Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Желание жить. Глава из книги Светланы Саврасовой

Желание жить. Глава из книги Светланы Саврасовой

Тэги:

Книга Светланы Саврасовой («С чужого на свой и обратно. Записки переводчицы английской полиции») вышла в свет в издательстве «Время».

 

4. Я еду в Лондон, чтобы увидеться с сыном! Всегда сажусь в последний вагон. Большинство пассажиров избегает первых и последних вагонов, а то вдруг какой-нибудь сбившийся с пути локомотив ударит в хвост поезда или произойдет лобовое столкновение! Все верно. Но с другой стороны, опасность железнодорожной катастрофы в двести пятьдесят семь раз меньше, чем автомобильной аварии. Интересно, сколько пассажиров из этих соображений отказались от такси и пришли на вокзал пешком? Впрочем, половина всех дорожно-транспортных происшествий происходит, как известно, с участием пешеходов, то есть, может быть, как раз тех героических пассажиров железных дорог, которые, запыхавшись, бежали с чемоданом на вокзал, отказавшись от услуг гроба на колесах под названием «такси».

Чтобы побудить пассажиров пользоваться последними вагонами, администрация железнодорожной линии South-West Trainsу становила розетки с нижней стороны столиков — благодаря этому владельцы ноутбуков могут выполнять просроченные домашние задания, обрабатывать фотографии, играть в трехмерный тетрис (черт бы его побрал!), слушать в крохотных наушниках размером с драже M&Mсвои любимые MP3, разрабатывать маркетинговые планы по захвату глобального рынка, придумывать новые достоинства для своего виртуального профиля на сайте для одиноких сердец и похотливых тел, писать жалобы директорам банков по поводу малой прибыльности вкладов и большой стоимости банковских операций ну и так далее — в общем, просто жить. 

На розетке наклейка: PLUGSOCKETFORLAPTOPBATTERYCHARGERSONLY, то есть «только для зарядных устройств ноутбуков». Как бы не так! А телефоны? Кто их будет дома заряжать, если здесь можно задаром? А что билеты снова подорожали, так они всегда по весне дорожают. Ну и получается, что пока поезд едет, в одних вагонах никто ничего не подзаряжает, а в последнем вагоне люди подпитываются энергией, рискуя жизнью. Так и будем заряжать гаджеты на халяву — пока какой-нибудь чокнутый локомотив не ударит этому поезду в зад!

Английская культура езды в поезде страшно отличается от той, что мне близка и знакома: никто в вагоне — ни один человек — не ест! У леди напротив меня с собой бутылка воды «Эвиан» с персиковым вкусом за счет добавления химического ароматизатора и консервантов, сохраняющих этот вкус миллион лет. Еще у нее термос с кофе. Аромат этого кофе перебивает даже больничный запах железнодорожных дезинфектантов, смешанный с убойной дозой «Шанели». Похоже, в вагоне ехала какая-то новая русская или там новая украинка. 

Леди потягивает кофе и сразу же запивает его большим количеством персиковой воды. Вероятно — судя по ее уверенному виду — она считает, что употребляет здоровые и экологически чистые продукты. А меня охватывает неудержимое желание расстелить на столике вчерашнюю газету — фотографией лидера правящей партии вниз. А на газету выложить жареную курицу, пару свежих помидоров, малосольные огурчики, соль в коробке из-под спичек или даже прямо со спичками — как обычно делал мой дядя Костя. А еще зеленый лук и пару ломтиков сала. Может быть, тогда леди напротив без слов полезла бы в свой саквояж и дополнила бы эти яства пирожками с грибами, колбаской, нарезанной кусочками длиной с Дюймовочку, и парой тех продуктов, которые стыдливые девушки из романов Алексея Толстого называли «куриными фруктами» вкрутую… 

Но я еду иначе, в соответсвии с местными условиями. Мне вспоминается анекдот, как русский и поляк, сидя в поезде, может быть, по дороге в Сибирь, в рамках установления дружеских отношений сравнивают лингвистические достоинства языков своих народов:

— Как будет по-польски «хлеб»?

— Chleb, а как по-русски «mleko»?

— Молоко. А «небо»?

— «Niebo»!  А как по-вашему «dupa»?

— Dupa  — по-нашему «жопа».

—Жо-oпа?.. Тоже красиво!

В общем я еду по-здешнему и слышу как моя экологичная леди взволнованно вздыхает:

— Какая прелесть!

Thank you for sharing— спасибо за банальность, как говорят в нынешнее время.

Я отрываюсь от экрана ноутбука и смотрю в направлении ее взгляда. Вижу застывший ряд холмов, типичных для нашего графства Дорсет. На вспаханных полосках земли, которые выглядят издали как черточки штрих-кода, вижу белые пятнышки овец. Пожалуйста вам: овцы на склонах холмов. «Ах, овцы пасутся», — читается в чуть накрашенных глазах леди, — а над ними бабочки летают!»

Ощущаю горький привкус во рту от этого вида. Он вызывает у меня отвращение и протест.

— Сбрей прическу, — хочется мне посоветовать леди напротив. — У тебя изумительная перхоть!

Что это со мной? Из-за чего? Была, что ли, перхоть у этогоАртура — неудавшегося насильника? Не помню. Не обратила внимания. Но тело говорит мне: Да Это от Hего!» Я вспоминаю: он рассказывал мне в приемной у адвоката, как ловил рыбу на белые опарыши. Так что все правильно, эти овцы — напоминание именно о нем.

Как вернусь из Лондона, попрошусь в сауну к Марианне. Надену шерстяную шапочку, заберусь на верхнюю полку и вместе с пóтом выпарю из-под своей кожи всего этого Артура с потрохами. Все его жесты, гримасы, интонации, его голос, его скальп, просвечивающий из-под смазанных дорогим гелем волос мышиного цвета, его татуировки — гранатовая точка под левой бровью и индийский знак огня «Ом»  на правом запястье. С пóтом выйдут семь месяцев, в течение которых моя жизнь была частью этого следствия и суда, этих допросов, очных и заочных ставок, отпечатков пальцев, ладоней, стоп, обувных подошв; образцов слюны; сбора грязи из-под ногтей в пластиковые пакеты и кусочков, остриженных с этих же ногтей, в коробочки, похожие на те, в которых хранятся драгоценности, с надписью «Материал ДНК»; волос с головы и других частей тела; сотен страниц перевода показаний свидетелей и жертвы и уверток этого субъекта.

С потом выйдет и моя финансовая компенсация, ибо я заработала на всем этом столько, что мне хватило на очередные чудные туфельки на высоком каблуке, белые в черную крапинку (такие здесь называют polka-dot), и на тюбик самого дорогого крема против морщин, и на операцию моей мамы в частной клинике по удалению катаракты на левом глазу.

Это будет завершение работы, ставшей для меня эмоциональным и профессиональным вызовом, с которым я успешно справилась, но который как-то деформировал, заразил и отравил меня. 

Смотрю на овечек-бабочек, а вижу перхоть. Смотрю на борозды на поле, а вижу штрих-код на товарной этикетке «Земля — сезонная скидка». Я уже не справляюсь. Как переводчик, конечно. Впрочем, и как просто человек — тоже не очень.

Звоню Роберту и договариваюсь на вторник.

—Что за дело? Снова дети-жертвы? — спрашивает Роб.

Он помнит! Все мои старые случаи. Каждое мое слово!

— Попытка изнасилования. Взрослые.

— Слава богу! Буду ждать к шести.

Хоть он меня понимает. Поддерживает. Сочувствует. Не дает пасть духом. Советует. Предлагает и рекомендует.

Ну и что с того, что за тридцать фунтов в час? Разве же такое благожелательное понимание и поддержка не стоят всех денег на свете? Не знаю… И еще это «Слава богу!».

 

5. Ездила в Лондон повидаться с сыном. Правда, была там слишком мало, хотелось бы побыть еще денек. Как всегда, на себя времени не хватило: уже была назначена эта чертова встреча в нашем полицейском участке по делу о наркотиках. Подозреваемый — Филип Яскульский. Его арестовали две недели назад, найдя у него три грамма белого порошка. Он заявил, что это, мол, для личного пользования, что хотел только попробовать, что это первый и последний раз, что больше никогда… Компьютерная система порыскала в своих недрах и подтвердила: действительно, первый случай. Поэтому мой клиент отделался порицанием — это такая внесудебная процедура, при которой подозреваемый заключает соглашение с полицией, признавая свою вину, а она отпускает его, не заводя дело. Обычно такое соглашение оформляется сходу. Ты выражаешь сожаление (что полякам «как два пальца об асфальт», если только жертва не еврей), и получаешь от сержанта расписку на память. Но только не в случаях с белым порошком. Тут обязательным является лабораторный анализ подозрительного вещества. И, если, например, Филип посыплет голову пеплом из своей сигареты и поклянется, что никогда в жизни не прикоснется к этому чертовому кокаину, а из лаборатории придет бумага, что порошок оказался героином, то наша следующая встреча с Филипом будет уже в зале суда. Лапшу на уши можно вешать своим корешам, но не британской полиции. Хотя обычно это действительно кокаин.

Итак, в два часа я являюсь в участок.

— Привет! Ты выучила китайский? – радостно встречает меня сержант Бойс. — У нас тут двое китайцев по делу о настенных часах. Месяц вкалывали на устричной ферме по пятнадцать часов в день. С первой получки купили позолоченные часы и стали на них молиться. Правда, не сошлись во мнении о содержании молитв ну и крепко подрались. Похоже, их Бог наказал за эти часы!

— А что, у одного из них фамилия Яскульский?

— О господи! – вздыхает сержант. – Так ты ничего не знаешь?

— Ну, кое-что знаю…

— В пакетике у Яскульского была смесь стирального порошка и кулинарной соды… Нагрел его дилер! Или он хотел сыграть дилера, но мы подоспели. Так что прокуратура прекратила дело. Мы ему неделю назад отправили письмо. Прости, ради бога! Я забыл тебе сообщить, чтобы ты не приезжала.

— Ладно, нет проблем.   

— Мы тебе заплатим, как положено.

— Ну, хорошо.

— Правда, прости, я свалял дурака.  

— Да нет проблем!

— Ну как же нет! Ты была в Лондоне у сына, вернулась раньше времени… Испортил я тебе выходные. Простишь меня?

— Ты мне мать спас!

— ?

— Я вчера вернулась, смотрю, а она лежит в постели белая как бумага. Пол весь липкий от крови, в ванной мокрая одежда… Она воспользовалась моим отсутствием и наплевала на диету: купила себе хлеба, пирожных, молока, творога, йогуртов и сыра. Устроила себе пир. За три часа до моего приезда у нее началось кровотечение… Не знаю, что бы было, если бы я в Лондоне еще на день осталась…

Меня уже давно перестало раздражать отсутствие координации в моей жизни. Как все идет, так пусть себе и идет. В этом хаосе мало кто делает что-то назло тебе. Никто не обладает совершенным знанием, как говорит  варшавский знакомец – старый,  умудренный жизнью адвокат Януш Рамон. Трудно охватить всю картину мира, в котором скрытого больше, чем явного. Такое у меня сейчас восприятие действительности. Благодаря работе. Я погружаюсь в мир созерцания прямо из мира решений, выводов, результатов. Беру какое-нибудь событие в виде голых фактов, поворачиваю его так и сяк и смотрю: что было в нем хорошего (успела вызвать скорую, мама получила наглядный урок отношения к своей пищевой аллергии); что плохого (не успела насладиться Лондоном); что  потеряла (воскресный билет на поезд такой дорогой, что в понедельник за те же деньги можно доехать до Парижа); что выиграла (была на работе пять минут, а заплатили мне минимум за три часа); что было нейтральным (погода); что было просто виртуальным (как обычно, моя сердечная боль — тоска по любимому); что осталось незамеченным (ох, много).

Мне снится, что я сижу на лугу. Бабочки справа, овечки слева, изумительной облачной белизны. Пастораль.Тут с растущей вблизи рябины — на фоне тихого бренчания балалайки — отрывается лист и медленно планирует в мою сторону. Не притягиваю его своим вниманием, но и не препятствую. Даже и не смотрю на него, но каким-то образом, глазами и разумом, угадываю весь его путь. Лист тихонько падает рядом, будто решил полежать на этом лугу возле шотландского  пледа. Во! Это же листовка с фотографией моего любимого… Господи, какой же он красивый. Эта горбинка на носу, эта седина на правой брови, этот стальной взгляд. Это мой образок. Оправить его в рамку и часами стоять перед ним на коленях в экстазе. Рамка обязательна, чтобы закрыть надпечатку сверху «РАЗЫСКИВАЕТСЯ». Лист грустно спрашивает у меня: «Почему ему так важно, чтобы весь мир его разыскивал?. Он что, себя уже совсем потерял? Надеется, что когда кто-то его отыщет, тогда и он сам себя найдет?» Что это за странное дерево с такими листьями, прямо не рябина, а какой-то следователь?.       

Просыпаюсь, не испытывая желания жить. Это единственное известное мне желание, которое можно узнать по его отсутствию. Когда его достаточно, чтобы жизнь продолжалась, она и идет себе дальше. Тогда ты живешь нормально. Сегодня не так. Знаю, что живу, ощущаю себя, но это знание и это ощущение ничем не соединены. Нет желания существовать таким образом, aдругим не овладела. Ну и вот…

Я хочу умереть.

Я готова совершить самоубийство.

Слишком много знаю о самоубийствах, чтобы тянуть с этим. А то все может уйти в песок, и у меня на совести появится еще одно невыполненное решение.

Сейчас для этого хорошее время. Пытаюсь вспомнить какую-нибудь свою боль или проблему. Что бы у себя такое найти? Ношу в себе вирус герпеса. Пару раз в год он вылазит на губе. Не знаю, известно ли вам, что его называют еще вирусом меланхолии, и хотя мы, герпесники, реже заболеваем раком и СПИДом, однако чаще совершаем самоубийства. Этот страшный вирус так же, как СПИД или какая-нибудь другая подобная зараза, гнездится в иммунной системе. Поэтому, когда малярия или там рак пытаются туда пролезть, то слышат: «Извините, занято!». Ко мне этот вирус, наверное, попал из-за немытых рук и общего отсутствия гигиены. У моей матери он тоже есть. Она меня и заразила. Не зная того. Зато у моего сына его нет. Потому что я все знала и берегла его. У мамы был бзик на почве уборки, она заставляла нас с сестрой каждый день мыть полы — один день мыла сестра, один — я. Так мы и выросли с этим вирусом под постоянным принуждением к мытью и скоблению полов. У меня сейчас послеуборочная травма, которая проявляется в форме постоянного бардака в моем жизненном пространстве. Ну, хоть у моего сына этого вируса нет. А вот бардака у него тоже хватает. Видимо, кроме гигиены, у этой штуки есть иные причины. Неизвестные, оставшиеся за кадром. За каждым кадром этого фильма под названем «жизнь» всегда кроются какие-то неизвестные, но важные причины… Я хочу прервать фильм на этом кадре. Навсегда. Хочу облегчить мое существование смертью.

Господи, как можно стремиться к комфортабельной богатой жизни? К легкой жизни? Эта польская волна эмиграции за деньгами, эти две работы, учеба по ночам, эти горячие молитвы и нудные лекции высокомерных ксендзов, эти искушения и грехи во время занятий по религии, эти романы во время паломничеств. Угрызения совести и покаяния на исповеди. «Прощение» твоих грехов другим грешником, живущим за счет твоего подаяния... Дорогие вы моиполяки, все это нужно для того, чтобы лучше жить!?

А что тогда существенно? Существенно то, как лучше умереть. Легкая смерть — вот что важно.

И сейчас у меня есть шанс. Могу уйти в лучший мир как мне самой захочется. Лежу себе и спокойно размышляю. Комфорт контроля! Теперь уже понимаю, почему мой муж так стремился к полному, абсолютному и постоянному контролю. Жаль только, что речь шла о контроле надо мной. Себя контролировать он не удосуживался. Чтоб он сдох, сволочь!

Когда-то смотрела по телевизору передачу о шведах, которые обращаются к врачу за ядом, заявляя, что они неизлечимо больны и испытывают ужасные муки. Это проверяют, и, если все правда, человек получает флакончик жидкого барбитурата. Его предупреждают, что содержимое зеленой бутылочки горькое на вкус. Ну и начинается оживленная деятельность: нужно подписать завещание, сжечь бумаги – из того нижнего, вечно закрытого на замок ящика; надуть государство в отношении налога на наследство и т.д. У меня, конечно, в этих делах полная неразбериха, но я как русская, наверное, имею право умереть в мелодраматической ауре ala«Очи черные», а не в атмосфере конструктивной и четкой скандинавской бухгалтерии. А потом, после последнего ужина и омовения прощальными слезами наследников шестеро из десяти таких любителей эвтаназии решают еще пожить!  Горькое средство запирают на ключ подальше от детей, туда, где раньше хранились любовные письма и разные компроматики. Конечно, эвтонавты и дальше испытывают боли. Но это только тело. А душе становится гораздо легче от того, что  нет уже страха перед последним стаканом воды. Страха, что, подавая его, им не прикажут: «ВОТ ТВОЙ ПОСЛЕДНИЙ СТАКАН. ПЕЙ УЖЕ, НУ!» Остаток жизни можно провести свободно, не опасаясь бесчисленных угроз или организованной другими смерти среди чужих и равнодушных людей.

Умирающая планета. Кому до меня дело? Кому до нас дело? Все равно этот шарик взорвется через какую-нибудь пару миллионов лет. Какая разница, сколько нас тогда будет: семь миллиардов, или двести пятьдесят семь… или сорок восемь недобитков в войне компьютеров с консолями, в которой человечество рассматривается как случайная жертва…

 В восемнадцатый раз звонит телефон. Может быть, для меня это последний звонок? Может быть, это какой-нибудь знак? Озарение?... Когда-то у де Голля, который был агностиком, спросили, верит ли он в загробную жизнь, и что он рассчитывает услышать, оказавшись перед Богом? Тот ответил - Надеюсь услышать «Теперь ты уже знаешь». Может, я узнаю чуть пораньше?...

—Добрый день. Это Кася, вы мне уже один раз помогли. У меня к вам горячая просьба.

— Но, простите…

— Умоляю вас! Выслушайте меня! Последние двадцать лет никто меня не слушал!

Может быть, это как раз тайное знание из не нашего мира? Впрочем, хуже не будет. Могу ее выслушать. Может быть, услышу…

— Я не могу! Я больше не могу!  Хочу со всем этим покончить! Я знаю, что вы знали всю правду обо мне и Войтеке. Я все для него делала, но не хочу все время без презерватива, а он заставляет, потому что так почти вдвое дороже для клиента. Вы меня в тюрьме ментам не выдали, но это только дело затягивает. Я вам оставлю номер телефона на бумажке. Как позвонят, так вы скажите, что я сама с собой покончила, что никто меня не принуждал.

Какая бумажка? Какое еще принуждение?

— Вы лучше напишите на этой бумажке вместо номера то, что мне сейчас сказали. Слово в слово. Мол, так и так, прошу в моей смерти никого не винить.

— Никто мне не поверит! Во всем обвинят Войтека! Он всегда меня заставлял все делать! А вам поверят! Прошу вас…

— А откуда я знаю, что Войтек и сейчас вас не заставляет? Может, он стоит рядом с вами с ножом у горла?

—Нет! Я здесь одна!

— Вот видите, не все вас Войтек заставляет…

— Ну, может быть, и так, но… Я должна со всем этим покончить!

— Да ради бога! Кончайте себе! Если я потеряю работу из-за ваших неприятностей, на что я буду жить? Может быть, вы мне наследство оставите, а Кася?

— Умоляю вас…

— Да ни за какие коврижки! Спросят, скажу  понятия об этом не имею.

— Умоляю!

— У меня свои проблемы и своя жизнь (хм…).

— А у меня ее уже нет! Почти что нет! Умоляю вас!

— Ну хорошо… Приходите и лично напишите при мне коротенькую записку. Тогда я подумаю.

— Я боюсь! Вы, наверное, скажете ментам, чтобы меня спасли.

— Ну, видите? Оставьте уже меня в покое! Прощайте!

Господи, какое это облегчение, когда можешь сказать людям, то, что ты думаешь, и послать их куда подальше! Спасибо, Кася! До этого я ни разу в жизни не бросала трубку! Была всегда такой обходительной девушкой. Спасибо, что позволила  испытать это великолепное ощущение, прямо сделала прощальный подарок.

А потом  с грустью отдаю себе отчет, что все-таки невольно пытаюсь спасти эту девушку, хотя совершенно ее не помню. Смутно припоминаю какое-то дело о сутенерстве. Вроде шла речь о том, что группа из четырех десятков парней и Кася поехали куда-то к черту на кулички работать на ферме, нарциссы рвать…

А ведь я могла бы согласиться выполнить её последнее желание. Формально. Для виду. Сказать ей: «Да пожалуйста!». Скоро ведь мне будет все равно. А пока еще нет…

Черт возьми! Как у нас совпало! Всегда так. Долго-долго тишина, а потом сразу три эсэмэски и два звонка. Автобусы ходят парами. Самоубийцы, похоже, тоже. Неужто какая-то последовательность Фибоначчи?

Снова звонок… Что на меня нашло, когда я выбирала мелодию для этого телефона? Часы с кукушкой! Я услышала ее у Войтека, она мне понравилась, и он мне ее подарил — скинул на мой телефон через bluetooth. А этого типа у Каси тоже зовут Войтек. Знакомец. Что за роковое стечение обстоятельств! Снова! Если эта кукушка будет куковать каждую минуту, придется мне жить вечно!

— Простите, простите, простите! Я на все согласна! Беру такси и еду к вам. Буду ждать в «Старбаксе» на главной площади.

И швыряет трубку! Вот глупая мартышка! Есть люди, которые даже перед смертью хотят, чтобы последнее слово оставалось за ними. Войтека ей жаль, а на остальной мир наплевать. Просто стерва. Чтоб ты провалилась вместе со своим долбаным сукиным сыном! У меня есть свой Войтек. У моего Войтека, сердечного друга, прозвище «Большой Янг». Он работает с наркоманами в городке под Варшавой — пробует спасти их от самих себя. Бросил бы уже это занятие, пусть бы они все до единого передохли. Проклятые подонки! Это он мне говорил, знаток, что женщины в детородном возрасте совершают самоубийства только в первый или второй день месячных. Какой-то там гормон приводит к тому, что у них в голове что-то сдвигается. Достаточно женщине переждать, и она снова начинает испытывать радость от повседневных хлопот. И в голове у нее все проясняется. И ты, идиотка, через пару дней, может, сообразишь, что в нашей дыре нет «Старбакса». Нет! А на улице холодно, то есть плюс три. А, если ты та Кася, которую я начинаю припоминать, то будешь в кожаной миниюбке. Застудишь себе яичники, а я на том свете буду виновата в том, что у тебя не будет детей от этого Войтека. От твоего уголовного типа, само собой, а не от моего друга с Мокотува, приславшего мне на телефон мелодию с кукушкой, которая не должна стать последним музыкальным произведением, услышенным мной при жизни. Не хочу. Хочу послушать «Адажио» Альбинони, и Нини Росси пусть солирует на тромбоне. Но, странным образом, вместо этого у меня  в голове начинает звучать вальс из «Метели» Свиридова. О боже! Русские даже вальсы и мазурки переделывают так, что они звучат как немецкие марши. Черт бы побрал эти мои эстетические представления!

Даже умирая, не могу избавиться от таких парадоксов и конфликтов. Надеюсь, что несчастный Пауль Тиллих видит мои мучения с того света и уже знает вместе с де Голлем, что такие мудрые изречения как Decisionisariskrootedinthecourageofbeingfree(«Решение — это риск, укоренившийся в мужестве свободного бытия»), - просто ни хрена не стоящие фразочки. С сожалением примиряюсь с возвращением в жизнь. Черт бы побрал эту идиотку, эту Касю. Сползаю с кровати. Нужно идти на главный вокзал, встречать лахудру. Такси она хотела взять. Интересно, есть у нее восемь фунтов, чтобы заплатить водиле? На всякий случай беру с собой кошелек.

Вместо лахудры в мини и туфлях на высоких каблуках вижу девушку в белых брюках и кроссовках. Понятно: оделась для собственных похорон. А на кой черт ей гитара? 

— Это вам. Насовсем. Только эту гитару мне жалко.

Мы сидим в Café Neroна углу Сент-Мэри стрит и Милк-Вэй авеню. Я беру двойной эспрессо. Кася ничего не хочет.

— Мне ничего в рот не лезет, — говорит она.

— Как хотите, Кася. Последняя жрачка в жизни все-таки.

Через минуту она решается на клубнично-шоколадное мороженое. Я добавляю от себя фисташковое. Для цветовой гаммы, хотя она уже почти все съела. А ест она медленно, потому что вместе с мороженым глотает потоки слез. Когда она заканчивает, я делаю полную отвращения мину и говорю:

— Мороженое было с моей стороны дурацкой идеей. Особенно это зеленое фисташковое. Прошу прощения.

— Почему? — спрашивает Кася.

— Ну, знаешь, оно не успеет перевариться. Выйдет такая масса. Не завидую тому, кто тебя найдет…

Кася, и без того белая, буквально синеет.

— Как это?

— Ну как… Физиология. Все мышцы расслабляются. Все что у человека внутри, выходит наружу.

Кася сидит, глупо уставившись в свой вазончик. Ее лицо начинает приобретать цвет, как здесь говорят, offwhite. А я сегодня не беру пленных.

— Короче говоря, каждый труп находят лежащим в содержимом его кишечника и мочевого пузыря. Отсюда и ритуал омывания тела перед положением вoгроб.

Ничего странного, что Кася чувствует рвотные позывы. Заведение уже закрывают. Мы остались последними посетителями. Я предлагаю пойти ко мне. По дороге покупаем кое-что в TESCO.

Четыре часа спустя в мою дверь стучится сосед. Я открываю.

—Sorry-sorry-sorry, Майк, — говорю я.—I am so sorry. We´ll be quiet! Promise! Мы будем тихо-тихо…

Возвращаюсь в комнату, забираю у Каси гитару. Она не хочет мне ее отдавать. Я шепчу:

— Если он вызовет полицию по поводу нарушения тишины в ночное время, я-то объяснюсь! А ты?

Кася отдает гитару и начинает тихо икать.

За минуту до этого мы едва не подрались. Выпили водки, и Кася рассказала, как ее первый мужчина, Войтек, продал ее в Чехии в бордель в Пльзне. Там она встретила Катю из Минска, которая научила ее петь «Красную рябину» на русском языке.

— Хороший перевод, — говорит она.

— Что? Ах да, ты права — хороший перевод на польский — говорю я.

— Это польская песня! Хороший перевод на русский! — говорит она.

— Что?! Ну-ка, прогуглим это дело! — кипячусь я. — Во! Слова Пилипенко, музыка Родыгина! Это русская песня «Уральская рябинушка»! Понятно?!

— Ну, ладно, пусть так. Что ты кричишь? — говорит Кася.

— А что, я у себя дома! Хочу и кричу!— говорю я.

— Ну хорошо, давай споем еще раз, — просит она.

— Почему опять ту же самую? — протестую я. — Давай что-нибудь другое. Например, мою любимую — «Утомленное солнце». Знаешь ее? У тебя чудный голос…

— Я музыкальную школу окончила, — отвечает Кася. — Поехала в Чехию в консерваторию поступать, там было два места для меццо-сопрано. И проспала, опоздала на прослушивание.

— Ну, поехали с этим солнцем! — говорю я. – Почему ты начинаешь с середины? Давай сначала.

— Это и есть начало. Оригинальная версия, — говорит она. — Песня начинается со слов  «Сейчас не время искать отговорки. Факт, что все прошло…»

Меня аж скрутило.

— Какая еще оригинальная версия? Это старое русское танго. «Утомленное солнце нежно с морем прощалось»

—Точно! – говорит Кася.  — Один из самых известных хитов Ежи Петербургского! На слова Фогга. Возьми себя уже в руки или проверь по компьютеру! Ты чего такая бешеная? Ты всегда так — на работе вся такая обходительная, а в жизни, как дикий кабан? Можно шторы закрыть?

Можно. Сегодня полнолуние. У меня тянет спину, что-то пульсирует в нижней части живота. Я чувствую странные запахи. Меня слегка подташнивает. Начинаются месячные, и, наверное, герпес высыпет. Я не хочу умирать. Кася тоже. Просто на нас накатило по физиологическим причинам.

Завтра, как проснемся, я нажарю блинчиков. И за завтраком дам Касе адрес убежища для женщин. Мы позвоним Трейси Кембрилж, и она все устроит.

Если все пойдет нормально, то, может, Кася вспомнит, что это не из-за Войтека ее жизнь пошла под откос. Спрошу Касю: твоя бабка еще жива? Знаешь, у меня в голове засела эта история с твоей бабкой… Хотя, конечно, прежде всего и главным образом, виноват тот тип. Сходи к психотерапевту, Кася! Я дам тебе телефон.

Я уверена, что психотерапевт ей скажет: представь себе, что у тебя другая бабушка, Кася. Вот приходит домой со двора, примыкающего к парку над Вислой, четырехлетняя внучка сo ртом, полным спермы, аж по подбородку течет…

И та другая бабушка говорит: «Что? Дядя в парке попросил тебя помочь? Сказал, что даст тебе мороженого прямо в рот? А это мороженое оказалось теплым и невкусным? Знаешь, тот дядя просто глупый и ничего не понимает. Сходи, выпей соку. Купи себе холодного мороженого. Вкусненького! В киоске на пристани, рядом с кинотеатром. Какого ты хочешь, малинового? Шоколадного? Я, наверное, знаю того дядю: он с усами, такой низенький толстячок в зеленых брюках, почти совсем лысый, да? Ах нет? Он одет в спортивный костюм, ростом с папу, без усов, в очках, с длинными русыми волосами до плеч и с ямочкой на подбородке, так? Внученька, если еще кто-нибудь тебя попросит о чем-нибудь, пригласи его вежливо к нам домой и скажи: бабушка поможет! А еще лучше мы будем с тобой вместе ходить гулять. Всегда. Так будет интересней. Хорошо?»

И тогда, Кася, ты бы навсегда забыла о том подонке…

Потому что больше всего тебе запомнилось, как бабка орала на тебя и била, как до крови терла тебе губы пемзой. И как запретила тебе об этом кому-нибудь рассказывать. Особенно маме, а то мама тебя убьет за то, что ты сделала! Не так мама тебя учила помогать другим людям!

Эта другая бабушка, Кася, не заперла бы тебя на целые сутки в твой четвертый день рождения в темном шкафу в наказание. Никогда бы ты не стала бояться своей мамы. А когда старший брат, шестилетний Войтек, попросил, чтобы ты показала ему, что там у тебя в трусиках, а он тебе тоже покажет, ты бы пожаловалась маме. Может не в первый раз, потому что тогда он еще не настаивал. Но позже, когда он уже начал угрожать тебе пистолетиком, подаренным крестной Ядвигой на первое причастие, уже точно.

А когда он сообразил, что мамы ты боишься больше всего на свете, то сделал тебя своей рабыней. И имел тебя всеми способами вплоть до вчерашнего дня.

Другая, психотерапевтическая бабушка тоже боялась бы твоей мамы из-за того, что не усмотрела за тобой, пока та была в больнице с Войтеком. Но другая бабушка не принесла бы тебя в жертву своему страху. Она призналась бы в своем недосмотре маме, а не ксендзу. Перед  мамой, а не ксендзом чувствовала бы она себя в долгу в течение всей оставшейся жизни.

Другая  призналась бы маме и заявила бы о преступлении в полицию. 

Настоящая же бабка поломала тебе жизнь, Кася… И маме тоже. С чего иначе она так сильно пьет в последние годы? Она чувствует, что что-то не так, думает, что сама во всем виновата. Корит себя за то, что занималась заболевшим Войтеком. Не знает, что именно она сделала плохого, но чувствует, что потеряла тебя. Пьет в отчаянии от потери дочери. Но она еще жива! И ты, сиротка, тоже еще жива!

Твое насмерть перепуганное сердечко никогда не отваживалось выйти из того темного шкафа… Вплоть до вчерашнего дня.

Но вчерашний день у тебя уже никому и никогда не отобрать! Ты вышла из шкафа. Сама. Ты еще оглушена звучанием гитары и своих признаний. Ты ослеплена этим солнцем, которое стирает память о полнолунии и заставляет исчезать длинные кладбищенские тени.

Тебе четыре года и один день. Вчерашний.

Конечно же, Войтек еще позвонит. Нарисуется в трубке со своей мордой, кулаками, ножом, пистолетом — в этот раз настоящим.

Ты возьмешь трубку и скажешь:

—    Хватит! Я обо всем заявлю в полицию. И расскажу маме.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое