Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

Ящик водки. Бутылка 16-я, 1997 год

Ящик водки. Бутылка 16-я, 1997 год

Тэги:

Глава про 97-й год – самая богатая событиями, самая драматичная. Кох уходит из правительства, причем, подчеркиваем, совершенно добровольно. Никто его не выгонял! Но это пытаются оспорить олигархические СМИ, которые берутся за «дело писателей»…   

В отличие от Коха, который то приходит в большую политику, то уходит из нее, Свинаренко как был, так и остается простым репортером. Он в тот год тихо-мирно живет в Америке и пишет про нее книгу. А также учебник американского языка, который, впрочем, до сих пор не дописан. 

 

– Как раз я на Новый год приехал на побывку из Пенсильвании. А в Москве из знакомых почти никого нет – нормальные люди улетели на каникулы. Кто на лыжах кататься, кто в Египет, кто в Париж. И я, помню, вздохнул горько и сказал: «Эх! А я вот за границей уж год не был…» Все засмеялись, они подумали, что это я так, прилетев из Штатов, шучу. А я не шутил, это было такое смещение восприятия: Америка в том контексте не проканала как заграница. Она ею в той ситуации точно не выглядела. Мы привыкли, что заграница – это когда ты отдыхаешь, бухаешь в веселой компании, вокруг красиво, и погода хорошая – зачем же не в сезон отдыхать. А когда ты мотаешься по проселкам среди кукурузных полей Оклахомы какой-нибудь или Арканзасщины, один причем, никого кругом, кроме индейцев и негров обкуренных... Дело даже не в том, что они из иных рас – просто у них плохо с образованием и интерес их к жизни весьма слаб, что по совокупности делает их просто никакими собеседниками. В их американской глуши все пыльное такое, дороги битые, дома бедные, люди смотрят на чужих исподлобья, они насупленные, как русские. Заправки я там видел деревянные – а в наших деревнях таких не сыщешь.

– Потому что они заправки построили, когда у нас еще машин не было.

– И еще dinersтут и там, бедные такие столовые с пластиковыми столешницами, стаканы одноразовые. Зайдешь в сельпо, а оно как наше, колхозное – несъедобная вонища, порошки от крыс и удобрения вперемежку с ветчиной и чипсами. В общем, это была картина такой совершенно не курортной жизни.

– То есть тебе не казалось, что ты был за границей. Типа Башкортостана…

– Да, как будто это была не заграница. Какие-то типы бомжеватые, несвежие, пьяные. Толпятся у винного магазина, подслеповатого, с желтыми немытыми окнами. Заграницей это никак не кажется. С таким же успехом можно поехать куда-то в Златоуст или Каргасок. Так, значит, негры там непохмеленные толпятся в ликеро-водочном магазинчике, как у нас – типа может кто нальет. Они на тебя глаза таращат, когда заходишь себе бутылочку виски взять, чтоб принять перед сном в простеньком степном мотеле, в койке, перед ТВ; там же может просто стоять хибарка-отель, без даже бара, и ни магазинчика вокруг на десятки миль…

– А помнишь, был фильм – Стенли Крамера, что ли – «Оклахома как она есть»?

– Смутно.

– Ну в детстве еще! Я сейчас вспоминаю… Я думал, это будет шедевр вроде «Золота Маккены», а там люди говорят, говорят… Потом у них нефть забила, а потом она кончилась. Вот я сейчас понимаю, это как раз то, про что ты рассказываешь – подслеповатость эта…

– Да, да. Бывало, зайдешь в бар в такой глуши. А там сидят люди как пыльным мешком по голове стукнутые. Мужики скучные такие, измученные, сонные, какие-то женщины помятые, иные с детьми, и дети какие-то унылые. Это не парадная картинка Америки, а затрапезная.

– Ну понятно, это то, что Никсон называл молчаливым большинством своих товарищей-американцев. И ведь их десятки миллионов там.

– Да… И это нагоняло такую тоску… Я думал – ну, на хрена это нужно, кто будет читать репортажи про эту мутоту? Сопьюсь я там… Бред какой-то. Страна живет именно так – криво, косо. Одноногие негры,  пьяные индейцы, белые, которые живут жизнью индейцев и негров… Опускающиеся матери-одиночки. Все в кроссовках, в джинсах, в жутких этих бейсболках… Как униформа. Может, правда – закрыть тему и поехать в Москву? Прилетел я домой все-таки без вещей. Я решил там все же устроиться и во что бы то ни стало слать оттуда забавные тексты. Из говна лепить конфетку. Прилетаю, значит, в Россию… За то время, что я ударял автопробегом по Соединенным Штатам, в моей московской машине сдох аккумулятор: в ту зиму стояли серьезные морозы. А сдох он потому, что мой товарищ, который обещал за машиной присмотреть и время от времени ее заводить, про все забыл. Ну, так пусть твой шофер, говорю, поставит мне новый аккумулятор! Товарищ мой все сделал, но – вот я чего не ожидал – счет за аккумулятор выставил мне. Я не стал спорить и его, надо сказать, оплатил. Русская жизнь! Пообещал, забыл, нанес тем самым убыток – ну и что, тут всегда так было…

К тому времени немало я наслал репортажей из Америки. Думал, они уже вышли в журнале. Но они в редакции лежали без дела, потому что «Столица» сильно запоздала с выходом. Я-то думал, что это срочно, волновался там, сочинял по ночам… Первым делом я в Москве по требованию Яковлева раза три переписал свой первый репортаж из Америки. Володя хотел в очередной раз создать некую новую стилистику, которую сам вроде видел, но показать не мог. И сочинить кусок в требуемом духе он тоже не мог – давно уж он перестал писать.

– А что, он когда-то писал?

– Яковлев? Да он этим и прославился! При советской еще власти. Он первый написал про люберов, это был просто хит.

– Ну так это ж не в «Ъ».

– В «Ъ» – тоже писал, но это было уже не то. Чудит барин, – так это понимали. Про Кастанеду он писал, которого уважал…

– В «Ъ»? Сейчас бы  Васильев хрен разместил заметку про Кастанеду.

– А ты вот читал Кастанеду?

– Нет. Это инквизитор какой-то испанский?

– Нет, это современный автор, он помер не так давно. Приблизительно в то время, когда Яковлев продавал свой «Ъ».

– А, я перепутал с Торквемадой.

– Так Кастанеда описывал некоего индейца, которого звали дон Хуан. И этот индеец, покурив травы и попив настойки из грибов, начинал гнать про иные миры… Я несколько раз принимался это читать, впервые -- еще в 80-е. Но, даже несмотря на то, что самиздат и вообще запретность темы придавали книге повышенную привлекательность, и Яковлев был для меня авторитетом – на меня эти рассуждения дона Хуана при всем уважении к обкуренным индейцам мало того что не действовали, а казались весьма скучными. Я просто засыпал над этими текстами – буквально как над «Будденброками» Томаса Манна, которого меня вынуждали читать в университете. Я искренне пытался, садился за книгу – и засыпал. Я заставлял себя снова и снова... И когда я понял, что изучение Томаса Манна неотвратимо переходит в здоровый сон, а эти проспанные в читалке часы я все равно не смогу предъявить на экзамене, я попытки оставил. И просто нанял кого-то за стакан, чтоб мне коротко пересказали содержание. Так вот у Яковлева, видимо, мозги необратимо переключились с сочинительства на управление людскими массами, большими числами и серьезными активами. Это настолько разные виды деятельности, что просто надо выбирать что-то одно. Грубо говоря, это как если бы человек сперва служил на действительной, был отличником боевой и политической, а после вырос до маршала – и забыл бы, как разбирать автомат, и не успевал бы одеться за 45 секунд. А ему это уже и не надо. Приблизительно такая, думаю, картина. И потому ранее он с пониманием отнесся к моему беспокойству насчет того, что вдруг я разучусь сочинять заметки. Я ему в свое время рассказывал, что на начальственной работе вижу крупные проблемы с высоты и охватываю их целиком, но подробностей таким манером не рассмотреть. Мне же больше интересны именно человеческие детали. Когда смотришь на вопросы сверху, то они все выглядят одинаково. Не зря же если человек менеджер, то ему, грубо говоря, все равно, чем командовать.

После побывки я полетел обратно в Штаты. Приехал в свою Moscowи там принялся допрашивать местных. Центральным персонажем моих текстов был мэр Москвы – Дэнни Эдвардс. Мэр он был неосвобожденный, это общественная нагрузка. А зарабатывал он на пропитание тем, что делал на продажу кошечек керамических.

– Как Вицин торговал? Помнишь, в «Операции Ы»?

– Ну. Чистая халтура. А сам он типовой интеллигент – очочки, бородка…

– С претензией, что шедевральное нечто творит?

– Нет, он понимал, что это халтура для бабок чисто. Он же американский человек, не из советских интеллигентов! И он понимал – неважно из чего делать бабки. Хоть из говна. Лишь бы были.

– Ну да. На меня западные люди, особенно американцы, всегда производили сильное впечатление… Я считаю, что сила этих людей, может, в том и состоит, что они в среднем возрасте уже могут себе признаться, что пороха они не изобретут, что «Войну и мир» не напишут и ничего шедеврального не создадут – но им нужно кормить семью, нужно оставаться человеком. И поэтому они начинают лепить кошечек. Изо дня в день упорно лепят. Ходят чистенькие, умытенькие. Наш же, когда он узнает, что «Войны и мира» не напишет, он же начинает мир рушить! Понимаешь? Потому что каждый из себя Шопенгауэр, целая вселенная! Поэтому вот мне кажется, что это вот смирение – это часть протестантской культуры, на которой стоит Америка.

– Действительно, там много людей, которые легко идут на любую работу! Откапывай траншею и закапывай, и так без конца – и ладно. Человек будет считать, что он прекрасно устроился. Помню, сижу я там как-то на автостанции. И вижу, заходит такой благородный седой джентльмен, с осанкой, голову держит высоко так. Кивает кассиршам, – хозяин, что ли, пришел или преуспевающий адвокат решил прокатиться на автобусе. Но смотрю, он заходит в подсобку. Через пять минут выходит оттуда в спецовочке, в желтых резиновых рукавицах, и все той же адвокатской походочкой гордой заходит в сортир и начинает мыть унитазы. Удивительная картина! Не бабушка-пенсионерка…

– …брошенная внуками, которые Шопенгауэры, и детьми – Львами Толстыми.

– И вот человек доволен собой! Работа есть работа, не все ли равно какая она? На тот момент, помню, минимальная зарплата, разрешенная законом, была 5.50. Меньше никак нельзя. Но на эти бабки человек мог кормиться, брать ссуды на квартиры.

– 5,50 в час – это тысяча в месяц, с которой они маленькие налоги платят…

– Для глухой провинции – ничего еще. А в Нью-Йорке на штуку не разгонишься. Вот, кстати, в одном из московских баров были комнаты наверху. И я думал – а что за комнаты такие? Может, туда девиц водят, с которыми тут же в баре и знакомятся? Но оказалось, что просто люди там снимают комнаты и живут. Один жилец был пенсионер, который переехал из Нью-Йорка – там ему стало дорого жить. А в провинции он вот снял комнату за 160 долларов в месяц. Комната метров 12. Сортир на этаже.

– И пожрать можно внизу.

– Ну. Там самые дешевые блюда – это разогретая ветчина из индейки и пюре, или крылышки куриные острые. Это там самая бедная, как раз для пенсионеров. Свежий воздух, леса, дешевизна… С адвокатом я там познакомился еще. С девелопером местным, который строил, как говорят русские, коттеджные поселки. И я посмотрел, как это все строится. Не как у нас – кирпич там…

– Знаю, видел: каркас…

– Стекловата…

– Сайдинг. 

– А с виду получается вполне привычный богатый дом.

– Да они приличные, эти дома. И теплые. Я все там допытывался – а сколько дом стоит? Они не могли понять, потому что дом по сравнению с землей – ничего не стоит. Земля – дорогая, а дома – дешевые.

– Потом этого мэра той Москвы я привез в нашу Москву.

– Чтоб он наконец посмотрел, что это такая Москва, послужившая прототипом его Москве.

– Так выяснилось, что он впервые не только в России, но и вообще за границей. И паспорт специально для этой поездки получил, так-то они без паспортов живут. Семья его провожала со слезами – типа свидятся ли они еще? Это ж очень опасная по их меркам экспедиция. Мэр боялся съездить за билетом в Нью-Йорк, потому что ему страшно в таком жутком городе. Там же одни уроды и убийцы живут. Чтоб туда ехать…

– …сколько храбрости надо набраться!

– Ну. Они на меня так смотрели, что вот человеку жить надоело, и он едет в Нью-Йорк. Отмороженный. Так мэр остался нашей русской Москвой доволен. Ему только не нравилось, что продавцы с ним невежливо разговаривали и подавали теплую пепси-колу. Значит, после новогодних каникул полетел я обратно в Штаты. Дня три-четыре потусовался в Нью-Йорке. Останавливался я тогда у Игоря Метелицына, бывшего одессита, который в молодости строил Зейскую ГЭС на вечной мерзлоте и сочинял песни под гитару, а в мире чистогана стал торговать  расхожим артом. Игорь меня познакомил с Ромой Капланом, самым знаменитым ресторатором русской Америки. Я часто заходил в его «Русский самовар» даже не столько пьянок ради, сколько перекусить среди дня; идя мимо, это ж Манхэттен,  удобно принять там порцию борща. Тогда же я взял у Каплана интервью.Так у меня начался год. А теперь ты давай рассказывай...

– Ну вот смотри. Я тогда, в марте 97-го, получил повышение. Я был просто председателем Госкомимущества, а стал еще и вице-премьером. Там же какая история? Летом 96-го после победы Ельцина на выборах Чубайс стал главой администрации. И забрал Шурика Казакова к себе первым замом. Соответственно у нас опять образовалась вакансия – и Черномырдин назначил меня. А потом, к марту, Ельцин разогнал правительство. То есть он оставил одного ЧВС, а всех замов ему заменил.

– А что это ему дало, ты понял?

– Тогда и появилось правительство молодых реформаторов-2. Первое было гайдаровское, а второе это. Туда опять первым замом взяли Чубайса, Борю Немцова первым вице-премьером, а меня и Олега Сысуева – просто вице-премьерами. Вот эти четверо и стали новыми молодыми реформаторами. Зачем это было сделано? До этого Ельцин болел, и страной фактически руководили Чубайс напополам с ЧВС-ом. ЧВС всего боялся, он не хотел никаких реформ, ему было и так хорошо. И замам его было хорошо. А реформы надо было делать. И поэтому сформировали вот такое правительство. Причем как всегда активность на эту тему проявил Березовский, который почему-то пытался мое назначение вице-премьером выдать за сильное одолжение. На что я ему сказал: «Боря, вот смотри. У меня раньше была обязанность – приватизация. И я был министр. Этих обязанностей мне хватало вот так вот. А теперь у меня дополнительные обязанности появились, как у вице-премьера – например, все доходы бюджета. Не только от приватизации, но и от налогов, от таможни, от водки и так далее, и так далее. Но ни одно ведомство кроме Госкомимущества мне напрямую не подчиняется. То есть я что-то курирую, но это слабенькое подчинение – все министры бегали к премьеру. И вот у меня появились новые обязанности без новых прав. Таким образом, мне жизнь сильно осложнилась, и почему я за это должен быть благодарен кому-то, даже если это и ты? Мне не очень понятно». Я не очень хотел быть вице, но тем не менее я им стал. Мне показалось, что надо соглашаться, что это интересный экспириенс… Когда еще удастся побыть вице-премьером? Что-то новенькое узнаешь… Про технологию власти, про страну, про бюджет… И вроде начали работать. И все двигалось более-менее. И тогда – нет, раньше, в январе – возникла идея приватизации «Связьинвеста». Значит, дело было так…

– Ну-ка, ну-ка… С этого места, пожалуйста, поподробнее.

– Значит, существовал отдельно «Связьинвест» и отдельно «Ростелеком». Последний отвечал и отвечает за международную и междугороднюю связь. А «Связьинвест» – это просто холдинг, который включает в себя контрольные пакеты всех региональных телефонных операторов. Областные и городские телефонные сети. И там, короче, надо было подготовить слияние «Связьинвеста» и «Ростелекома», сделать прозрачной всю документацию, чтобы инвесторы могли посмотреть, и так далее, и так далее. Большая работа была проведена, чтоб заставить Минсвязи все это сделать. А Минсвязи по понятным причинам традиционно связано со спецслужбами. Потому что спецслужбы занимаются антиконституционной деятельностью. Ха-ха. Шутка. Ты ж понимаешь!

– Ну а как же им ею не заниматься? Пренебрегая антиконституционной деятельностью, как же охранять конституцию? Я б не взялся.

– Да, разохранялись так, что прямо загляденье посмотреть – как охраняют. Уж ничего от нее скоро не останется.

– Ну а как бы по Конституции грохнули Дудаева? Никак?

– Почему нет? Грохнули бы. Могу объяснить как. Против него было бы возбуждено уголовное дело. И любой суд выдал бы санкцию на прослушивание его телефона. Его бы прослушали – и грохнули. А они же слушают без всяких санкций кого ни попадя. И потом через господ Минкина и Хинштейна все это сливается в Интернет… Или в «МК». И никто не удосуживается поинтересоваться, чего это людей подслушивают. А когда интересуются, Хинштейн делает губки бантиком и объясняет, что по закону о СМИ он не обязан раскрывать своих источников. Хотя коню понятно, что это за источники.

– В Конституцию можно вписать все что угодно.

– Но вписали вот это. И соответственно спецслужбы занимаются антиконституционной деятельностью. Опять шутка. Ха-ха! Чего-то я сегодня юморной какой-то. Не к добру это… Они как бы занимаются профилактикой правонарушений – прослушивают людей еще до совершения ими преступления. Такова их логика, как я понимаю. Но это не важно… Короче, это было тяжелое мероприятие – слияния, поглощения и приватизация телекоммуникационной отрасли в России. И я бы за него не взялся, – мне не хотелось ругаться ни с кем из особистов. А они, когда я начал зондировать почву, в один голос сказали: какое слияние, какая приватизация, выбрось это из головы! И тут ко мне приходит Гусь. И говорит: так и так, я столько сделал для Ельцина… А мне ничего не досталось. Я ему говорю: Вов, а кто ж тебе виноват-то? Ты до 1996 года обличал наши аукционы, как обычные, так и залоговые, объяснял, что это недостойная человечества деятельность – участвовать в приватизации. Другие люди себе понапокупали разного на этих аукционах, а тебе ничего не досталось – потому что ты ничего не покупал. Хотя ты, кстати говоря, неплохо устроился с теле- и радиочастотами, – и с одной (НТВ), и с другой («Эхо Москвы»). Ни за одну ты ни копеечки не платил, а стоят они десятки, если не сотни миллионов долларов, никаких аукционов никто не проводил, так что, я думаю, тебе особенно обижаться не на что. 

– А у вас были на тот момент какие отношения? Он на тебя наезжал или еще не наезжал?

– Нормальные были отношения тогда. Залоговые аукционы стали вдруг ужасным преступлением перед народом позже, осенью 97-го. До этого приватизацию ругали так, в кулуарах. Типа – светская тема. Не более того.

– Значит, Гусь к тебе пришел как к знакомому. А он тебе был знаком на почве чего?

– На почве избирательной кампании. Мы обедали иногда с ним…  И вот пришел он ко мне  и говорит – надо приватизировать «Связьинвест». Я ему говорю: если ты такой умный, то помоги мне пробить через спецслужбы приватизацию, – ты же с ними вась-вась, а я с ними никак не могу наладить отношения. Он говорит: очень интересная идея!     

– А ему за это что?

– То, что если «Связьинвест» будет выставлен на аукцион, у Гуся появится возможность его купить.

– Причем купить честно, – ты ему это объяснил?

– Объяснил, объяснил…

– А он сказал: «Сделаю, но тогда ты будешь мне подсуживать»?  

– Такого договора у нас не было, точно абсолютно! И еще мы с ним сразу на берегу договорились, что, если ему нужно кого-то из желающих не допустить к аукциону, то это будет проблема Гуся, а не моя. И он с такой постановкой вопроса согласился. Гусь действительно очень бурно подключился к решению вопроса, и сразу с нами стали все сотрудничать, визировать бумажки, которые раньше годами лежали без движения. В итоге процесс слияния и приватизации сдвинулся с мертвой точки. И вот что интересно. Когда какой-то дядя из правительства просит спецслужбы что-то сделать, они его не слушают. А когда коммерсант Гусинский им что-то говорит, они сразу все делают! Дальше было так. В январе 97-го прибегает Гусь и говорит: «Я точно знаю, что Потанин хочет участвовать в аукционе!» Ну и? «Этого ни в коем случае нельзя допустить! Потому что он вице-премьер!»

– Тогда Потанин был твой дружок.

– Да. И еще я был его подчиненный. Когда Чубайс и Казаков ушли в администрацию президента, то вице-премьером, который курировал Госкомимущество, стал как раз Потанин. Я говорю Гусю: ну послушай, он же уволился из Онэксимбанка и работает fulltimeв правительстве. Почему из-за того, что Потанин не остался в стороне от нужд родины, резко потерял в зарплате и ушел из банка служить отечеству, – почему этот банк должен быть поражен в правах? Это несправедливо. Я согласен, что у него не должно быть дополнительных преимуществ; но не более того. Нет, говорит Гусь, я буду настаивать на совещании у Чубайса… Чубайс тогда был руководителем администрации Президента. Ну, назначили совещание, пригласили первого вице-премьера Потанина, предгоскомимущества Коха. Там сидит Гусь, весь подпрыгивает. И Береза.

– А эти двое – на каких правах?

– Видимо, на правах бойцов, которые в штабе Ельцина работали. Эти двое уже тогда начали Потанина не любить. И вот эти двое в один голос говорят следующее: «Если вы Потанину разрешите участвовать в этом аукционе, мы через наши СМИ вас размажем по стенке».

– Прям так, открытым текстом?

– Да. У одного ОРТ, у другого НТВ. Не считая газет и радио. То есть, будем откровенны, все СМИ в их руках…

– И что, вы зассали?

– Пойди не зассы… Ну, не мешай, дай дорассказать. Чубайс говорит: да, я считаю, что ситуация складывается некрасивая, и Владимиру Олеговичу нужно было бы посоветовать своим коллегам в Интерросе и Онэксимбанке воздержаться от участия в аукционе. И Потанин говорит: хорошо, Анатолий Борисович, мы в этом аукционе участвовать не будем. А я сидел молчал и ничего не говорил. Меня не особо и спрашивали. Вот. Совещание закончилось, все разошлись по домам…

– А почему они зассали Потанина? У него что, было больше денег? И он бы перебил их bid?

– Во-первых, у него было больше денег, а во-вторых, Гусю переплачивать не хотелось. И вот через какое-то время мы узнаем, что Гусь с Березой изо всех сил лоббируют, чтоб Потанин не вошел в новое правительство. Они его решили отправить в отставку. И они это продавили. Мы не смогли удержать Потанина, хотя он был бы не бессмысленным в нашем правительстве. Ельцин тогда Потанина отправил в отставку и еще и Лифшица. Гусь с Березой это сделали, чтоб все знали, какие они могущественные, и не скрывали, что это они не дали Потанину войти в новое правительство. И тогда Потанин говорит: «А вот теперь как быть с моим обязательством? Оно продолжает действовать? Теперь, когда я не член правительства, вас тоже размажут?» Чубайс – на тот момент уже первый вице-премьер – говорит: «Теперь твои обязательства не действуют. Больше нет аргументов, чтоб тебе не участвовать». Гусь недоволен: «Как это – Потанин будет участвовать? Это против договоренностей». И еще один довод Гусь выдвинул: «А у Потанина и так много всего. А я ничего не получил от приватизации». Я ему опять говорю: кто тебе мешал? Почему ты ничего не покупал? Ты только бесплатно мог забирать частоты? Почему ты не хотел ничего купить хоть дешево, за 10 или 20 миллионов долларов?»

– А ты его по-товарищески журил или говорил, что он пид...с?

– Я ему говорил вот как тебе. Я ему сказал: «Вот, Береза участвовал в приватизации – и получил «Сибнефть». А кто тебе мешал? Никто, только твоя собственная дурость. А теперь из-за твоей дурости требуешь, чтоб мы незаконные вещи делали и не пускали ни в чем не виноватого Потанина. Он говорит: «Мы вас опять размажем». Хорошо, говорю, а подскажи тогда – как я могу не пустить Потанина на аукцион? Какие мои действия? «А вот сейчас пройдет ряд международных конференций по приватизации в телекоммуникационной сфере, ты езжай туда и везде рассказывай, что создается серьезный консорциум с участием Мостбанка и Альфа-банка, который будет играть ведущую роль в приватизации «Связьинвеста», и правительству удобно, чтоб международные инвесторы сотрудничали именно с этим консорциумом. А не с Потаниным». А почему консорциум? Потому что «Связьинвест» – вещь дорогая.  Я напомню, что торги закончились на сумме 1 миллиард 875 млн. долл. Таких денег тогда не было ни у кого из наших богатеев. Поэтому без участия серьезных международных инвесторов нечего было и думать о выигрыше аукциона. Там только стартовая цена была 1 миллиард 200 миллионов долларов. Да… Ты будешь смеяться, но я сел в самолет и полетел на эти конференции, и эти заявления сделал. Причем Гусь с Березой мне не поверили и со мной послали Фридмана, – чтоб он слушал, что я говорю. Типа Фурманова при Чапаеве. И я говорил то, что Фридмана устраивало. Фридман же нормальный человек, у него с психикой все в порядке. Мы, помню, тогда были в Вене, на конференции… Отель «Бристоль», Венская опера, дворец Хофбург, картинная галерея, голубой Дунай…

– А тебе зачем надо было так работать на Гуся?

– Чтоб он отстал. И чтоб он не размазывал все правительство, и не переворачивал страну вверх тормашками… Но, в конечном счете, они правительство додавили. Идиоты. И это все привело к дефолту 98-го.

– Левые патриоты тогда выдвигали аргумент: «Как так, мы не выбрали Гуся с Березой, почему ж они командуют страной? Эти евреи?»

– Патриоты могли эти вопросы адресовать Борису Николаичу – почему он вместо себя поставил других людей управлять страной, почему он позволил командовать собой. Они ж не посадили его в подвал на хлеб и воду, с тем чтоб давать ему сладкое только тогда, когда он подписывал нужные им указы! Ой, ладно… Что сейчас об этом говорить… Пройденный этап. Я думаю, что Ельцин сейчас локти кусает, чего он этих архаровцев не осадил сразу… Короче, на июль был назначен аукцион. Опять прибегают с ультиматумом Гусь с Березой. Я вот не понимаю, зачем Березе это все было нужно? Он если б и получил полпроцента, то и это было б много, потому что он своими деньгами сильно не участвовал. Но он вместе  с Гусем носился, вытаращив глаза. И, значит, где-то за неделю до аукциона Чубайс уходит  в отпуск. Я спрашиваю: что мне делать? Они же не отстают от меня… Были даже намеки с их стороны, что меня закажут. Чубайс говорит: «А пусть они ко мне прилетают». Они полетели во Францию: Береза, Гусь и Потанин. Что там произошло, мне до конца не ясно. Хотя я их всех расспрашивал. Чубайс мне отзвонил и сказал, что он послал их на хрен и отказался вмешиваться в ход аукциона. К тому времени Потанин с помощью Йордана создал консорциум, в который вошел Сорос и еще несколько инвесторов. А Гусь создал консорциум с испанской компанией «Телефоника», и еще  альфисты помогали им усиленно. И вот настал день аукциона… Со стороны Потанина зашел с заявкой Леонид Рожецкин, бывший тогда партнером Бориса Йордана, а со стороны Гусинского – Михаил Фридман. Они вышли, распечатали каждый свой конверт – и выясняется, что у Потанина цифра больше чем у Гуся.

– А можно было добавлять?

– Нет, там только одна попытка.

– Там реально было прошпионить? Узнать заранее?

– Нет. Все так боялись, что кто-то подсмотрит, что мы прописали такое правило: участники пришли с конвертами и держат их в руках. И распечатывают одновременно. Так что никак не могло быть наколки. Я не знал цифры ни Гусинского, ни Потанина – моя совесть чиста. Объявили, значит, результат… Ой, господи, что тут началось! С этими красавцами истерика случилась. Они стали требовать встреч и совещаний. Я на них не ездил, с ними Чубайс встречался. Почему-то Гусь решил, что во всем виноват я, что меня надо срочно увольнять, что он меня посадит, проходу мне не даст и так далее. В этом отношении Береза был поспокойней, хотя он те же самые фразы говорил. Короче, смысл такой, что они начали за мной следить, наружку за мной посылали даже в Нью-Йорк.

– Как же, помню. Компромат на тебя нашли. Широко известный.

– Да… Историю с гонораром за книгу раскопали. Интересно, вот любой крупный правительственный деятель в любой стране подписывает контракт на издание книги, и только после пишет книгу, – именно в этом порядке, и никак не иначе. Но тот факт, что Кох получил гонорар за ненаписанную книгу, был подан как самое тяжкое преступление, которое только можно придумать. А я в этом ничего предосудительного не вижу. Тот же Борис Николаевич Ельцин сперва получал гонорар за книги, а после их писал. И первый раз, и второй. В общей сложности – более миллиона долларов. Так писали в прессе. И ничего, никто не считает это преступлением. Примаков также, сначала получил гонорар – сто тысяч баксов (об этом тоже писали), а только потом, через несколько месяцев, сдал в издательство рукопись. Я помню, в газетах много потом писали про гонорары разных чиновников и политиков, но дело возбудили только против меня!

– А Немцов сколько получил за книгу «Провинциал»?

– До хрена, можешь не сомневаться.

– Что, прям совсем до хрена?

– Совсем.

– Но его тем не менее не трогали.

– Нет! Странная история – не правда ли? Тот же Михаил Сергеич получал гонорары, а потом писал книги… И Клинтон получил гонорар вперед, и жена его, и многие другие деятели получали деньги раньше, чем принимались писать книгу. Это общепризнанная мировая практика.

– Когда я вырасту, я тоже так буду. 100 тыщ буду брать за книжку.

– Нет, это только для правительственных и политических деятелей так! А ты, насколько я знаю, не собираешься быть крупным правительственным деятелем.

– Не знаю, я еще не решил.

– А. Ну, если решишь, дай мне знать. Я буду болеть за тебя. Вот. И началась вся эта эпопея с уголовкой. Которая перешла в 98-й год и так далее. А самое смешное то, что после капитализация «Связьинвеста» резко упала, и сейчас тот пакет акций, который мы продали за 1 миллиард 875 миллионов долларов, стоит где-то 600 млн. Сейчас Сорос этот пакет – 25 процентов плюс одна акция – продал именно за эту сумму.

– А, так вы заработали хорошо!

– Не мы, а государство. Вот! И когда меня сейчас попрекают, что я за бесценок продавал активы, я даже не спорю. Только спрашиваю: а как же со «Связьинвестом» быть? Может, вы мне тогда разницу вернете? Я из нее доплачу то, что олигархи, по вашему мнению, не доплатили в приватизацию… Вот такая история. Они выбрали меня жертвой и предъявили мне, что я не снял Потанина с забега. Хотя я выполнил полностью процедуру, которую они придумали! Андрей Цимайло, работник Гусинского, ныне покойный, царство ему небесное, по их поручению сидел и прописывал порядок проведения аукциона.  

– Это странно, что он умер в Лондоне? В молодом возрасте?

– Странно не странно, но – трагично, это точно. Андрей мне всегда жаловался на сердце.

– А эти два пассажира, они ведь реально рулили страной?

– Да.

– Именно эти двое, а не кто-то другой. Почему?

– СМИ – четвертая власть. Все так боялись наездов и разоблачений. И, конечно, им подчинялись. Для страны это был хороший урок.

– А у Потанина тогда были только «Известия». Но что это против ТВ… Значит, эти двое самые умные оказались?

– Ну, я не знаю, насколько они умные. Где сейчас они и где сейчас Потанин? Кто из них умней? А?

– Ну а че, они себя нормально чувствуют.

– Но они могли бы продолжать влиять на процесс, и денег у них было бы больше, – если это главная цель в жизни.

– Может, они думают, что еще вернутся.

– И? У них же нету уже СМИ.

– Зато бабки, наверно, есть еще.

– Этих бабок не хватит, чтоб купить эти телеканалы – им же теперь бесплатно никто ничего не даст.

– А сколько сейчас может стоить НТВ? Скажи мне, как старый приватизаторщик.

– Ну, они просели сильно, а когда были на пике… Думаю, они миллионов 200–300 имеют рекламных доходов. Расходы там небольшие… Я думаю, канал так и стоит – 200–300 миллионов. Хотя, может, и 500. Все зависит от оценки перспектив рынка. Если ты оптимист, то НТВ стоит больше, если пессимист, то меньше. Но интервал такой – от 200 до 500 миллионов. Я бы так оценил.

–Так что, у Гуся нету 200 миллионов?

– Думаю, что нету. Откуда у него? Он же не участвовал в приватизации. Он же не собирался руководить металлургическими комбинатами, не готов был собачиться с нефтяниками… Он не хотел ничего производить!

– А я думал, у них хоть по миллиарду есть.

– Нет. У Гуся все бизнесы были или breakeven, или убыточные! Мостбанк обанкротился, НТВ, когда я пришел туда, приносило убытки и было банкротом. Все деньги Гуся – это те, что ему дал Газпром в кредит. Часть из них он просрал, а часть вложил в спутники и в НТВ+, которое тоже убыточно. Так что можно прикинуть, сколько у него осталось. Миллионов 200-300. Это очень большие деньги. Для одного человека.

– У Ходора вон намного больше.

– Ну, так Ходор сильно поднял добычу. Ходор серьезно занимался производством. Когда «Юкос» мы продавали, он добывал 30 млн. тонн нефти в год. И был в долгах как в шелках, перед бюджетом, по зарплате, в пенсионный фонд. А сейчас он добывает под 70. То же самое можно сказать про Абрамовича. Когда мы продавали «Сибнефть», она добывала в два раза меньше, чем сейчас.

– Получается, что даже если они вернутся, Гусь с Березой…

– …то прежнего уровня влияния и власти у них, конечно же, не будет. То, что они имели такое влияние, – это было ненормально. Потому что когда два главных канала страны принадлежат двум спевшимся между собой олигархам – это ненормальная ситуация. Такой уровень монополизации СМИ недопустим.

Таким образом, из всех олигархов первого ряда один Потанин сохранил позиции. Он оказался самым дальновидным.

– Ну, самым успешным можно также назвать Абрамовича. А Богданов? А Алекперов? В бизнесе я по-прежнему считаю успешным Ходорковского. Фридман, Вексельберг, Блаватник, Махмудов, Дерипаска, Мордашов, Лисин, Абрамов… Да много кто! Все, кстати, участвовали в приватизации!

–  Ходорковский начал дурковать – значит, не дальновидный.

–  Ну, он только в последнее время не дальновидный, а до этого считался самый дальновидный.

–  То есть игра может в любой момент, как мы знаем, повернуться. Карта меняется, масть ушла-пришла, одна маленькая ошибка – и все. Не на то он поставил, выходит?

–  Я, откровенно говоря, не знаю мотивации Ходорковского. «Я никуда не уеду, сажайте меня!» А потом – катарсис. Письма. Кайтесь, православные!

–  Может, ему яйца дверью прищемляют… В общем, история получилась поучительная. Чему она учит нас? Тому, что надо покупать СМИ? Чтоб на что-то влиять?

– Слезоточивые НТВ-шники – это же было оружие в руках Гусинского. Причем очень мощное. Вот этот Евгений Алексеевич Киселев, который мочил нашу группу писателей, – что он прячется? Добродеев же честно признался публично: да, было задание от Гусинского мочить Коха, Чубайса и Немцова.

– Признался?

– Признался публично на какой-то из пресс-конференций. А на самом деле в этих книжках не было никакого криминала! Уголовное дело закрыто по книгам! Нету ничего! Книги написаны, предъявлены публике. И источники, откуда платились гонорары, – тоже предъявлены следствию.

–  Что там были за источники, я забыл?

–  Фонд защиты частной собственности – по одной книжке. А по другой – издательство нью-йоркское.

–  А бабки вы потом отдали куда-то?

–  Фонду, который Гайдар возглавлял. На судебную поддержку малых предпринимателей против засилья административных органов. Когда у человека маленький магазинчик и его со всех сторон задолбали – пожарники, санэпидстанция и так далее – и у него нет денег даже на адвоката, то ему из этого фонда выделяли деньги, и он судился.

–  А от американского издательства?

–  Деньги за книжку «Распродажа советской империи» я оставил себе. Я уже был частное лицо. Почему я их должен куда-то жертвовать? Я не так много зарабатывал поначалу после отставки, чтобы такими деньгами разбрасываться. Успокойся – я эти деньги задекларировал и налоги с них заплатил. Тогда налоги были не как сейчас тринадцать процентов, а целых тридцать пять.

–  А помнишь интервью, которое мы делали с тобой? Ты говорил, что с Чубайсом чуть не поругался, когда он говорил – это слишком большой гонорар…

–  Я с ним был не согласен. Это был нормальный  гонорар.

–  История была громкая тогда, да.

–  Ой, что ты! И Доренко наперебой с Киселевым без конца тогда про эту историю говорили.

–  Гусь-лужковская свора, помнишь такой термин? Веселые времена были.

–  Гайдар мне рассказывал, что он пришел тогда к Гусинскому и сказал: «Я могу тебе заранее сказать, что будет дальше». Ситуация была такая. Мы в принципе неплохо работали, доверие инвесторов к России было очень высокое. Они легко давали нам деньги в долг. Из этих денег мы платили бюджетникам. Мы полностью ликвидировали задолженность по пенсионерам к 1 июля, а по врачам и учителям – к 31 декабря. Эти займы были очень важны: не забывай, что тогда цены на нефть были не такие, как сейчас. В среднем 12 долларов за баррель. А ведь основной наш бюджет сидит на нефтяной игле. Сейчас 90 млрд. долларов у нас доходы бюджета, а тогда было 30. А страна-то такая же. И к государственным ценным бумагам было большое доверие. Фондовый рынок рос: к осени 97-го года он достиг индекса РТС в 570 пунктов. Второй раз он этой цифры достиг в этом году. То есть все эти выдающиеся путинские годы – 2001, 2002 – индекс РТС был ниже, чем тогда, в 97-м году. То есть уровень доверия был ниже, чем в наше время. Не зря Чубайс был признан в 97-м году лучшим министром финансов в мире. И вот все это начали последовательно разрушать Березовский с Гусинским. Всю эту нашу наработку. Они подорвали доверие инвесторов к правительству! Они начали орать, что в правительстве все взяточники, коррупционеры, пишут книжки и получают гонорары, – представляете, какой кошмар? Непосвященный человек слышал это и видел по всем каналам: правительство такое-сякое… В итоге доверие к правительству пропало, люди решили, что больше денег этому правительству они не дадут, а долги предъявили к оплате. В результате – кризис 98-го года. Дефолт. В результате больше всего от этого пострадал как раз Гусинский. У него уже была почти закрыта сделка по продаже доли в НТВ. Она сорвалась потому, что дефолт в стране наступил. Гусинский вынужден был занимать деньги у Газпрома, и эти долги его в конечном итоге погубили.

– Жадность фраера сгубила.

– Да. Так вот это все Гайдар в 97-м сказал Гусю. Он просчитал все наперед. Сказал: «Вы фактически совершаете диверсию против государственной власти! Вы подрываете доверие инвесторов к правительству на пустом месте! Из-за этого будет кризис».

– А Гусь что?

– Говорил: «Честь дороже».

– Да ладно!

– Да.

– То есть эта вся история показывала, что государственная власть была необычайно слаба. Два человека командовали страной. Никто не мог справиться с этими двумя пассажирами. Никто! Да?

–  Мы не смогли. Гусь с Березой реально влияли на Ельцина. Это было не полное влияние; а импульсное: оно то было, то его не было. Но вкупе со СМИ, вкупе со всеми этими прослушками это работало. Люди реально рулили страной. И с точки зрения рационального поведения, Путин действовал абсолютно правильно, когда расправился сначала с одним, потом с другим. Это было абсолютно рационально!

–  Получается, что Путин – спаситель России? Отымел, действительно, сперва одного, потом другого. Мы забегаем немножко вперед, но в целом, разбирая 97-й год, мы видим, что Путин все сделал правильно. Выходит, так!

–  Ну да. Этих архаровцев нужно было как-то приструнить. Потому что у Березовского была идея fix– бизнес должен управлять правительством. Помнишь, он это публично заявлял? Мы единственные, кто с ними боролся. Потому что все остальные не боролись. Только Куликов, тогдашний министр МВД, пытался чего-то возражать, но он выступал и против нас, и против них. В результате его тоже отставили к такой-то матери. Все остальные под этих двух легли. И ФСБ, и прокуратура. Причем Скуратов конкретно с Гусем тер, и вся волна против меня, уголовки, обыски – она чисто на отношениях Скуратова с Гусинским. Гусинский, видимо, Скуратову пообещал сделать его президентом, а тот и клюнул!

–  Да, некрасиво как-то, что пришли два человека непонятно откуда – и взяли себе все.

–  Ну, они себе не успели ничего взять. Березовский – в отличие от Гусинского – успел в доле с Ромой Абрамовичем купить «Сибнефть». Так что он побогаче. Я считаю, что 97-й – это ключевой год. В тот год стало ясно, что выходить из кризиса мы будем очень долго. Я теперь, задним числом, понимаю, что без усиления влияния спецслужб на власть было не обойтись. Только выходец из спецслужб мог поступить так, как Путин. Он сначала вошел через Березовского в доверие к Ельцину, а потом решил вопросы с обоими «олигархами». Цепочка получается такая. Без «олигархов» не победить коммунистов. Победили. Но после нужно ограничить власть «олигархов»! А этого нельзя сделать без «правоохранителей». Следующая задача, которая все актуальнее стоит перед страной, ограничить всевластие «правоохранителей». А это без гражданского общества сделать невозможно. Парадоксально, но здесь нужны усилия всех политических сил, и коммунистов – тоже. Круг замкнулся… Хе-хе-хе!

–  Еще Киссинджер говорил, что единственный способ навести порядок в нашей стране – это пустить к власти чекистов.

–  Ну почему? Все не так фатально…Если бы Гусь с Березой поняли, к чему это ведет… К чему они ведут страну… Хотя, это конечно, мечты. Они же оба дико дремучие, необразованные.

–  Куда им, – если даже Сорос лоханулся. А он серьезный игрок.

– Да, Сорос лоханулся… Сейчас, говорят, Береза в Лондоне на недвижимости очень много зарабатывает. Теперь, может быть, у него миллиард и есть. А Гусь – нет… Гусь все время себя позиционирует как бизнесмен, который вынужден заниматься политикой. Тогда как на самом деле он был чистым политиком, как бизнесмен он нулевой полностью. А Береза себя позиционирует как политик, который вынужден заниматься бизнесом. Тогда как в бизнесе у него дела существенно лучше, чем у Гуся. А политик он тоже примерно такой же, как Гусинский. Потому что в политической сфере Береза тоже потерял много. Если не все… Итак! Когда мне сегодня начинают рассказывать, что мы с олигархами не боролись, – я возмущаюсь: как не боролись? Мы как раз единственные боролись…

–  И по итогам этой борьбы тебя в 97-м выгнали из правительства?

–  Нет, я ушел сам, добровольно. Это многие забыли. Я ушел в августе, меня проводили с помпой – а мочить меня начали в сентябре. А потом уже было дело писателей, когда выгнали всех остальных – Макса Бойко и так далее. Оставили одного Чубайса.

–  А чего ж ты ушел?

– Да мне надоели все эти истерики гусёвые, которые он закатывал. И я поехал в Америку. В отпуск.

– Неплохо. Отставной чиновник поехал в отпуск в Америку.

– А у меня было 100 тысяч гонорара за книжку. Так что мог себе позволить.

– А зарплата была последняя у тебя какая?

– Что-то около 15 тыщ рублей. А рубль был тогда пять к одному. Так что – трешка баксов. (Это было до деноминации, так, что доллар стоил 5 тысяч рублей. Таким образом, моя зарплата была – около 15 миллионов рублей. Я сказал тысяч, чтобы привести к современному масштабу. Вставка моя – А.К.) Это потом доллар стал один к 30. После дефолта. И зарплата чиновников упала. Из Америки я тогда во Францию поехал. И буквально через два дня мне звонят и говорят: «Мишку Маневича застрелили». И я поехал в Питер на похороны.

– Застрелили его, как мы уже давали версию, бандиты за то, что он не давал им приватизировать льготно.

– Да… Я про Маневича напишу комментарий.

 

Комментарий Коха

 

Маневич

 

                                                                    «… Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

                                                   Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

                                                                  Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

                                                                          Блаженны чистые сердцем, ибо они узрят Бога.

                                   Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими…»

 

                                                                                 Евангелие от Матфея. Глава 5: 5 – 9.

 

Я познакомился с ним летом 1978 года. Нам было по семнадцать лет. Мы были абитуриентами – поступали в Ленинградский финансово-экономический институт. Уже поступив, мы сдавали какой-то, никому не нужный, зачет по физкультуре – бегали несколько кругов по стадиону. И вот тогда я его увидел впервые. Высокий. Худой – в чем только душа держится. С длинными, почти до плеч, черными жесткими, как проволока, волосами. С усами «а-ля песняры». Хохотунчик. Палец покажи, будет смеяться своим характерным смехом, показывая  большие кукурузные зубы.

Первое, что поразило: несоответствие тощего, безмышечного тела и большой, крепкой головы. Огромный еврейский нос, большой рот, толстые яркие губы, волосы, зубы – все было сочное, наполненное здоровьем, радостное. И голос. Удивляло, как этот доходяга может издавать такие могучие, раскатистые звуки. Бас у него был феноменальный. Иерихонская труба, а не голос. Потом мы легко его узнавали еще до того, как он появлялся: по голосу,  издалека…

 

В середине июля 1997 года он приехал в Москву, зашел ко мне в Белый дом. Вид у него был подавленный. Я ему рассказал, что происходит после известного аукциона по «Связьинвесту». Он тоже пожаловался, что ему угрожают, не дают работать. Настроение было у обоих поганое. Я собирался в отпуск, Миша тоже. Договорились созваниваться – может, и пересечемся. Он тогда сказал: «Как все надоело – плюнуть и уволиться. Гори оно все синим пламенем, это вице-губернаторство». Он начал много говорить об увольнении еще за полгода до этой встречи. Это было последний раз, когда я его видел живым.

Через несколько дней я зашел к Чубайсу и положил ему на стол заявление по собственному желанию. Гори оно синим племенем, это вице-премьерство. Я сказал: «Я уезжаю в отпуск и оставляю вам заявление. Воля ваша распорядиться им как заблагорассудится. Захотите – выбросите. А нет – дайте ход». Чубайс замахал руками: «Ну что ты, выбрось из головы! Мы им покажем!» И так далее. Но по его глазам было видно, что я дал ему выход из положения. В них я прочел: «Спасибо, старик. Мне бы все равно пришлось тебя сдать или разменять. Зато теперь я, по крайней мере, не буду дерьмом»…

 

Вот бывают такие отличники – отличники. Все знают – вот идет отличник. Красный диплом. Комсомольский активист. Ударник стройотрядов (правда, почему-то всегда он ударник в областном штабе, на худой конец – в агитбригаде). Не пьет, не курит. Честное открытое лицо, правильные черты. Стройные задорные девушки с курносыми носами крутятся вокруг. С ним все ясно. Отличник.

Маневич был другой отличник. Сын профессора. Для него учеба была чем-то само собой разумеющимся. Он как-то и не считал, что его «отл.» есть повод для чьего-то внимания. Пятерка да пятерка, что тут особенного? А как может быть иначе? И как-то все это было так не в напряг, не надсадно, не показушно, что мы не считали его отличником. Так, просто парень. В колхозе, в стройотряде, на военных сборах. Бери вон носилки, да тащи раствор….

 

Миша женился на еврейской девушке Ольге. У нее была красивая фигура и милое лицо. Красавица Рахель. Я понимаю этот тип женской красоты: жгучие брюнетки с нежной розовой кожей и горящими глазами. Ольга родила ему сына Витю. Миша выглядел счастливым. Вообще это была счастливая пара.

У Миши был близкий друг – Боря Львин. Я с ним тоже приятельствовал. Боря талантлив, смел в оценках, ярок. Хорошо пишет. Критичен (но не само-). Саркастичен. Ядовит. В один прекрасный день Ольга оставляет Мишу и уходит к Борису. Боже, как это банально! Как в плохих фильмах: друг увел жену у друга. Миша очень переживал, но виду не подавал. Все так же был мягок, доброжелателен и уступчив. Боря с Олей уже теперь одиннадцать лет как живут в Америке, в Вашингтоне. Сын очень похож на Маневича, хотя, конечно же, отца почти не помнит. Сейчас уже, наверное, совсем американский мальчик… 

 

В начале августа 1997 года я сидел в лодке и рыбачил у берега Лонг-Айленда. Там в это время хорошо на спиннинг клюет сибас. На мобильный позвонил Чубайс: «Я дал ход твоему заявлению». Кто б сомневался. Ну и? «Приезжай! Проводим, чтобы все как у людей». Господи! Зачем это все? Что как у людей? Ну почему ему так хочется, чтобы я еще и присутствовал на этом бл…дстве? Сижу, рыбачу, никого не трогаю. Увольняйте меня на здоровье. Зачем я вам? Спорить не хочется: «Хорошо, еду».

Уже в Москве. Отвальная. Чубайс, Фарит Газизуллин, Черномырдин, Потанин, Казаков. Выпиваем немного. Какие-то необязательные слова. Звонок. Маневич: «Ты все-таки решился! Тогда я – тоже. Отгуляю отпуск и уйду! О, я придумал – я к тебе прилечу. Ты же во Франции будешь? Вот я к тебе и прилечу! У меня с девятнадцатого отпуск…»

 

Он женился еще раз. Красивая стройная женщина Марина. Горящие глаза. Нежная розовая кожа лица. Жгучая брюнетка. Тоже первый брак – неудачный. Маленький сын Артем. Миша его усыновил. Миша выглядел счастливым. Вообще это была счастливая пара. Марина заботилась о нем. До женитьбы он жил в хрущобе у родителей, где-то в Лигово (так живут советские профессора), а потом переехал к ней.

Потом они в результате сложных разменов и доплат получили большую красивую квартиру на Рубинштейна. Миша очень радовался этой квартире – фактически это было его первое собственное жилье. Он с видимым удовольствием ее обставлял, выбирал мебель, какие-то картины. Хвастался мне, как теперь ему близко до работы. Из этой квартиры он и поехал на смерть…

 

1992 год. Смольный. Сидим, работаем. У нас два кабинета и одна приемная. Миша  очень хороший работник. Методичный. Грамотный. Корректный. Абсолютно законопослушный. Снисходительный, терпеливый. Всем хотел помочь. Работал как вол. Все деликатные вопросы, нестандартные ситуации, различные конфликты и коллизии разбирать и улаживать поручали именно ему. И он терпеливо занимался всем этим хозяйством. Ему все равно с кем было разговаривать – с крупным торговым работником, с деятелем из правоохранительных органов, с директором большого завода или с бандитом. Он всегда был ровен, доброжелателен и участлив.

Мною же пугали: «Если вы не сможете найти решение своей проблемы с Маневичем, то мы вас отправим к Коху! Вот тогда вы точно ни до чего не договоритесь!» Мы с ним, два заместителя председателя питерского комитета по управлению городским имуществом Сергея Беляева, были как неразлучная парочка – добрый и злой следователи. Добрый был, конечно же, Миша…

 

Франция. 1997 год. Середина августа. Берег моря. Утро. Часов десять – одиннадцать. Сижу на веранде отеля, завтракаю. Кефирчик там, круассаны, кофе… Солнышко светит, море синее, пальмы. Уже – никто. Просто человек. Бывший вице-премьер, ушедший в отставку по собственному желанию. (Выгнали, уволили, «дело писателей», жулье – это вранье, все потом, месяца через два). Восемнадцатое августа. Завтра должен приехать Маневич с женой и сыном.

Вдруг выбегает прямо в халате жена. Лицо – черное. Я набрал воздуху. «Маневича застрелили!» Выдох… Опять вздохнуть – на полпути застрял. Ни туда ни сюда. Спазм. Молчу. Глаза вываливаются: «Врешь?!» Слезы… Рыдает. Толку нет. Пошел в номер. Позвонил Любе Совершаевой. Тоже плач: «Да! Правда! Нет, на месте, сразу! Перебило аорту и в горло… Марина жива. Рядом сидела. Ее поцарапало осколками. Не знаю, стекло, наверное… Да она невменяемая… Прилетай. Тут уже все собираются…» Убит. Странно. Умирали близкие – было. Бабушка, тетя, друг школьный. Но вот – убит близкий человек. Не от болезни, не от старости, не случайно. А – убит. Ощущения другие. К скорби примешивается злоба. И осознание бессилия…

Весной 1992 года на теплоходе «Анна Каренина» мы отправились с Мишей на выходные в Хельсинки. К тому времени мы уже несколько раз были за границей и поэтому первый шок от тамошних прилавков прошел. Стали замечаться более глубокие вещи: чистота, необоссанность парадных, бумага в туалетах. Я, между прочим, до сих пор так и не научился переходить улицу – все время пропускаю автомобиль вперед. Нужно несколько секунд, чтобы сообразить, что здесь у пешехода приоритет. Сытая, успешная страна. Вот она – Россия, которую мы потеряли.

Вышли на Сенатскую площадь. Красивый лютеранский собор. На Исаакий похож, но поменьше и скромнее. Зашли, постояли, помолчали, послушали орган. Вышли. Солнышко, но прохладно. Спустились вниз по гранитной, широкой лестнице. Внизу, в центре площади, памятник Александру Второму. Небольшой, но и не маленький. Подтянутый такой государь, в военной форме, бакенбарды, осанка. Говорят, крепкий был мужчина, сильный. Ох, Петербург, Петербург! «Иерусалим, Иерусалим, избивающий пророков и камнями побивающий посланных тебе!» ( Матф. 23:37). Сука! Какая тоска…

 

В огромном зале – гроб. Много людей. Я стою в почетном карауле. Миша слева и чуть впереди лежит в гробу. Красивый такой гроб, полированный. Импортный, наверное. Его лицо густо намазано тональным кремом. Даже немного усы запачканы. Под кремом видно, что лицо сильно посечено осколками лобового стекла. Мне ужасно плохо. Так противно, хоть вешайся. Тошнит, водки хочется, плакать, а не плачется. Какой-то комок, и ни туда ни сюда.

Чубайс выступает. Говорит, что всех достанет. Про себя думаю: а хочется ли мне мести? Ответ – хочется! Очень! Своими руками, медленно, с большими перерывами. Убийца будет просить прощения, а я буду глумиться, разводить руками, говорить, что, к сожалению, ничем помочь не смогу, что нужно немножко потерпеть, что скоро, вот-вот, и я уже его прикончу, разрежу ему сердце. Увлеченный этими мыслями, стою все время, пока идет эта дикая процедура, никого не слышу. Господи! Прости меня, грешного…

 

В июне 1997 года мы с Мишей на выходные поехали к моей теще на дачу на Ладожское озеро. Там хорошо. Длинные песчаные пляжи с дюнами, сосны, безбрежная свинцовая Ладога. Рыбаки на сейнерах причаливают, разгружают рыбу ящиками: судак, сиг, лещ, ряпушка. Чайки кричат. Купили рыбы, сварили ухи. Потом банька, водочки, шашлычок. Мише с женой постелили на мансарде, откуда с балкона видно озеро. Свежий воздух, белые ночи. Очарование русского Севера.

На следующее утро приехали друзья. Опять привезли шашлык. Мы долго хохотали, вспоминая разные истории, шутили. Потом, под вечер, уже в аэропорту, мы с ним долго ходили и разговаривали. Я сейчас не помню уже о чем. Осталось только общее впечатление, контур, аромат. Это был аромат дружбы и любви. Я его очень люблю, этот аромат. Ну и Мишу, конечно…

 

На кладбище – опять речи. Потом, ближе к концу, выступили и батюшка, и раввин.  Миша так и не определился, думал, наверное, что еще есть время. Раввин запел так тоскливо, протяжно, пронзительно, прямо по нервам. Хочется сесть прямо на землю. Вот на свежую кучу рыжего питерского суглинка. Рядом яма пустая. Сейчас мы ее заполним. Горе. Вот так оно выглядит – горе.

Родители прижались друг к дружке. В их сторону смотреть страшно. Рядом – младший брат. Очень похож на Мишу. Все кругом на него похожи. Мне дают последнее слово. Что-то бормочу, пытаюсь говорить громко, а не получается. Еле-еле, едва себя слышу. Опустили. Засыпали. Поставили портрет, ветки еловые, зажгли свечку. Разлили, выпили, постояли. Вроде все. Что еще? Нет, вроде – все…

 

Мы с ребятами скинулись, дали жене денег. Нормально дали, не поскупились. Родителям, наконец, купили приличную квартиру. Боже, как это по-нашему – нужно, чтобы сына убили, и пожалуйста – у питерского профессора достойное жилье. Памятник Мише хороший поставили. Поначалу я всякий раз, когда бывал в Питере, заезжал к родителям, к жене, на могилу. Потом все реже и реже. Теперь изредка созваниваюсь с женой. На могилку иногда. Скотина, конечно. Дерьмо собачье. Вот все крутишься, крутишься. Потом, успею. Или бережешь себя от негатива? Его и так хватает. Словом, все как обычно.

Уже нет острого желания мести. Никого не хочется разорвать на кусочки. Он уже ушел. Миши нет со мной. Он когда смеялся, так смешно качал головой. И потом платком вытирал слюну. Теперь его нет рядом. Я уже привык. И я когда-нибудь помру. И ко мне – походят, походят, да перестанут. Ну, и слава Богу! Я готов. Я уже готов. Смерть Маневича научила меня. Нужно быть готовым в любую минуту. Я готов. Уже не страшно. Хочется только, чтобы не больно…

 

– После отпуска я устроился работать к Аркаше Евстафьеву в «Монтес аури». И началась моя уголовная эпопея – допросы, обыски, подписки о невыезде. Дело писателей началось. И квартирное дело.

– А что с фирмой после случилось?

– Она умерла после дефолта. На ней было огромное количество кредитов. Мы же как начали работать? Аркаша взял в «Российском кредите» кредит, а я в Альфа-банке. Я десятку и Аркаша десятку. Всего 20 миллионов. И представь, мы накупили на это акций. И тут индекс с 570 упал до 30.

– Еще раз отымели тебя Гусь с Березой.

– Да. Минус 20 миллионов.

– Под что вам давали кредит?

– Под честное слово. Без гарантий. Просто товарищи хорошо к нам относились. Кстати говоря, вот смотри: Фридман, который оказался, типа, в проигравших по «Связьинвесту», тем не менее, сохранил со мной человеческие отношения и дал мне денег в долг на первое время. Потом, правда, мне всю матку вывернул, когда я ему их не возвращал. Но в конечном итоге я эти деньги вернул. Два года работали как лошади – и вернули. Все до копеечки.

– И еще же он взял тебя на работу в совет директоров ТНК.

– Не только он. Это совместное решение Фридмана, Блаватника, Вексельберга и Хана.

– Ты тогда подумал, наверно: «Служил отечеству, и что? Чем кончилось? Буду теперь жить для себя, зарабатывать деньги…» Да?

– Ну что-то в этом духе, да. За исключением двух элементов. Все-таки нашлись люди, которые не погнушались мне помочь, в самый разгар уголовки. Это меня радовало. А с другой стороны, меня сильно огорчал сам факт этой уголовки. Я-то знал, что она высосана из пальца, мне было противно даже разговаривать со следователями, потому что все из пустого в порожнее – год рождения, год смерти, чем занимались, опишите свою биографию. И каждый раз продлевали, продлевали...

– А часто вызывали?

– Раз в две недели. Одно и то же спрашивали. У меня особых к следователям претензий нет, они вели себя корректно. Разве только все время исподтишка какие-нибудь поганки делали. Типа обысков неожиданных. Или подписочку с меня взяли по-скотски. Я говорил: ребят, ну зачем? Я же хожу к вам на допросы, у вас нет никаких претензий. Причем, знаешь, обыск – дети ходят, мать ко мне приехала. Я говорю: можно, я позвоню, чтобы они подготовились, детей хотя бы увели? Нет, нельзя звонить. Кодовыми словами какую-нибудь информацию передашь. И еще: они у меня описали видеомагнитофон и телевизор. Смешно сказать!

– А где ты жил тогда?

– В «ворованной» квартире. На улице Тверской-Ямской. Квартира там – больше разговору – 70 метров.

– Это где сейчас дочка у тебя живет?

– Нет. После этого я купил себе нормальную квартиру… А то дело тянулось до декабря 99-го. Два с лишним года.

– Так и печень можно посадить. Два года идет дело, все ж на нервах!

– Да. Причем следак понимает, что мертвяк, и я понимаю, что мертвяк. Полная задница.

– Надо честно признать, что год был богат событиями.

– Я считаю, год был важен не только для меня – притом что это один из самых важных годов в моей жизни – он важен еще и для страны. Большой-большой промах Бориса Николаича был в том, что он этих архаровцев распустил по полной программе. По полной! При Коржакове на них хоть какая-то управа была. А потом Коржакова сместили в 96-м, и они уже распоясались окончательно.

– А что Коржаков?

– Ну, он их как-то кошмарил, не любили они его, особенно Гусь. Он же его мордой в снег опускал.

– Да, это было смутное время.

– Понимаешь, в чем дело… Президент был болен, он не хотел серьезно вмешиваться в эти конфликты. Я прекрасно понимал, что так ведь можно и государство развалить. Государство сношают, а оно просто стоит и мычит от удовольствия, понимаешь? Два афериста таких его имеют как хотят, а оно стоит и мычит. Это настолько было для всех очевидно, все это понимали, – но вслух об этом боялись говорить. А народ об этом ничего не знал вообще. По той простой причине, что народ узнает о верхах только из СМИ, а там им рассказывали, что все чудесно, что у Бориса Николаича крепкое рукопожатие…

– Это был типа Распутин, только двойной. Сиамский такой.

– Коллективный. Распутин как-то иначе действовал, через императрицу и так далее. У него же не было в руках средств массовой информации.

– Ну хорошо. Слабое государство, народ не знал. И если говорить о том, что собой представляла так называемая элита, – то она оказалась в общем никакая. Сборище фактически засранцев.

– Да нет, почему.

– Ну как – все всё понимают…

– А чем мне могли помочь? Чем могли помочь Чубайсу, которого в марте тоже выгнали вместе с ЧВСом наконец уже и Куликовым? Чем могли помочь Сашке Казакову, когда его вытурили с первых замов Администрации Президента осенью 97-го? Чем?

– Ну я не знаю, – депутаты же у нас какие-никакие были…

– Какие депутаты? От коммунистов? Большинство Думы было у коммунистов и у жириковцев. Они только радовались, что это происходит. Кто должен был за нас заступиться?

– То есть элита была никакая, да?

– Она такая, какая есть. Она и сейчас такая.

– В общем, да. Никуда ж она не делась.

– Что она должна была сделать, элита? Через телевизор агитировать за Чубайса? Так телевизор ей не давали.

– Журналисты оказались чистые мудаки…

– Для тебя это не новость. Ты меня все время убеждаешь, что самые последние люди – это журналисты.

– Да, журналисты – это действительно все-таки не лучшие люди в стране, абсолютно не лучшие. А ФСБ куда смотрела? Могла б устроить пару покушений. Одного, пардон, застрелить, другому автокатастрофу устроить. Или крылья на их самолете обледенить. Нет – сидели тихо, как мышки… Небось, как интеллигенты какие-то – на кухнях ругали власть.

– Ну, в 97-м году начальником ФСБ был Ковалев, ныне депутат Госдумы. Представляешь? «Харизматическая» личность. Мог бы он взять на себя такую ответственность? Вот мы с тобой в одной из первых глав нашей книги написали, что нынешняя ситуация – это заговор кагэбэшников. Помнишь? Это твоя концепция. И вот как будто по этой схеме в 98-м году Путин стал директором ФСБ.

Типа «Рука всевышнего отечество спасла». Помнишь, опера такая была?

– Тут как бы с водой не выплеснуть младенца. Ради демократии давайте задушим демократию? Тогда и не надо было ее спасать.

–  Нет, не так. Не «ради спасения демократии задушим демократию». А ради спасения государства задушим демократию.

– В этой постановке слово «государство» вообще превращается в абстракцию.

– Почему? Государство бывает недемократическое. И ничего ему от этого не делается.

– Понятно. В таком случае я не считаю, что его нужно было спасать. Тогда оставьте мне то, слабое, демократическое. Мне оно больше нравится.

– А, вот как? Тогда назначь обратно президентом дедушку Боба, верни сюда Гуся с Березой и отдай им телевизор.

– Нет. Телевизор можно не возвращать. Мы и без этих телевизионных «гениев» перебьемся.

– Ну, тогда какая ж на хрен демократия.

– Почему? Продайте эти средства массовой информации мелкими пакетами на специальных аукционах, которые все умеют проводить. Чтобы не было ни у кого больших крупных пакетов. Запретить через антимонопольный комитет – владеть большими пакетами больше чем 5%. Одной аффилированной группе, в одни руки – не больше 5%. А то и не больше 1%. Это все вполне реалистично.

 

Продолжение следует

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №79, 2004


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое