, которую оставляли выздоравливавшим. Молодые люди шли даром в смотрители больниц для того, чтоб приношения не были наполовину украдены служащими».

«Александр возвратил тысячи сосланных безумным отцом его, но Пассек был забыт. Он был племянник того Пассека, который участвовал в убийстве Петра III, потом был генерал-губернатором в польских провинциях и мог требовать долю наследства, уже перешедшего в другие руки, эти-то другие руки и задержали его в Сибири».


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое