Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Живой покойник. Главы из романа Дмитрия Стахова

Живой покойник. Главы из романа Дмитрия Стахова

Тэги:

Мы публикуем несколько глав из нового романа известного российского писателя Дмитрия Стахова – «Свет ночи». Его предыдущие романы, близкие к традиции литературы-нуар, неоднократно переводились на европейские  языки. В новом сюжете причудливо переплетаются узнаваемые детали сегодняшней России – удушающий патриотизм, общественная истерика, переходящая в панику – и классические образы готической прозы. Группа психологов МЧС, призванная помогать населению в экстремальных ситуациях, направляется с особым заданием в маленький русский город – помочь людям избавиться от эпидемии панических страхов, связанных с появлением на улицах ожившего мертвеца.

 

…Настроение – отвратительное. Тестовые баллы по шкале ипохондрии всегда были высоки, сейчас бы они превысили все возможные пределы. Тревога и страх оплели меня. Мы едем через город, стоим в утренних пробках, с трудом выбираемся на шоссе, а я думаю, что надо было остаться должным и врачу и клинике, где меня оперировали, но я оплатил все счета и сунул врачу литровую бутылку «курвуазье». У него наверняка где-то стоит ящик с надаренными напитками. На пенсии откроет небольшой магазин – не все же копаться в чужих задницах! – и избавится от всеохватного цинизма: по моему опыту, его уровень зависит от высоты расположения органа специализации – я  никогда не встречал циничного офтальмолога.   

    Старый, темно-бежевый «мерседес» Извековича в идеальном состоянии. Большое рулевое колесо. Извекович плавно закладывает повороты, неторопливо перебирает руль тонкими, сильными руками в автомобильных перчатках. Пахнет кожей, гелем после бриться, духами Тамковской. «Мерседес» Извековичу привезли из Австрии. Он купил его на интернет-аукционе. За большие деньги. Извекович любит Австрию и всё австрийское. Извекович – бывший шпион, после выхода в отставку он был одним из создателей нашего управления, потом его вернули на службу, какое-то время он жил где-то за границей, потом читал лекции начинающим шпионам. Когда-то Извекович посещал лакановские семинары, наверняка – по заданию «центра» влип в какой-то скандал, был вынужден бросить университет, пошел служить в Иностранный легион, содержал бар в Бангкоке, вернулся во Францию, но провалился в Австрии, где до провала ездил на «мерседесе» той же модели, того же года выпуска, на котором мы едем сейчас. «Мы любим то, что напоминает нам о наших поражениях» – одно из его любимых изречений. Утверждает, будто лично слышал это от самого Лакана. В середине семидесятых. Извекович выглядит очень молодо, но сколько ему лет – конспиративная тайна. Своей богатой на события жизнью Извекович помогает окружающим, он напитывает их эмоциями, утоляет их голод. Его реальное, смыкаясь с воображаемым других, становится символическим. Извековича должны были взять в Линце, но он успел сесть на поезд, который умчал его в Венгрию, где тогда ещё правил дядюшка Янош. Для Тамковской Извекович включает музыку. Он предлагает ей выбрать. Выбор это насилие. Говорил ли это сам Лакан, или кто-то другой, сути не меняет. Тамковская выбирает классику. Эта истеричка мечтает о повелителе, которым она бы могла помыкать. Помыкать Извековичем у неё не выйдет.

    Приходится терпеть, что сквозь дождь, мимо болот и  темных лесов мы едем под квартеты Бетховена. Сворачиваем с федеральной трассы и едем по узкой, петляющей между холмами дороге. За березками и елями, темнеют зеркальца озер. Низко висят облака. Навстречу, по обочине, идут неприбранные, расхристанные грибники. Тамковская и Извекович обсуждают работу, которой нам предстоит заняться. Извекович говорит о коллективном бессознательном, о том, что наши архетипы не допускают возможности того, что покойники встают из могил и покупают колбасу. Это нечто нам чуждое, наносное. Это чужие архетипы.

    Я помалкиваю, вопрос о подлинном и наносном один из самых скользких, хотя и хочется сказать, что архетипы не могут быть ни чужими, ни своими, только позволяю себе вставить – мол, покойник покупал не колбасу, а пирог с лимонной начинкой. Тамковская раскрывает лежащую у неё на коленях папку, шелестит страницами – их, в её папке значительно больше, чем в моей, и говорит, что именно колбасу, а не пирог, что покойник даже устроил скандал из-за того, что у колбасы был просрочен срок годности. У меня нет никакого желания спорить, и я говорю, что колбаса, пирог, сыр или замороженные котлеты «Богатырские» – не суть важно, главное мы имеем дело со вспышкой галлюцинаторного бреда, который свойственен шизофрении, что такой случай, соединяющий зрительные, слуховые, тактильные галлюцинации уникален, а его эпидемиологическое распространение уникально вдвойне.

   – Вы ведь не психиатр? – Тамковская поворачивается ко мне, её вопрос-утверждение сопровождался тонкой, снисходительной улыбкой.

   – Нет.

   – Тогда зачем вы рассуждаете о том, в чем не разбираетесь?

   – Брейк, мои дорогие, брейк! – поймав мой взгляд в зеркале заднего вида говорит Извекович. – Возможно, распространение этого бреда произошло из-за того, что тот первый человек, который якобы увидел расхаживающего по улицам покойника, был значим для прочих заразившихся. Он или она, этого мы пока не знаем, объявил покойника ожившим, и его мнение повлияло на других. То есть продуцент бреда не оживший покойник, которого, конечно же, не существует, а тот, кто его первым якобы увидел. Обладая высоким социальным статусом...

    Извекович любит объяснять очевидное.

    – Однако истоки бреда и даже личность продуцента для нас вопрос второстепенный, – говорю я.

    – Вот как? – Тамковская сегодня удивительно агрессивна. – Мне всегда казалось, что найдя истоки можно представить себе и русло, по которому всё потечет.

    – Это далеко не так…

    – Да что вы говорите!

    – Именно! Ведь тогда нам придется заняться интерпретациями. И даже если мы сможем выделить продуцента, нам придется выслушать его интерпретацию происходившего, на которую тем или иным образом, но с необходимостью будет наложена интерпретация наша собственная. И мы исказим изначальную реальность. Весь спектр её, от той, что существовала фактически, до той, которая имелась у продуцента как результат его…

    – Как интересно! – в голосе Тамковской плещется ирония. – Ну и как же нам получить неискаженную реальность?

    – Нам не нужна реальность, – я вновь встречаюсь в зеркале со взглядом Извековича: он вообще смотрит на дорогу? так недалеко и до беды! – Нам нужно понять механизм воспроизводства бреда. У продуцентов, а их, несомненно, несколько, он, скорее всего, одинаков. Затем вычленить способ его передачи от человека к человеку. И комплексно разрушить и то, и другое.

    – Это что-то новенькое! – фыркает Тамковская.

    – Ольга Эдуардовна, сейчас дело не наших теоретических разногласих. Главное – зачем этот Лебеженинов восстал из мертвых? Говорил ли он с теми, кто первый его увидел? Что они думают? Эти, пока скрытые пружины бреда, помогут понять – как был запущен весь механизм?

    – Вы что, – Тамковская так резко поворачивается ко мне, что ремень безопасности врезается ей в шею, – вы хотите сказать, что мы должны отнестись к бреду не как к бреду, а как к яви?

    – Конечно, иначе мы не достигнем успеха.

    – Ну, знаете, Антон Романович!

    – Брейк! – вновь говорит Извекович, а я, глядя в мутное окно, размышляю о том, что вполне может быть и так, что прочие действительно заразились, но тот первый или первые, продуцент или продуценты, не бредил, что его собственный или их общий бред не был бредом, что покойник в самом деле ходил по улице, хотел купить пирог, колбасу, котлеты. И мне приходит в голову, что сам покойник запустил машину бреда. И нам надо найти не какого-то продуцента, жителя городка с высоким социальным статусом, а разрушить бред самого ожившего покойника. Да! Такой крутизны мы ещё не достигали. Это высшая точка. Апофеоз. Апогей. Зенит…

    …И тут я ощутил легкое дуновение, словно кто-то наклонился и подул мне в лицо. Причем – с нарастающей силой. Поток воздуха становился все холоднее и холоднее. Глаза начали слезиться. Я вздохнул полной грудью. Воздух был наполнен каким-то горьким ароматом. Пожухлые цветы, сухая плесень, нотки цитрусовых, немного табака, мелкая пыль, окалина. 

   – Закройте, пожалуйста, окно! – громко попросил я.

   – Оно закрыто, – ответил Извекович, они с Тамковской обменялись взглядом, Тамковская пожала плечами, мимо нас, забрызгивая «мерседес» Извековича грязью, пролетела серебристая машина со знаком «такси» на крыше, и я посмотрел на часы, попросил остановиться.

    Черпнув ботинком воды в кювете, по мокрой траве иду в кустики. Прокладка вся в крови. Смотрю на часы и достаю телефон. Врач отвечает почти сразу. Он начинает выговаривать за то, что я уехал, говорит, что если у меня такое наплевательское отношение к собственному здоровью, то ему очень жаль. Я вздыхаю. Он говорит, что мне необходим постельный режим. Я отвечаю, что был вызван на работу, что выполняю важное, очень важное поручение, что моя работа… Врач перебивает, говорит, что я, в конце концов, взрослый человек. С этим нельзя не согласиться. Вокруг меня – мятые пластиковые бутылки, обрывки бумаги, кучки полуразложившегося дерьма, надо мной – блекло-голубое небо, верхушки тонких берез, с одной на другую перелетает маленькая птичка с розовой грудкой. Врач говорит, что результаты повторных анализов ещё не готовы, а вот взятые сразу после операции пробы плохие. Плохие – в каком смысле? Во всех, Антон Романович, во всех. Но вы же говорили, что они внушают вам опасения, и не говорили, что они плохие. Вы говорили об опасениях. Опасность не означает, что… А сейчас говорю, что ваши пробы – плохие! И – опасные. Понимаете? Да… Позвоните мне через два дня. И поскорей возвращайтесь. Договорились? Договорились. Вам нужен постельный режим. Понимаете? Понимаю…

    …Я пошел к шоссе, внимательно глядя под ноги. Через два дня. Значит – в пятницу. Нет, пятница будет через день. Значит  – в субботу. В субботу утром мой врач обычно долго спит, значит – где-то около часа. Главное – не забыть. Не забыть.

    Извекович стоял возле открытой правой передней двери, Тамковская сидела положив ногу на ногу. У неё красивые ноги. И красивое тело. Ноги длинные, тело короткое. Модельные пропорции. Высокая шея. Тамковская сказала что-то смешное – Извекович рассмеялся, повернулся и посмотрел на меня.

    – Звонил наш начальник, – говорит Тамковская когда я сажусь в машину и мы отъезжаем. – Спрашивал – ознакомили вы нас с содержимым папок, которые  забрали в ящике из его кабинета.

    – И что вы ответили?

    – Что ещё нет, но ознакомите обязательно.

    – Первая часть вашего ответа верная, вторая – нет.

    – То есть?

    – Я вас с содержимым не ознакомлю.

    – Почему?

    – Ящик с папками стоит на лестничной площадке, возле лифта. Я вышел из квартиры, потом мне понадобилось туда вернуться, а когда я вновь вызвал лифт, то про ящик забыл.

    – Вы понимаете, старина, что это бумаги для служебного пользования? – спрашивает Извекович. – Вы понимаете, что если они попадут к…

    – Они попадут к нашей уборщице. Она отнесет его в подвал, где живет со своим мужем, нашим водопроводчиком, и тремя детьми. Никто из них ничего не поймет – они и говорят-то по-русски еле-еле…

    – Какая легкомысленность! – Извекович даже краснеет от негодования.

    – Но вот их старший очень смышленый мальчик. Он учится в седьмом классе. Ему будет интересно.

    Извекович открывает было рот, но Тамковская накрывает изящной ладонью его руку, лежащую на рычаге переключения передач.

    – Успокойтесь, Роберт. Антон Романович нам расскажет то, что сумел запомнить. Мы же не можем возвращаться! Антон! Вы все папки посмотрели? Тогда давайте по порядку, с первой папки. Ехать нам ещё долго. Не всё же нам слушать музыку, нет-нет, Роберт, мне очень нравится, сделайте чуть потише, да, вот так…

    – Вы серьезно? – спрашиваю я.

    – Ну да, мне всегда нравилась классическая музыка. И нам надо войти в курс дела. Того, что нам дали, недостаточно. К тому же принципиальные разночтения – у вас пирог и кока-кола, у меня и Роберта – пиво и колбаса. Из-за таких несовпадений может произойти что-нибудь трагическое. А вы… У Антона Романовича потрясающая память, – Тамковская вновь накрывает своей ладонью руку Извековича, – он, как все, запоминает всё, но в отличии от нас, простых смертных, может воспроизвести запомненное.  

– Более двух третей жителей городка считают, что покойник ожил на самом деле, – говорю я. – Хотя родители детей, к которым якобы покойник приставал, уверены, что он не оживал, но вот родители других детей думают, что ожил и среди них высок процент тех, кто считает, будто покойник теперь будет преследовать их детей. Общее число видевших покойника, в процентном выражении…

    – Я отказываюсь слушать этот бред, – говорит Извекович. – Это полная дичь.  Извините, Антон, это относится не к вам, а к тому, что вы нам транслируете. 

    – Роберт, успокойтесь! Антон, продолжайте!

    – Спасибо, Ольга. Самая интересная категория – так называемые «заразившиеся». Это те, кто видел покойника или соприкасался с ним, например, облокачивался на прилавок киоска «Табак» после того, как на него облокачивался покойник, пытаясь купить пачку сигарет. Эти «заразившиеся»…

    – Какие сигареты он собирался купить? – спрашивает Тамковская, доставая блокнот. – Что случилось, Роберт? Зачем вы сюда сворачиваете?

    – Туалет. И – кафе. Надо перекусить! Хотя бы выпить чаю.

    – Хорошо, – соглашается Тамковская. – Продолжим позже. Антон, запомните то место, на котором вы остановились.

    Салат, солянку, тефтели с гречневой кашей, томатный сок и сто пятьдесят. Это я заказал у веселой буфетчицы-официантки. Извекович тактично заметил, что обед ждет нас по прибытии в городок, кисло улыбнулся, когда я сказал, что как животное ем когда хочу, а потом – Тамковская подошла к буфету, – спросил – не много ли, сто пятьдесят, и не рано ли? – но тут мы оба услышали как Тамковская тоже заказывает солянку и, к моему и Извековича изумлению, сто грамм, и  ответил Извековичу что в самый раз и что время – это иллюзия, самая опасная из всех, на что Извекович сказал, что можно не стараться – он посещал лекции Пейджа об иллюзорности пространства-времени, сам писал на эту тему работу, а ещё сказал, что вопрос об иллюзорности времени тесно связан с вопросом его, времени, зарождения, генезиса, его видов и разновидностей, если же серьезно – то предположение о возникновении времени и само оно, время, во всем его многообразии, отрицает вечное, внепространственное и вневременное существование творца, а если совсем серьезно – его расстраивает мое настроение, он же видит  – со мной что-то не так, и я спросил – а с кем – так? Извекович хотел было что-то ответить, но вернулась из туалета Тамковская, заказавшая по пути ещё два чая – «Антон! Вы будете чай? Нет? Два чая!» – дальнобойщики за одним из столиков даже дернулись – у Тамковской такой интеллигентный голос, кошмар просто, ужас! – и поинтересовалась – мол, о чем мальчики шепчутся?

    – Мы говорим о том, как падшая богиня хаоса Ансорет сошлась с богом мрака Тшэкином и родила близнецов…– начинает Извекович, но Тамковскую так просто не купишь: она садится, закидывает ногу на ногу, просит меня рассказать всё, что я знаю про Лебеженинова, я начинаю пересказывать содержимое папки номер пять, но Тамковская замечает, что о содержимом папок мы будем говорить в дороге, а сейчас она просит рассказать о личных впечатлениях от знакомства с Лебежениновым.

    – Вы его знали лично? – Извекович изумлен. – Вы общались?

    – Антон Романович был консультантом в незарегистрированной оппозиционной партии, активистом которой одно время был наш восставший из могилы господин Лебеженинов, Борис Борисович. Антон Романович проводил у них тренинги, учил их, пестовал, а их не зарегистрировали, оказалось – им негде применить навыки, полученные с помощью Антона Романовича, они отказались от его услуг, и Антон Романович потерял одну из статей дохода.

   – Я работал на общественных началах… – с обидой начинаю я, но Тамковской приносят солянку, мне – всё мной заказанное, чохом, наши водки слиты в один графинчик, я забываю про обиду, разливаю, мы чокаемся, пьем, я погружаю вилку в залитый майонезом салат, Тамковская зачерпывает солянки, Извекович просит буфетчицу-официантку поторопиться с чаем, но тут Тамковская откладывает ложку, вытирает губы салфеткой и говорит, что Лебеженинов был оппозиционером умеренным, всегда говорил, что с властью надо контактировать и по определенным позициям сотрудничать, что он был и не оппозиционером даже в общепринятом смысле слова…

    – Судя по существующему положению вещей, говорить о нем в прошедшем времени не совсем правильно, – говорю я.

    – Почему? – спрашивает Извекович. – Он, вы считаете, всё-таки воскрес? Восстал из мертвых? Ожил?

    Салат немного кисловат, солянка жирна, тефтели залиты соусом, давно у меня не было такого чувства голода, давно.

    – Лебеженинов конечно не воскрес и не ожил. Он не Лазарь и никто ему не говорил – встань и иди, к тому же – его закопали, а не положили в пещеру…

   – Антона Романовича понесло, – говорит Тамковская, допивая коротким, птичьим глотком свою водку.

    -Есть немного, – соглашается с нею Извекович: принесенный буфетчицей-официанткой чай светел и мутен, налив из чайника в чашку, Извекович переливает его обратно и горестно вздыхает.

    Меня пробивает озноб. В придорожном кафе неуютно, дуют сквозняки, причем как-то хаотично, меняя направление. Я доедаю тефтели. 

    – И, тем не менее, вы склоны думать, что покойник ожил? – спрашивает Извекович. – Кто же он тогда? Вампир? Вурдалак? Вы в это верите или вы это знаете? Антон, пожалуйста, соберитесь! 

    – Я не разобран. Я компактен и боевит. А насчет вурдалаков-вампиров – это никак не связанно с нашей работой. Мы работаем в другой плоскости реальности, в другом слое. Между нашим и тем, в котором бродят ожившие покойники, есть лишь мостики, пути взаимоперехода, эти слои между собой не тождественны, наложить их друг на друга можно, но очень аккуратно, в такой момент и тот и другой становятся хрупкими…

    – Антон Романович! Вас же просили собраться! – Тамковская наливает себе чаю, отставляет чашку.

    – Нет, о наложении реальностей друг на друга и благоприобретенной хрупкости – неплохо, – говорит Извекович и интересуется – сколько мы ещё будем прохлаждаться?    

    Мы расплачиваемся. У кафе, почти заблокировав входную дверь, стоит обогнавшая нас машина-такси. Извекович собирается вернуться, спросить – кто водитель? – и прочитать тому лекцию об уважении к ближнему.

    – Роберт! – говорит Тамковская, тащит его прочь, к «Мерседесу», стоящему на отшибе, никому не мешающему. – Роберт! Угомонитесь! – Извекович отпирает машину, мы едем, а дорога становится прямой, убаюкивающе поднимается на холмы, опускается в лежащие между холмам овраги. И я закрываю глаза, мне снится время в образе невысокой крашенной блондинки, блондинка расстегивает мою рубашку, гладит по груди, у неё странно мозолистые руки, она царапает каменными мозолями кожу, а я делаю вид будто мне совсем не больно, совсем, и просыпаюсь, когда Извекович подруливает на стоянку у гостиницы. Мы приехали. Мы на месте.  

 

Обед в придорожном кафе не проходит безнаказанным: Извекович ещё не успевает открыть дверцу Тамковской, а я уже взлетаю по ступеням крыльца, получаю направление от охранника-швейцара, оказавшись в кабинке лишь успеваю расстегнуться и плюхаюсь на доску унитаза. До сухости во рту, до черных точек в глазах, до дрожи хочется курить, а сигареты остались в сумке. Только зажигалка. Я откидываю её крышку, нюхаю фитиль. Запах бензина немного успокаивает. Тут в туалет кто-то заходит. Я слышу, как стучат по полу крепкие каблуки. Вошедший толкает соседнюю дверь, там ему что-то не нравится, он проводит ногтями по двери моей кабинки, берется за ручку.

    – Занято! – говорю я.

    Он стоит перед закрытой дверью. 

    – Послушайте! Дружище! Угостите сигареткой! 

    Мне видны ботинки стоящего перед дверью человека. Хорошие ботинки. На левом царапина. Обладатель ботинок видимо напоролся на проволоку, кончик которой прочертил нечто, похожее на маленькую комету.

    – Английские?

    Что ему надо? В туалете три кабинки, я сижу в ближайшей к выходу, две свободны. В этом городке и покойники встают из могил, и маньяки шарят по мужским туалетам?  

    – Я про ботинки. Английские? Жаль, поцарапали, но сразу видно – обувь серьезного человека. Такие ботинки служат годами. Британское качество. Britonsneverwillbeslaves! Верно, дружище?

    – And was Jerusalem builded here аmong these dark Satanic mills… – слышуявответ.

    Я сплю? Грежу?

    Стоящий по другую сторону продолжает напевать, доходит до слов «Вringmemychariotoffire!», и ботинки исчезают…

    …Извекович и Тамковская  у стойки администратора любезничают с блекло-рыжим молодым человеком в темно-сером костюме: это советник городской администрации Тупин П.Б. Он так и говорит, пожимая мне руку – Тупин Пэ-Бэ. Удается выяснить, что  «Пэ-Бэ» это Петр Борисович. Тупин вручает Тамковской три темно-серые, в тон костюма советника городской администрации, папки. Теперь у каждого из нас по две папки. Я думаю о том, что если свести воедино все в них содержащееся, то оживший покойник приобретет ещё более своеобычные черты. С автобусным билетом, с сигаретой в углу рта, он будет шаркающей походкой двигаться по улицам городка, попеременно попивая пиво, кока-колу, поедая колбасу и пироги. Тамковская отдает одну папку Извековичу, другую передает мне, открывает свою и быстро пролистывает её содержимое. На пальцах Тамковской много колец. Кольца шуршат. Тупин каждое слово прокатывает во рту словно леденец. Тамковская переспрашивает, и Тупин повторяет, что нас ждут в администрации к половине восьмого, а потом к нам, несмотря на вечернюю пору, придут нуждающиеся в помощи. Я смотрю на часы: душ, можно успеть поспать. Извекович спрашивает – многих ли таких? Каких таких, переспрашивает Тупин, и Извекович поясняет – нуждающихся. Тупин улыбается. Он недавно отбелил зубы, они матово блестят. Его глаза сидят глубоко, длинные ресницы отбрасывают тени на пухлые щёки. Он воплощенная хитрость и лукавство. Тупин говорит, что для них такие явления не характерны. Мы согласно киваем, я замечаю, что такие явления вообще не характерны. Они – уникальны. Тупин вновь улыбается – он объясняет, что по кабельному городскому телевидению, незадолго до смерти Лебеженинова, показывали сериал про зомби, он, Тупин, писал докладную главе администрации, чтобы тот повлиял на владельца кабеля, чтобы владелец сериал не показывал, в докладной обосновывал точку зрения о несоответствии эстетики сериала и его идейного содержания традиционным ценностям и нормам нашего общества, но глава администрации решил не конфликтовать с владельцем кабельного телевидения, хотя тот прекратил бы демонстрацию сразу, без вопросов и обид, и вот теперь люди боятся, что ходящий по улицам мертвый Лебеженинов кого-нибудь укусит.

    – Это уже серьезно, – сказал Извекович.

    – Да, – кивнул Тупин. –У нас умер так умер. Это все разные поляки да румыны. От них всё это. Никак не могут успокоиться ни они сами, ни их покойники.  

    Извекович подмигнул мне. Он любит подмигивать, создавать паралингвистические завитушки – хмыкает, покашливает, посмеивается.

    – Вы сами…

    – Я его не видел, – не дослушав говорит Тупин. –И надеюсь никогда не увидеть.  

    – Хорошо, спасибо вам большое, – сказал я.

    Перед тем как уйти, Тупин говорит, что в ресторане гостиницы нас будут обслуживать в любое время за счет городской администрации.

    – И алкоголь? – Тамковская улыбается мне, а я думаю, что ей надо бы подумать о пластической операции: морщинки ей явно вредят. Ноги и фигура – ладно, но морщинки…

    – И алкоголь…

    Тупин идет к выходу из холла гостиницы. Я дожидаюсь пока Извекович с Тамковской не начинают подниматься по лестнице, догоняю Тупина.

    – Петр Борисович, – я взял его за локоть, – простите, я хотел поблагодарить вас за огромный труд. Ведь это вы собрали те материалы, что прислали нам в управление?

    – Можно просто – Петр, – свое имя Тупин произносит с важностью. – Это заслуга моей команды. Мы старались быть беспристрастными. У нас уже есть кое-что новенькое. Я пришлю к вам в номер.

    – Вы мне пришлите ссылку. Что бумагу тратить!

    – Ни того, что читали вы, ни того, что я вам пришлю, в сети нет. Мы набирали сами, с бумажных экземпляров или сканировали, работали на компьютере, не подключенном к сети. Мы соблюдаем информационную безопасность. Все это может повлиять…

    – Понимаю. Присылайте. Но мне кажется, что для успешной работы было бы полезным встретиться с женой, то есть с вдовой этого…

     – …ожившего покойника, – заканчивает Тупин мою фразу. – Думаю, это можно устроить.

    – Нет, Петр, нет. Устраивать ничего не надо. Мне нужен её телефон, адрес. И я бы не хотел…

    – Понимаю, – Тупин важно кивает, достает телефон. – Набирайте – восемь, девятьсот…      

    …Кровать в алькове, прикроватные тумбочки, вазочки со свежими полевыми цветами, покрывало из искусственного, плотного красного шёлка, новый журнальный столик, о столешницу которого уже гасили сигареты, кресла, буфет с посудой, платяной шкаф. Напротив номер Извековича, рядом номер Тамковской.

    Я принял душ, сбросил покрывало на навощенный паркет, лег на большую мягкую кровать, открыл темно-серую папку. Покупал оживший покойник не лимонный пирог и не колбасу, а – ну конечно, конечно же! – пиво, выйдя из магазина-киоска-ларька и открыв бутылку, начал пить, но его спугнули трое местных молодых людей, у всех троих фамилии начинаются на «б»: Бадовская, Боханов и Бузгалин. Они были первыми, кто видел покойника. Никто из них на роль продуцента бреда вроде бы не годится. Социальный статус у всех троих невысокий. Бузгалин год назад, до того, как уехал в областной центр учиться в колледже кулинарных искусств, посещал художественную школу, где преподавал покойный. У Бузалина мог быть некий мотив, думаю я. Скажем – видел себя художником, а Лебеженинов не разглядел в нем таланта, раскритиковал его работы. Месть несостоявшегося Ван Гога. Объявить своего педагога оборотнем. Это – красиво. Гитлер отомстил венской академии ещё круче. Лиза Бадовская, приехала на каникулы, учится в институте, в столице, так и написано, – в Столице, с большой буквы, будущий – почти коллега, социолог, как и Бузгалин училась у Лебеженинова, была его любимой ученицей, он писал ей рекомендацию в – ишь ты! – в Строгановку, ну-ну. Так, и Боханов, самый старший, ныне – стажер полиции, мечтает стать инспектором ГИБДД. Этот у Лебеженинова не учился, отслужил в армии, боксер… Недопитая покойником бутылка пива в качестве вещественного доказательства хранится в городском отделе внутренних дел. Содержимое перелито в специальную емкость, отослано на экспертизу, отпечатки же на бутылке предположительно совпадают с отпечатками Лебеженинова, снятыми со стакана, переданным для сравнения его вдовой, в настоящий момент с отпечатками работают в областной криминалистической лаборатории. 

    Среди бумаг в папке также справка от местного психиатра. Того, глухого на одно ухо. Которая сама по себе может служить иллюстрацией для учебника по психиатрии. Справка написана человеком не совсем здоровым. Словосочетание «индуцированный бред» подчеркнуто красным карандашом. Возможные причины, которые могли этот бред вызвать: распыление прежде неизвестных психотропных боевых веществ с целью проверки обороноспособности наших северо-западных рубежей и устойчивости наших граждан к влиянию западной идеологии. В частной беседе с психиатром эту причину озвучил уроженец городка, депутат губернского законодательного собрания. Распечатка беседы прилагается. Распечатка выполнена самолично автором справки. Старичок записывает все свои телефонные разговоры на магнитофон. Далее в справке психиатра следует предположение, что Госдеп Соединенных Штатов мог профинансировать, а покойный Лебеженинов мог согласиться на полевое испытание нового, уникального препарата, превращающего людей в нечувствительных к боли и эмоционально глухих (подчеркнуто синим карандашом) монстров. Несомненно, у психиатра с его зятем глубокие, серьезные отношения.   

    Старичку-психиатру вторит собиравший материалы, Тупин Пэ-Бэ, который явно готовится к политической карьере. В его меморандуме мелькают слова дестабилизация, информационная война, воинствующий либерализм. В таком же ключе дана и справка (авторство не указано) о самом покойном. Умело маскирующийся общественный активист. Симпатизирующий – вот оно, опять! – оппозиционному движению. Участник митингов, бывший член политсовета партии «Свободный выбор», из которого вышел из-за разногласий с другими членами политсовета, которых покойный считал недостаточно радикальными. Приехал из столицы, пустил всем пыль в глаза, художник, местные власти его сначала всячески поддерживали, помогали в организации и работе художественной школы, а оказалось – он взяточник и растлитель малолетних, но никаких заявлений от родителей нет, только указано, что преподаватель сажал детей к себе на колени, держал их руки, направляя линию карандаша или кисти. Отмечено, что Лебеженинов получил взятку от ремонтной бригады за переданный им заказ на покраску и косметический ремонт помещения. Сумма взятки не указана. Якобы бригадир передал Лебеженинову деньги с переписанными номерами купюр, а потом две из этих купюр были изъяты из его бумажника. Смерть Лебеженинова представлена как далеко идущая провокация с целью дискредитировать городские власти и местные правоохранительные органы. Да, смерть и последующее вставание из могилы акт более чем радикальный. Политсовет может гордиться своим бывшим членом. Или порицать его с большим на то основанием. Я закрываю папку. За что? За что мне всё это?!   

    Слышно как скрипит дверь напротив, как открывается дверь рядом. Я встаю с кровати, запихиваю папку в рабочую сумку, выпиваю две таблетки обезболивающего и отправляюсь в бар, куда около семи спускаются Тамковская и Извекович. Глаза у них блестят. Не утерпели. Решили сделать все по-быстрому. У Тамковской румянец заливает скулы, за воротом блузки угадывается след поцелуя. Тамковская заказывает белое вино, Извекович – кофе и рюмку коньяка, я допиваю третью порцию рома, когда сажусь на заднее сиденье «мерседеса», стекла сразу запотевают. Тамковская тяжело вздыхает. Я кидаю в рот кусочек мускатного ореха…

    …Мы сидим за большим овальным столом. Присутствуют глава городской администрации, главврач больницы, полицейский начальник, бровастый, широкоплечий главный местный эфэсбэшник, Петя Тупин, дама с широкими скулами, пухлыми губами, Тамковская, Извекович и я. Пухлогубая заведует местным образованием, говорит, что благодаря усилиям городской администрации процент поступивших в высшие учебные заведения выпускников средних школ городка неуклонно растет, но всё ещё есть дефицит учителей, а школьный учитель основа здорового общества. Глава администрации, молодой, крепкий, мордатый, с одобрением кивает её словам, дожидается паузы – пухлогубая сглатывает накопившуюся от возбуждения слюну, – и сообщает, что кабинеты нам выделены, что нуждающиеся в помощи уже выстроились в очередь. Глава благодарит нас за то, что мы смогли приехать. В вазоне на столе лилии, тяжелый аромат дурманит, пухлогубая открывает рот, но глава, привстав, накрывает её руку своей, когда опускается на стул, она вытирает покрытый испариной лоб салфеткой, достает планшет, начинает листать какие-то страницы, у её губ пролегают глубокие складки. Слово берет главный местный эфэсбэшник. Он обещает нам всемерную поддержку и помощь,  говорит, что те, кто верит будто оживший покойник существует на самом деле, создают угрозу государственным устоям, однако надо разделять тех, кто наивно заблуждается, и тех, кто веря в покойника, наделяют его чертами мученика, придают ему ореол, и обвиняют в недоработках органы правопорядка. 

    Вокруг меня – полупрозрачная завеса, слова эфэсбэшнка, как до него – главы городской администрации и заведующей образованием звучат приглушенно. Мне страшно. Помимо страха, во мне плещется тяжелая, пьянящая сильнее аромата лилий зависть. Я завидую сидящим со мной за одним овальным столом чиновникам городской администрации. Всем вместе и каждому в отдельности. Завидую жителям городка. Верящим в восставшего из могилы и не верящим. Тем, кто сейчас приезжает в городок и кто отсюда уезжает. Моя зависть крепнет и ширится. Она вырастает из ощущения собственного бессилия, заставляет думать о справедливости, о том, что справедливости нет, не было, не будет, постепенно перерастает в желание, подкатывающее к горлу как рвота, разнести всё вокруг, начиная от чашки с остывающим чаем, до стен здания администрации, в желание отнять у всех принадлежащее им, неважно что, от мелочи, вроде браслета на руке Тамковской – когда она оставит его в покое, когда перестанет его вертеть? – вроде планшета пухлогубой дамы, до жизни, которая, у объектов моей зависти, будет длиться тогда, когда прервется моя.    

    Я наблюдаю за тем, как главврач городской больницы берет с тарелочки маленький пирожок и деликатно откусывает кусочек. Он жует медленно, скосив глаза в сторону говорящего. Теперь нам докладывает обстановку начальник полиции. Раскрываемость растет, кадры становятся лучше и профессиональнее, проценты тяжелых правонарушений снижаются. Мне хочется перегнуться через стол, через лилии, схватить главврача за тощую шею, испортить показатели.

    Слово берет Тамковская. Она говорит, что перед нами стоит серьезная задача. С этим все соглашаются. Она говорит, что поставленную задачу мы успешно решим в кротчайшие сроки. Глава администрации одобрительно смотрит на Тамковскую. Тамковская говорит о том, что мы – она смотрит сначала на меня, потом на Извековича, – оснащены  оригинальными методиками, прошедшими обкатку в самых экстремальных ситуациях, однако важно знать генеральную цель нашей работы, а её должна поставить перед нами местная власть. Глава администрации, убаюканный её предыдущими словами, начавший было перелистывать лежащие перед ним бумаги, с тревогой смотрит на Тамковскую.

    – Ольга Эдуардовна имеет в виду важность выбора общей стратегии, – вступает Извекович. – Нашей задачей как всегда является помощь людям. Снять острые состояния. Купировать тревогу. Но важно то направление, в котором…

    Голос Извековича звучит всё глуше. Листок с биографической справкой на этого несчастного, ставшего ожившим покойником общественного активиста, вдруг начинает дрожать, идет волнами, приподнимается и зависает над поверхностью стола. Невысоко. Не больше полутора-двух сантиметров. Мне надо хотя бы прочитать вкладыши к тем лекарствам, которые я купил чохом, по списку врача. Врач что-то говорил об опасности передозировки. Мне хочется петь, я даже прокашливаюсь. Главное не голос, не слух, главное – репертуар. В памяти всплывает песня, которую пел двоюродный дядя после третьей, слова её, казавшиеся совершенно забытыми, теперь выстраиваются в нужном порядке, остается лишь задать ритм ладонью: «У подъезда, у трамвая, сидит Дуня чумовая…», но листок плавно опускается поверх прочих, только чуть наискосок.

    – Вы согласны, Антон Романович? – слышу я. –У вас нет возражений?

    Кто это спрашивает? С чем я должен быть согласен? Или, наоборот, против чего я должен возражать?

    – Полностью, – киваю я. – Однако должен заметить, что судя по социальным сетям смерть вашего Лебеженинова не привела к… – я щелкаю пальцами, – не вызвала ещё такого интереса, который она должна была…

    – Нашего, – говорит глава администрации.

    – Что?

    – Скончавшийся Лебеженинов – он наш, Антон Романович. Он был нашим согражданином, жил в нашем городе.  

    – Я хотел сказать…

 

 

…Тамковской с Извековичем выделили кабинеты в стоящем неподалеку от здания городской администрации флигеле. Мы с главой администрации остаемся одни. Глава вызывается проводить меня до кабинета. Городская администрация, как сообщает глава, расположена в здании бывшего дворянского собрания. Этот городок во все времена выращивал выдающихся деятелей. Великого княжества московского. Русского царства. Российской империи. Советской России. СССР. Новой России. Российской Федерации. Глава называет некоторые фамилии и имена. Как? И он тоже? – изумляюсь я, и глава многозначительно прикрывает глаза. Список впечатляет. Здание дворянского собрания было построено на века.  Тут располагалось управление по строительству проходящего неподалеку канала. Канал строили заключенные. В подвале, за заваренной железной дверью, была тюрьма, карцер. Расстреливали тоже там? – спрашиваю я. Глава качает головой: вокруг городка множество удобных для расстрелов мест, овраги, понимаете ли, и говорит, что на массовые захоронения натыкаются время от времени, случайно – об их местоположении узнать нет никакой возможности, запросы остаются без ответа. Ну и как канал? – спрашиваю я и узнаю, что канал получился плохоньким, зарастает, нужны вложения или – новые заключенные. Это вставляю я. Главе моя вставка не нравится.

    – Давайте предположим, – меняя тему, говорит глава, – только предположим, что Лебеженинов жив. Разумеется, не воскрес, не стал ожившим мертвецом, а – жив.

    – Как вы себе это представляете? – спрашиваю я.

    – Никак. Никак не представляю, но могу предположить, что вместо него похоронили кого-то другого или… Послушайте, сейчас не об этом. Я хочу спросить – что, по вашему мнению, Лебеженинов может предпринять?

    – Почему вы меня об этом спрашиваете?

    – Вы были консультантом в этой партии, как её, неважно, вы с ним общались.

    – У вас тут живут люди, общавшиеся ним намного теснее, чем я. Например – его вдова. Спросите её.

    – Спрошу, обязательно спрошу, – глава вздыхает. – Мне важно ваше мнение.

    – Я видел его несколько раз, пару раз мы пили чай с сушками, такая, знаете, у них была партийная традиция, один раз пили водку…

    – Вот-вот!

    – Я быстро накачался и заснул. Я обычно пью, чтобы опьянеть, опьянев, засыпаю. Становлюсь совершенным бревном. У меня такой организм.

    Глава смотрит на меня недоверчиво, я не оправдываю его ожиданий, это плохое начало, и дальше мы молча идем по коридорам, поднимаемся по скрипучим лестницам, спускаемся. В одном из коридоров нам встречается человек в хорошем костюме. Это, указывает на него глава, Поворотник, Семен Соломонович, инвестор, спонсор, владелец недвижимости, член попечительских советов, хозяин птицефабрики. Поворотник оставшийся до выделенного мне кабинета путь проделывает пятясь. Я собираюсь его спросить – в самом ли деле Лебеженинов был вымогателем? – но речевой поток инвестора и спонсора неостановим:

    – Начинать с себя! – говорит Поворотник. – Тут я с вами, Антон Романович, согласен. Совершенно согласен! Вы верно подметили, что случившееся у нас есть результат раскола души, раскола общества…

    Спиной Поворотник натыкается на человека в спортивном костюме, с широкой золотой цепью на шее. Костюм темно-синий, ослепительно белые кроссовки. Этот человек словно из другого времени-пространства, он порожден временно-пространственной кривизной, набирает на смартфоне эсэмэску и не видит Поворотника, роняет смартфон, на который Поворотник тут же наступает высоким, острым каблуком.

    – Наш раскол не преодолеть ни возвратом к добрым старым временам, – продолжает Поворотник, словно ничего не замечая, – ни  обещаниями прекрасного будущего, ни попытками соединить распадающуюся ткань. Только начав с себя можно найти то новое, что должно стать цементом для всех нас.  Здесь я согласен с вами, Антон Романович, что, обретя это новое, можно свести к нулю непрерывное повторение смерти.  Именно наши победы вершат работу Немезиды! Это так поэтично! Это так верно! Это так образно! И, быть может…

     Я поворачиваюсь к идущему рядом главе. Я это говорил? Неужели? Но, даже если я нес эту чушь, как её услышал Поворотник? Мои слова транслировали по внутренней связи? Их слышали собравшиеся перед зданием бывшего благородного собрания горожане? Глава ободряюще улыбается. Видимо – да, говорил, видимо – транслировали.

    На двери кабинета табличка с номером. Тридцать шесть. Три шестерки? Или получающаяся в сумме девятка, число тех, кто готов ко всему и ничего не боится? У двери, слева, три кресла. В одном миниатюрная старушка, она жует губами, теребит узловатыми пальцами кончики платка. В другом большая, крепкая молодая женщина, её щеки горят алым румянцем. Между женщиной и старушкой длинноносый косоглазый молодой человек: один глаз его направлен на женщину, другой на остановившегося перед ним Поворотника.  

    – Важны реальные дела, – говорит Поворотник, – а способен к реальным делам только тот, кто начал с себя. Вы согласны, Антон Романович?

   Кабинет узкий, письменный стол у самого забранного решеткой окна, напротив стола два стула, шкаф, вешалка. Когда-то здесь сидел один из руководителей строительства канала. Потерпи, – говорю я себе, – потерпи! Эти трое и больше ты в этот кабинет не вернешься!

   – Вам что-нибудь нужно? – спрашивает глава.

   – Нет, спасибо, – я прохожу к столу, кладу на него свою сумку, сажусь в кресло. Свет люминесцентный, безжизненный, холодный. Глава и Поворотник стоят в проеме двери.

   – Спасибо, – повторяю я.

   Глава закрывает дверь, я слышу, как старушка спрашивает: «Сынок, а доктор когда прием начнет?», достаю из сумки блокнот и папку, переданную Тупиным Пэ-Бэ. В блокноте – вопросы к краткосрочному курсу психотерапии в экстремальных ситуациях. Наша разработка, по распоряжению нашего начальника мы все должны начинать работу с этих вопросов, заполнять опросные листы, которые потом должны обрабатываться, обобщаться, на основании чего… Я зеваю, текут слёзы, я потягиваюсь, хрустят суставы. Я встаю, открываю дверь, говорю «Пожалуйста, заходите!» и возвращаюсь на свое место…

    …Старушка носит под платком шапочку из фольги, из которой скручен и поясок, предохраняющий от воздействия торсионных – она произносит «торисонных», – полей на надпочечники. Шапочкой она надеется обезопаситься от действия насылаемых недоброжелателями лучей. Под подростковой курточкой с радужной эмблемой сочинской олимпиады – старушка признается, что взяла её поносить у внука, – большой тяжелый крест. Шапочку из фольги она сделала и для меня, достает её из сумки, расправляет и предлагает примерить. Я обещаю сделать это после того, как мы обсудим причины, по которым она решила прийти ко мне на консультацию. «Что вас беспокоит?» – спрашиваю я, старушка тяжело вздыхает и отвечает: «Злоба!» У нее светлые, чистые глаза, чисто промытые морщины испещряют маленькое лицо. Старушка рассказывает, что ходила к священнику, настоятелю кладбищенского храма, пыталась поговорить с ним о злобе людской, о том, что только из-за неё покойник и встал из могилы, но священник, как ей показалось, этого не понял или не захотел понять. Я спрашиваю – что же беспокоит именно её? – но старушка словно не слышит, продолжает говорить, что со священником разговор не получился, но когда она пересказала священнику мысли, переданные старушке недоброжелателями посредством лучей, то священник из-за этого очень расстроился. «Что же вам передали недоброжелатели?» – спрашиваю я, и старушка, прикрыв глаза, начинает нараспев говорить о том,  что служение настоящему богу заключается в убийстве, убийство же пошло от Каина, сына Адамова, не от Змея, и не от кого-то, кто может за ним стоять. Я интересуюсь – причем тут Змей и, если уж она говорит про него, то кто может стоять за Змеем, кого она имеет в виду? – но старушка и этот мой вопрос не слышит и говорит, что, обозлившись, Каин убил Авеля, а богу пришлось посылать к людям своего самого любимого ангела с поручением хоть что-то сделать с людской злостью, но любимый ангел ничего поделать не мог, сам заразился злостью, отказался возвращаться, и теперь живет среди людей, соблазняя их и провоцируя.

    Я опускаю глаза на раскрытый и лежащий на столе блокнот, а когда поднимаю взгляд, встречаюсь со взглядом старушки – она торжествующе улыбается.

    – Покойники теперь начнут вставать из могил один за другим, один за другим, – говорит она.

    – Все? Страшный суд что ли?

    – Нет, не Страшный суд, а вставать будут те, кто только что представился.

    – Зачем же им это делать?

    – Они нас за грехи наши будут укорять. Они из-за своих грехов упокоения не найдут, будут к нам возвращаться и нас предупреждать – не грешите! Их теперь не остановить, – она оглядывается на закрытую дверь, достает из кармана куртки письмо в заклеенном конверте без адреса и попросит передать его, если получится – в Москве.

    – Кому? – спрашиваю я.

    – А уж там сами поймете – кому, – говорит старушка, быстро поднимается  со стула и выходит из кабинета…

   …Молодой человек оказывается Бузгалиным, из троицы Бадовская-Боханов-Бузгалин. Он садится на стул бочком, складывает ладони, зажимает их коленями, смотрит на меня с неловкой улыбкой. Левым глазом он изучает меня, правый направлен в стену.

    – Я боюсь ходить по улицам, – говорит Бузгалин.

    Я притворяюсь будто мне неизвестно про то, что Бузгалин был среди первых, кто встретил ожившего покойника. Начинаю издалека, расспрашиваю о друзьях, родителях, интересах и увлечениях. Мы говорим о самом городке, о том, что городок прежде был тихим, мирным, никто никогда не боялся ходить по его улицам ни днем, ни ночью, даже когда в городке делили собственность, даже когда сюда приехали южане, которые теперь, как убежден Бузгалин, захватили все хлебные места, которым принадлежит даже ресторан «Каретный двор». Я интересуюсь – причем тут южане и ресторан «Каретный двор», что такого особенного в этом ресторане, и Бузгалин говорит, что должен проходить там практику и поясняет мне, продолжающему играть в неосведомленность, что учится в колледже кулинарного искусства, что уже может сдать экзамен на «три эс». Суп, салат, соус? Да, откуда вы знаете? Я спрашиваю – в чем проявляется его страх, это какие-то реакции, ритуалы, навязчивые действия, неприятные ощущения, например – одышка или…  

    – Или! –  шмыгает носом Бузгалин, передергивает плечами. – У меня проблемы, которых раньше не было, никогда не было, бывало, я приезжал раньше, чем хотел, бывало почти сразу, но всегда у меня была стойкость, а тут я, после встречи с Лебежениновым…

    – Приезжал? Куда? И о какой стойкости вы говорите? Моральной?

    Выясняется, что «приехать раньше» означает преждевременную эякуляцию, что Бузгалин одержим неуемной сексуальной энергией, начал сексуальную жизнь в тринадцать лет с соседкой, бывшей на одиннадцать лет старше его, но которая – Бузгалин не лишен литературного дара, он образно описывает свою соседку, маленькую и худую, похожую на мальчика, с плоской грудью, большим ртом и страстью к анальным проникновениям, – рядом с ним казалась его моложе, а после соседки, связь с которой продолжалась пока из мест заключения не вернулась соседкина подруга, здоровенная уголовница, надававшая Бузгалину подзатыльников, он менял девчонок одну за другой, спал с подругой своей матери, с секретарем приемной комиссии кулинарного техникума, со следовательницей, ведшей дело выглядевшей как мальчик соседки, которая, защищаясь от своей подруги-любовницы, сначала зарубила уголовницу топориком для мяса, потом им же расчленила тело, и попалась, когда выбрасывала татуированные ступни в выгребную яму сортира на старом городском рынке, я спрашиваю – откуда он знает про татуировку на ступнях? – и Бузгалин, шмыгнув носом, уточнив – связан ли я тайной исповеди, он так и говорит – «исповеди», – получив ответ, что я обязан сообщать компетентным органам о прямых преступлениях, мы быстро уточняем – что означает «прямое преступление»? – и Бузгалин признается, что помогал расчленять тело, что тогда ему было всего-то пятнадцать лет, что расчленять уголовницу было трудно, мучительно, что его позвала на помощь похожая на мальчика соседка и что забыть свою первую женщину он не может, что её глаза, огромные, полные слёз он видит перед собой, вспоминая тот момент, когда соседка позвонила в дверь его квартиры, где он жил с мамой-бабушкой-сестрой-тетей, что часто ловит себя на том, что ждет, когда она вернется, а сидеть ей уже осталось совсем немного, её хорошо защищала полнотелая адвокатесса – я собираюсь спросить спал ли Бузгалин с адвокатессой, но он делает мой вопрос бессмысленным, быстро и образно рассказав как его гонял по большому дачному участку муж адвокатессы, заместитель прокурора города, снявший Бузгалина за вихры со своей жены, но потом, без паузы, оставив без продолжения историю про обманутого заместителя прокурора города, говорит, что после встречи с ожившим покойником потерял потенцию, но главное – ему не хочется, он не стремится к женщинам, каждую ночь, проведенную в одиночестве…

    – То есть вы считаете, что встреча с так называемым «покойником» привела к тому, что у вас резко снизилось либидо?

    – Чего снизилось? – спрашивает Бузгалин и мне приходится объяснять.

    – Мне неприятны даже мысли о женщинах, – выслушав объяснение говорит Бузгалин. – Я их боюсь. Боюсь, что они меня сожрут. Всосут всего без остатка. Но им ничего другого и не надо, правда?

    – Правда.

    – Я как его представлю, как он входит в магазин, как выходит оттуда с этой колбасой, разворачивает обертку, кусает, зубы у него такие белые, крупные, а потом – жует, жует, жует, потом отвинчивает крышку с бутылки и пьет, и рыгает, и у меня – всё обвисает, я на ней вот лежал, а она…

    Я смотрю на часы. Скоро ночь. Я смотрю на Бузгалина и прикидываю – есть хоть доля истины в его словах, при том, что всё, им рассказанное – правда? Но мы не занимаемся истиной. Мы работаем только с правдой.           

     – Говорят будто вся история с Лебежениновым – политика, – размышляет Бузгалин. – А я думаю – там что-то личное…

    – Почему вы так думаете? – спрашиваю я, а он, чуть подавшись вперед, говорит, что поначалу претензий к Лебеженинову не было, он работал в здании старого клуба, потом Поворотник выкупил для художественной школы бывшее здание клуба авиа-судо-моделистов, в котором располагалось кафе «Мангал», там большие оконные проемы, только вот владельцы ресторана часть окон заложили, другие завесили, но Поворотнику намекнули, чтобы он деньги давать перестал, и Поворотник подстроил всю эту историю с ремонтом и ремонтной бригадой, от него был звонок в прокуратуру, что, мол, Лебеженинов что-то химичит с деньгами, но сам Поворотник бы на такое не пошел, это всё... – тут Бузгалин перегибается через стол и тихим голосом говорит, что Лебеженинов никакой не педофил и никакой не махинатор, и не мстили ему за московские дела, за оппозицию там какую-то, как в городке многие думают – Лебеженинов тут накосячил, кому-то перешел дорогу, а людей, кто может перешедшего дорогу прищучить, в городке совсем немного, совсем. 

    Некоторое время мы молчим. Я спрашиваю – зачем он ходил в художественную школу к Лебеженинову, собирался стать художником, хорошо рисует? – и Бузгалин отвечает, что теперь хорошо рисовать не обязательно, что художник это стиль жизни, отношение к реальности, а у него отношение к реальности артистическое, и это помогло ему вырваться из городка, из этой провинции, где все ужасно, тоскливо, невозможно. Он говорит, что кулинария наоборот требует не только точных знаний и умений, что она также требует чувства – вот, попался мне Джейми Оливер! – а у него есть чувство прекрасного.

     После этого он спрашивает – верю ли я ему? – я отвечаю, что верю, он спрашивает – верю ли я всему, что он мне рассказал? – и я отвечаю, что верю, он спрашивает – всему-всему? – всему-всему отвечаю я и спрашиваю – какой голос бы у Лебеженинова? естественный или – я не сразу подбираю слово, – замогильный? и, наконец, спрашиваю – зачем, по мнению Бузгалина, Лебеженинов вылез из своего гроба? чего ему, по оценке Бузгалина, надо? чего он, как думает Бузгалин, хочет? чего, по предположению Бузгалина, добивается и чего будет – если будет, – добиваться в будущем?..

    … и тут Бузгалин замолкает, смотрит на меня в недоумении, потом улыбается:

   – Это игра, да? Мы должны предположить нечто совершенно несуразное, какую-нибудь дурь, типа – земля плоская, типа – белое это черное, и договорившись о новых правилах, играть уже по ним, да? То есть – мы с вами договариваемся будто Лебеженинов вылез из могилы…

   – Что значит – «договариваемся»? Вы же его видели. Вы, Бадовская и Боханов, – я листаю вложенные в папочку листы. – У вас теперь проблемы. С либидо. Вы боитесь ходить по улицам. Мы ни о чем не договариваемся, мы говорим о вашей реальности. 

   – Я не уверен, что все это было на самом деле. Я же сказал – представляю, как он колбасу жует, я ведь чуть позже подошел. Лизка в магазине осталась, с продавщицей, водой её обливала, пришлось потом платить за эту воду, Лизка из холодильника взяла, а ко мне Кеша, ну Боханов подбежал, кричит – мертвяк бля! жмур нах! Бледный, руки дрожат. Я говорю – где? кто? – а он – да вон по скверу идет, видишь – на ходу из бутылки пьет. Так что это игра, да? 

   – Нет, это никакая не игра. 

   – Это игра, – Бузгалин меня словно не слышит. – Я знаю. Я читал одну книжку, там о такой игре. Только там играли не вдвоем, а несколько человек, – он с видимым усилием вытягивает зажатые коленями кисти рук, дует на них, рассматривает ногти:

    – Знаете, – говорит Бузгалин, – я боюсь не Лебеженинова, не того, что теперь он ходит по улицам, а того, что помимо него есть покойники, которые не знают, что они покойники.  

    «Час от часу не легче! – думаю я. – Сначала эта, в шапочке из фольги, теперь – повар-импотент! Встающие из могил и не знающие о том, что умерли! Да, мне повезло с этой командировкой, определенно повезло!» и спрашиваю когда Бузгалину пришла в голову такая оригинальная мысль, мысль о покойниках, которые думают, что они живы, но Бузгалин не отвечает – он смотрит в потолок, потом – на меня. 

    – Зря они так с Лебежениновым поступили, – говорит Бузгалин. – Очень зря. Он, думаю, отомстит!..

    …Крепкая и румяная женщина входит в кабинет решительно, с грохотом двигает стул, шумно ставит на пол сумку. В сумке что-то тяжелое. 

    –У меня там гантеля, – поясняет женщина. – Небольшая, на полтора кило. Для усиления удара.

    У неё – несмотря на то, что в кабинете прохладно, – над верхней губой с намечающимися усиками мелкие капельки пота. Она садится, хрустит пальцами. Пальцы длинные, руки большие, изящные. От женщины идет волна силы, энергии, одновременно – спокойствия и уверенности.   

    – Вы меня так разглядываете, – говорит она.

    Голос у неё музыкальный, он играет, заставляет волноваться. Она красива.

    – Разглядываете, словно…

    – Словно – что?

    – Вам ведь многие женщины доверяют свои тайны. Вы ими пользуетесь?

    – Женщинами или тайнами?

    – И тем и другим, хотя женщина без тайны уже не женщина. И если вы лишаете женщину тайны, то поступаете дурно.

    – Дурно? Звучит несколько старомодно. Как мне кажется. Вы носите с собой гантелю чтобы отбиваться от живых покойников?

    – Покойники не бывают живыми. Вы что, поверили в эту сказку? Она стала популярной. Поверили, приехали к нам нас тут спасать? Этот, как его, передо мной был у вас. Рассказывал, что вид ожившего покойника причинил ему настолько сильные страдания, что он не может заниматься сексом? Он этими рассказами весь город на уши поставил, а его друзья-приятели ему поддакивают. Ему не дают просто. Не дают. В этом весь секрет и не покойников надо бояться, тем более таких, как живые покойники, несуществующих.

    – А кого?

    – Бояться вообще не надо. А такие косенькие, как этот, за пиво и сигаретку маму родную продадут. Бездельник! Учится на повара! Он глазунью пожарить не сможет!

    – Но гантелю вы все-таки носите!

    – Ношу. Для защиты от косеньких.

    Женщина легко закидывает ногу на ногу. Предупреждает, что завтра у меня не будет отбоя от пришедших за консультацией, что я буду целый день выслушивать чушь и глупости, но людей с настоящими проблемами сюда, в здание городской администрации, не заманишь, принимай тут хоть сам Перлж или Райх. Я спрашиваю – знакома ли она с работами тех, чьи фамилии упомянула?

    – Читали, – отвечает она, – но запомнились лишь пошлые афоризмы.

    – Например?

    – Например… Ну, скажем, – тот, кому дорого человеческое общество, должен отказаться от стремления пересилить других. Ну, и прочая альтруистическая чепуха.

    – И все-таки – зачем пришли вы?

    – Предупредить, – отвечает она. – Предупредить, а понадобится – защитить. Для вас тут все может кончиться плохо.

    – Для меня лично или для всей нашей группы?

    – И так и так. Куда не кинь, повсюду клин. Тут ведь какое дело… Я встретила его на автобусной станции.

    – Кого «его»?

    – Лебеженинова. Живого. Совершенно живого, как мы с вами. И было это сразу после того, как его встретили косенький, его приятель и подружка. Я ездила в область. Вышла из автобуса, – она поправила кофточку, повела плечами и её большие груди упруго колыхнулись, – и его увидела. Он стоял возле стенда с расписанием. В костюме, без галстука. Бледный такой. Вы поймите – она перешла на шепот, – это всё провокация. Никаких улик, подтверждающих, что Лебеженинов брал взятку, никаких доказательств того, что он приставал к детям, ничего, понимаете, ни-че-го нет!

    Она шепчет жарко. Большой рот, розовые десны, мне видны пломбы, налет на вертком языке.

   – Лебеженинов достойнейший человек. Но у него есть враги. И в Москве – он поэтому оттуда уехал, – и здесь. И его надо было как-то выставить в негативе. Как-то опорочить. Но никто не верит, что он педофил. Даже наши борцы с педофилами, геями и лесбиянками. А вот в то, что Лебеженинов стал живым трупом, что он зомби, да называйте как хотите – в это все поверят.

    – Вы серьезно?

    – Что «серьезно»?

    – Что поверят в такую… В такую…

    – Именно, как вы говорите, в «такую» и поверят. К нему никто не придет в его художественную школу. Ты у кого учишься? А, у того, кого похоронили, а потом он вылез из могилы! Да ни одна мать не отдаст туда своего ребенка. Чтобы оживший покойник учил рисовать. Акварель. Темпера… Нет, на его художественной школе – крест. Жирный крест! – и она удовлетворенно откинулась на спинку стула. – И я знаю, как желавшие опорочить Лебеженинова, провернули эту операцию. Знаю из надежных источников. Знаю кто за этим стоит. И я разговаривала с Лебежениновым. Там, на автостанции. Я…

    Она посмотрела на меня, покачала головой.

    – Нет, рано. Вы сами разберитесь, а потом я скажу – что у вас получилось правильно, а что – нет. Идет? 

    Я смотрю в ее большие, выразительные глаза. В них нет ни капли безумия. Она улыбается. От неё исходит аромат здорового, крепкого тела.

    – Идет? – повторила она.

    – Идет, – сказал я.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое