Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

Ящик водки. Последняя глава. Бутылка 20, 2001 год

Ящик водки. Последняя глава. Бутылка 20, 2001 год

Тэги:

В 2001 году Свинаренко примерил на себя эмиграцию, и она не подошла, а Кох успешно завершил эпопею с Гусинским, начатую в прошлом году. Кроме этого, авторы разбирают 9/11 и обсуждают план привлечения китайцев к решению чеченского вопроса.

Публикуется в сокращении, полный текст читайте в книге.

 

– А ты как 2001 год встретил?

– Я уже не помню, где я его встречал.

– Ну что же ты, Иглесиас. Начало века все-таки. И тысячелетия.

– По-моему, где-то с Фридманом я был, с Шуриком Рубановым, с Немцовым… Здесь, в Подмосковье, в Доме отдыха. Ничего выдающегося.

– А, так, по-семейному. Пили-закусывали, пели песни. Прогуливались по лесу.

– Да.           

– Ну а это чувство, что наступил новый век — было у тебя?

– Нет. Не было. В 2001-м я продолжал эту эпопею с НТВ. Закончили мы ее в апреле, перед Пасхой перед самой.

– Да, помню. В Страстную пятницу. Это надо подробно осветить...

 

Комментарий Коха. Акт гусеборчества. Часть вторая

1. Гусинский не выполняет и второй подписанный им договор

Здесь важно заметить, что помимо очевидных, имеющих исключительно экономическую подоплеку частей нового контракта он содержал в себе один важный политический пункт. Этот пункт был включен по настоянию Гусинского и, на мой взгляд, был разумен. Поэтому я против него не возражал.

Смысл этого пункта состоял в том, что даже если Гусинский не сможет расплатиться ни с одним из своих долгов, а это был наиболее вероятный исход дела[1], то даже в этом случае контракт не позволял сконцентрировать в одних руках контрольный пакет НТВ – ключевого актива «Медиа-Моста». Это достигалось специальной процедурой, которая предполагала передачу DeutscheBankчасти акций НТВ для последующей продажи их на международном тендере. В процедуру проведения этого тендера не могли вмешаться ни «Медиа-Мост», ни «Газпром-Медиа». В договоре было четко сказано, что участниками тендера могут быть только международно-признанные инвесторы по выбору "Дойче Банка".

     Этот пункт обеспечивал сохранение независимости НТВ от Газпрома и получение независимости от «Медиа-Моста» и, что еще более важно, – от российских властей, поскольку decision maker-ом на НТВ становился этот самый международно-признанный инвестор.       Тендер должен был состояться в январе – феврале 2001 года. Таким образом, когда летом того же года наступал очередной этап погашения долгов, то в собственности и залоге у «Газпрома» уже не было контрольного пакета НТВ.

Мы начали подготовку к этому тендеру и приступили к консультациям по поводу участия в нем со многими медиагигантами. Например, я лично беседовал с представителями Лео Кирха, Руперта Мэрдока, с руководителями крупного шведского концерна «Modern Time Group». Были консультации и с ведущими американскими инвесторами. Например, мы взаимодействовали с уже имеющим 5% НТВ инвестиционным фондом «Capital Research & Management Co.».

Я знал, что Гусинский и его люди тоже агитируют инвесторов участвовать в этом тендере. В частности, он сам мне говорил (может, врал?), что вел консультации с Берлускони, также он совершенно точно переговаривался с Тедом Тернером.

Все вышесказанное однозначно свидетельствует, что обе стороны совершенно серьезно готовились в этому тендеру, и не было никаких сомнений, что он состоится в означенные сроки. "Дойче Банк" неоднократно подтверждал свою готовность провести такой тендер и обеспечить все необходимые требования по его прозрачности и объективности.

То, что произошло в дальнейшем, у меня в голове не укладывается. Второй раз человек сам себе отрезает яйца. Я такого ни до, ни после никогда не видел. Добровольно, находясь за границей, в полной безопасности, окруженный толпой политических, юридических и финансовых консультантов, в здравом уме и твердой памяти, не в цейтноте, имея возможность спокойно и не торопясь подумать, Гусинский отказывается передать акции «Дойче Банку» для проведения тендера. Вы, сказал он «Дойче Банку», меня обманете и проведете нечестный тендер!

И вместо того, чтобы выполнять пункт договора, на котором он сам настоял(!), он подает в лондонский суд на «Дойче Банк», а заодно зачем-то и на «Газпром-медиа», который вообще не попадает под юрисдикцию лондонского суда. Претензии были смехотворные – он оспаривал договор на том основании, что «Дойче банк» мог(?!) вести себя недобросовестно. Это новое слово в юриспруденции! Судить некое лицо за то, что у того есть потенциальная возможность совершить нарушение. Так можно любого водителя автомобиля судить за то, что у того есть потенциальная возможность кого-нибудь задавить. Забегая вперед, скажу, что суд он, естественно, проиграл.

Я, откровенно говоря, не ожидал ничего подобного. Безусловно, я считал Гусинского человеком вспыльчивым, склонным к театральности, не очень образованным и жлобоватым. Но в то же время я считал его человеком смелым, волевым, обладающим очевидными лидерскими качествами. Помимо этого мне было симпатично, как он отстаивал интересы российской еврейской общины – агрессивно, изобретательно, весело. Мне импонировала его забота о сотрудниках: он как квочка цыплят всегда защищал их от всех невзгод нашего нелегкого мира. В принципе он, конечно же, наделен природным умом, сметкой, работоспособностью. Именно поэтому я не мог и предположить, что с интервалом в три месяца Гусинский дважды публично, на весь мир, откажется выполнять подписанные им самим договора, причем договора, которые были выгодны прежде всего ему как с материальной, так и с политической позиций. Договора, которые он сам предложил заключить и которые в неконфронтационном ключе позволяли решить все его проблемы.

Когда сейчас говорят о разгоне НТВ, расправе над УЖК (уникальным журналистским коллективом), о глумлении над свободой слова, я никак не возьму в толк, это о ком разговор? Когда сейчас говорят, что Кох мстил, что все красивые слова, которые он говорил тогда, не более чем ширма,  за которой стояло лишь желание расправиться со своим обидчиком, это что, разговор про меня? И всем тем, кто говорит, что жертвой именно моих амбиций и мстительности стал не Гусинский, а свобода слова в России и все тот же УЖК, я хочу задать несколько вопросов.

Например, такой: можно ли считать местью публичное выступление в поддержку обидчика, в то время как он сидит в тюрьме[2] и предложение ему трехсот миллионов долларов, имея в тот момент все возможности его обанкротить, не затратив ни копейки?

Или такие вопросы: можно ли борьбой со свободой слова назвать поддержку предложения о разбиении пакета акций НТВ таким образом, чтобы ни у кого не было контрольного пакета, и включении в контракт условия о проведении международного тендера для того, чтобы не допустить концентрации контрольного пакета в одних руках? Можно ли разгоном УЖК считать бесконечные уговоры этого самого УЖК и готовность дать письменные гарантии неувольнения их со всех творческих должностей?

Делать было нечего. Мы исчерпали все возможности решить конфликт полюбовно. Парадокс ситуации состоял в том, что «Медиа-Мост» не отрицал наличия долгов, но что-либо конструктивное по поводу их возврата сказать не мог. Некоторые из журналистов НТВ договаривались до того, что заявляли: «Подумаешь, 500 миллионов долларов, 700 миллионов долларов… Надо простить этот долг и делу конец! У Газпрома денег, как у дурака махорки!» Это те самые журналисты, которые в течение десяти лет убеждали нас, что Россия должна развиваться по рыночному пути, что альтернативы нет, что рынок, капитализм – есть наше светлое будущее… А когда это их коснулась, то оказалось, что для них нужно сделать исключение. Особенно приятно было слышать про это мне, человеку, которого они чуть не засадили в каталажку за «какие-то» сто тысяч…

Я повторно обратился в суд по поводу взыскания долга: ситуация работала на «Газпром», поскольку, в отличие от предыдущей ситуации, когда мы имели необеспеченный долг, теперь он был обеспечен залогами акций компаний, входящих в «Медиа-Мост», в том числе НТВ, «Эхо Москвы» и др.

Судебный маховик, скрепя, медленно начал снова раскручиваться…

 

1.     Появление Теда Тернера

Тем временем Гусинский не переставал меня радовать своей креативностью. В начале февраля он позвонил мне и, как ни в чем не бывало, радостно сообщил, что у него для меня есть хорошая новость, что он все наши проблемы решил и что все теперь благополучно закончится. Я, естественно, полюбопытствовал относительно сути вновь найденной панацеи. Владимир Александрович, после театральной паузы, вдохновенно сообщил:

– Тед Тернер согласился купить НТВ!

– И?

– Что и? Ты что, дурак? Я тебе русским языком сообщаю: Тед Тернер согласился купить НТВ!

– Володь, может, я действительно дурак, но я не понимаю, почему Газпром находящиеся у него в залоге акции должен согласиться продать Тернеру? Он что, заплатит за них цену, равную вашему долгу?

– Нет, конечно!

– Тогда чему же я должен радоваться? Смотри: есть долг, против которого заложены акции, в том числе и НТВ. Если ты не возвращаешь долг… А ты его не возвращаешь, ведь верно? Что уж мы сейчас-то голову друг другу морочим? Так вот, если ты не возвращаешь долг, то в соответствии с соглашением, на котором стоит твоя подпись, Газпром забирает залог себе в собственность. Фактически мы заключили сделку купли-продажи. И у нее есть цена – размер долга. Если бы Тернер согласился купить эти акции дороже этой цены, то я бы с удовольствием рассмотрел его предложение. Но поскольку, ты сам знаешь, что он не готов платить такую цену, то зачем же Газпрому давать согласие на продажу залога? Кто компенсирует нам разницу между ценой, которую мы фактически уже заплатили, дав вам кредит, и той ценой, которую готов заплатить Тернер?

– Опять ты о деньгах! Как ты не понимаешь, что капитализация канала резко возрастет, если одним из его акционеров станет Тернер!

– Возрастет или не возрастет – это вопрос, а то, что мы теряем бабки – это видно невооруженным глазом. И потом, если Тернер такой удалой, то давай, ставь акции в «Дойче Банк», он проведет тендер и, если Тернер победит, то так тому и быть, а если нет, то победит тот, кто больше заплатит… Чем не решение? Неужели ты не понимаешь, что отказом от проведения тендера ты делаешь неизбежным переход контроля над НТВ в руки Газпрома? Где же твоя пресловутая забота о свободе слова?

– Нет, акций я не отдам! Я их продам только тому, с кем у меня будет договоренность о совместном управлении. Я вам не верю! Вы приведете какого-нибудь инвестора и вместе с ним образуете коалицию против меня.

– Слушай! Это уже переходит всякие пределы! Сначала ты предлагаешь сделку за 300 миллионов. Мы соглашаемся. Потом ты говоришь, что мы тебя заставили. Выставляешь нас идиотами на весь мир:  мы заставляем Гусинского взять 300 миллионов, а он кочевряжится! Ладно, хорошо, мы это проглотили… Потом ты предлагаешь структуру сделки с залогами и тендером. Мы опять соглашаемся. Теперь ты не даешь акции для проведения тендера, который ты сам предложил, подозревая (только лишь подозревая!) нас в том, что мы приведем на тендер участника, с которым у нас есть договоренности о координации, в то время как сам, на чистом глазу, заявляешь, что у тебя с Тернером такие договоренности есть! Каково? Это неслыханно. Помимо всего прочего, ты еще заливаешься соловьем на весь мир, что Газпром и лично Кох душат свободу слова! Да не ты ли своими собственными руками вот уже в третий раз за последние девять месяцев ее душишь, а? Грош цена всем твоим конструкциям об отсутствии у кого-либо контроля над НТВ, если у тебя с Тернером договоренности. Вот тебе и контроль: Гусинский + Тернер.

– Ты недооцениваешь общественное мнение на Западе. Для них контроль в руках у частника означает сохранение свободы слова, а контроль в руках у государства или связанных с ним структур – ее отсутствие. Поэтому тебе никогда не убедить Запад в том, что при переходе контроля над НТВ в руки Газпрома свобода слова сохранится! Ты, парень, сам себя уничтожаешь! Ты, лично ты – Кох Альфред, полностью уничтожаешь себя как демократическую фигуру. И уж поверь мне, я позабочусь о том, чтобы именно так и произошло!

– Вот это разговор! Узнаю брата Колю! Наконец-то я услышал слова не мальчика, но мужа! Вовочка Гусинский в собственном репертуаре. Угрозы, шантаж… Долго ты держался, целых полгода. Все-таки не выдержал, опять за старое взялся. Ну что ж. Значит, поеду на Запад и буду объяснять свою позицию. Ты мне не оставляешь выбора… А Тернер, что Тернер… Пусть его люди приходят, поговорим. Собственно, они мне уже звонили. И Леня Рожецкин, и Гриша Березкин. Их ты, кажется, отрядил «консультировать» Тернера?

– Да нет… Что ты… Я никого к тебе от Тернера не посылал. Он их сам нанял.

– А что это он их нанял, а? Что, ему американских банков мало? Взял бы какой-нибудь «Морган Стенли» или «Голдмен Сакс»… Ну да Бог с ними. Я уже договорился о встречах с этими ребятами. Только, похоже, они не подозревают о существовании друг друга в этом качестве… Это еще что за разводка?

– Не знаю я ничего. Я о том, что они консультанты Тернера, узнал вот сейчас от тебя.

– Ладно, не свисти. А то я еще поверю. Ты же знаешь, какой я доверчивый. Ну, давай, теперь настала пора просить меня отозвать иски из суда. В связи с тем, что мы вступили в переговоры с Тернером.

– А это что, реально?

– Абсолютно нет! Больше уже никто тебе не поверит. После того, как ты нас два раза кинул.

– Я вас не кидал. Я кинул Путина. Туда ему и дорога. С этим хорьком вы еще наплачетесь… Вспомните меня, Владимира Гусинского!

– Ну, батенька, вот ты людей оскорбляешь, а потом удивляешься, почему на тебя зуб нарисовали. И потом, как ты кинул Путина, мне неизвестно, но договоры ты подписывал со мной, обещанья давал мне, и подпись стоит на них моя и твоя. Так что позволь мне, не залезая в высокую политику, считать, что кинул ты все-таки меня, а если вместе со мной ты кинул еще кого-нибудь, то разбираться по этому поводу ты будешь с ними.

Через несколько дней появились консультанты Тернера. Ничего сверхъестественного они не предложили. Их оценка цены заложенных пакетов акций была значительно ниже нашей. Не вдаваясь в детали, могу сказать, что у меня лично сложилось впечатление, что это была не более чем пиар-акция. Готовности Тернера платить серьезные деньги я не увидел, зато был полный набор всех признаков хорошо поставленного шоу международного уровня: звонки Колина Пауэлла в Кремль, письма Тернера к Путину с просьбой о встрече, освещение этого факта во всех мировых газетах и так далее.

Нужно было что-то делать для того, чтобы обозначить свою позицию. Я написал письмо американскому послу в Москве. Вот его полный текст:

 

 Его Превосходительству Послу

Соединенных Штатов Америки в России

Господину Джеймсу Коллинзу     

Ваше Превосходительство господин Посол!               

Позвольте выразить Вам наше уважение и обратиться со следующим письмом.

Наша компания понимает те мотивы, которые заставляют госдепартамент США внимательно следить за развитием ситуации вокруг компании «Медиа-мост». Безусловно, свобода слова является одной из базовых демократических ценностей, без которой никакое общество не может считаться по-настоящему свободным. Мы предпримем все зависящее от нас, чтобы сохранить свободу слова в тех СМИ, которые контролируются или в будущем будут контролироваться нами.

Однако Вы наверное согласитесь с тем, что и право частной собственности также является базовой ценностью, без которой, пожалуй, невозможна и настоящая свобода слова. Невозможно допустить, чтобы эти ценности конфликтовали между собой. К сожалению, в настоящий момент, на примере противостояния между Газпромом и «Медиа-мостом»,  мы имеем образец такого ужасного конфликта.

Дело даже не в том, что после подписания соглашения об урегулирования долгов между Газпромом и «Медиа-мостом» структуры, подконтрольные г-ну Гусинскому, в том числе и «Телекомпания НТВ», имеют просроченную задолженность в 108 миллионов долларов США перед Газпромом. Причем эта задолженность выходит за рамки подписанного соглашения и им не урегулирована.

Дело в том, что нас не устраивает сам способ управления компаниями, входящими в группу «Медиа-мост» и в которых мы являемся миноритарными акционерами.

Приведу всего несколько примеров, которые свидетельствуют о вопиющем пренебрежении правами миноритарных акционеров.

1.В течение весны – лета 2000 года менеджмент «Медиа-моста» путем дополнительных эмиссий акций вывел ключевые активы, которые принадлежали ЗАО «Медиа-мост», на гибралтарские офшоры, тем самым обесценив наши инвестиции в акции ЗАО «Медиа-мост» (14%) в размере 260 миллионов долларов США. Никаких доказательств, кроме двухстраничного заключения юристов, работающих на г-на Гусинского, того, что эти офшоры по-прежнему контролируются ЗАО «Медиа-мост», нам представлено не было. И даже если юристы правы, тем не менее, Вам наверно хорошо известно, что офшорные, трастовые и другие подобные схемы чрезвычайно затрудняют управление активами, тем самым снижая их капитализацию.

2. Газпром до ноября прошлого года владел, в общей сложности, 30% акций «Телекомпании НТВ». В настоящий момент мы владеем 46% акций. Одним из ключевых активов «Телекомпании НТВ» является ее торговая марка. Однако без всяких оснований и консультаций с нами торговая марка «НТВ» была передана компании «НТВ – холдинг», в которой Газпрому не принадлежит ни одной акции. В настоящее время «Телекомпания НТВ» арендует торговую марку «НТВ» у компании «НТВ – холдинг». Как это трактовалось бы с точки зрения американского законодательства? Наши юристы утверждают, что это уголовное преступление.

3. Продажа рекламного времени «Телекомпании НТВ» осуществляется, в том числе, через гибралтарскую компанию «НТВ лимитед», контролируемую г-ном Гусинским, в которой мы не имеем участия и отчетность которой нам недоступна.

Мы не можем оценить точно, что остается на Гибралтаре при перепродаже времени собственно рекламодателям, но эксперты утверждают, что это не менее 20% средств (примерно 15–20 миллионов долларов США), которые по существу являются собственностью «Телекомпании НТВ» и до нее не доходят. В то же самое время «Телекомпания НТВ» вынуждена брать кредиты, чтобы покрыть свои убытки, в том числе и у Газпрома.

4.Учитывая, что консолидированный баланс группы компаний «Медиа-мост», в которую Газпром инвестировал почти 1 миллиард долларов, показывает убытки, а «Мост-банк», раннее принадлежавший г-ну Гусинскому, объявлен банкротом, у нас возникают серьезные подозрения, что средства, на которые г-н Гусинский и его ближайшие соратники живут жизнью настоящих магнатов, разъезжая по всему миру на частных самолетах, имея недвижимость в Испании, Англии и других странах, отдыхая на собственных яхтах и т.д., есть средства Газпрома и других кредиторов, которые, конечно же, согласия на  такое их расходование не давали.

Можно привести еще много других примеров такого «менеджмента», однако и перечисленного достаточно, чтобы признать существующую ситуацию нетерпимой. Мы не можем дальше смотреть на то, как в «черную дыру» г-на Гусинского уходят наши инвестиции, которые в настоящий момент составляют чуть менее 1 миллиарда долларов.

Остается добавить, что г-н Гусинский дважды срывал выполнение уже подписанных сделок, которые имели целью урегулировать наши взаимоотношения.

Мы категорически приветствуем широко известную инициативу г-на Тернера. Доказательством этого является тот факт, что в четверг 15 февраля мы совместно с нашим консультантом – «Дойче Банком» начинаем переговоры с представителями г-на Тернера. Заметим, однако, что интерес к подобной сделке проявляет не только г-н Тернер, но и другие заметные игроки на международном медиа– и финансовом рынке.

С глубоким уважением и с надеждой на понимание

Генеральный директор «Газпром-медиа»

Альфред Кох

 

После этого я поехал в Америку. Встречи были в Нью-Йорке и в Вашингтоне. Поначалу меня воспринимали в штыки, но потом недоверие постепенно исчезло и меня начали слушать и слышать. Помогали мне многие люди, например – руководитель Никсоновского центра Дмитрий Саймс, Елена Теплицкая, то есть те, кто свободу слова «по-гусински» не воспринимал всерьез и считал, что свобода слова не может быть оправданием невозврата долгов.

Это действительно довольно странная конструкция: я (Гусинский) у вас (у Газпрома) взял деньги в долг, теперь подошла пора их возвращать, а у меня их нет. Поэтому вы должны мне этот долг простить, поскольку я (и только я) являюсь свободой слова. При этом то, что я обвиняю вашего главного акционера (государство) во всех смертных грехах, должно еще больше воодушевить вас на этот иррациональный акт щедрости.

При этом не забудем, что речь идет о многих сотнях миллионов долларов. При этом не забудем, что ни один из «коммерческих» проектов Гусинского не был успешен в плане бизнеса, ни "Мост-банк", ни "Медиа-Мост", включая такие капиталоемкие проекты, как «НТВ+»[3].

Однако жизнь этого горе-коммерсанта была более чем благополучная. Коттеджный поселок в Подмосковье (на Рублевке), коттеджный поселок в Испании, в Сото Гранде, шестидесятиметровая яхта, самолет, дом в Лондоне, дом под Нью-Йорком. Все это откуда? Нефтяная компания? Нет. Металлургический комбинат? Нет. Может быть, химический завод? Тоже – нет. Ну, хорошо, хорошо. Последняя попытка: огромный машиностроительный завод, выпускающий экспортные виды вооружений? И это – нет! А что же тогда – да? Обанкротившийся банчок и медиахолдинг, задолжавший под миллиард долларов. Это все? Все. Как на духу говорю – все.

И после этого я должен поверить, что Газпром обязан ради спасения свободы слова простить долги Гусинскому? Да никогда в жизни! И я должен поверить в искреннюю приверженность этого «борца за свободу слова» идеалам демократии, когда он цинично манипулировал общественным мнением, возмущая его моим гонораром в сто тысяч? И я должен сделать все, чтобы этот аппарат манипулирования оставался у него в руках? Нет и еще раз нет. 

Надоело мне писать этот комментарий… Честное слово – так противно все это. Огромное количество людей развели как лохов. Собирали на митинги, заставляли совершать глупости типа коллективных увольнений. Сотни раз утверждали, что именно вот это – убиение свободы слова… Но… надо заканчивать, хоть и не лежит душа.

 

4. После Тернера. Финал

После некоторой активности люди Тернера постепенно рассосались и перестали нас донимать своими прожектами о том, что мы должны им продать акции НТВ дешевле, чем мы их покупали. Думаю, что они поняли всю абсурдность таких предложений. Уверен, будь они на нашем месте, они бы подняли нас на смех, приди мы к ним с такими идеями «спасения свободы слова».

К тому времени мы договорились с Борисом Йорданом о вхождении его в проект в качестве нашего консультанта. Он вступил в переговоры с фондом «Capital Research», владеющим 5% акций НТВ, и договорился с ним о его лояльности к нашим усилиям. После мы начали подготовку к проведению собрания акционеров.

К тому моменту суд признал наши права на залог. Мы назначили собрание акционеров. В самый последний момент была предпринята знаменитая попытка Блинова, который уже работал на Гусинского, через саратовского судью отменить проведение собрания. Нам удалось ее предотвратить, и мы избрали новый совет директоров. Туда вошли и я с Борисом.

Нет нужды описывать дальнейшие перипетии. Они широко известны. Это митинги и противостояния. Голый эфир со стулом в кадре. Огромное количество нелепостей, глупостей, откровенных натяжек, злонамеренного введения в заблуждение. А сколько было прекраснодушия, каэспэшной слезливой сплоченности, ночи, свечи, вече, дуче…

Я пытался объяснить это журналистам, да куда там… Агитировать за капитализм и быть готовым к его «гримасам» оказалось не одно и то же. Это как Игорек, которому нравится свобода и полные прилавки, но не нравится неравенство и социальная несправедливость. А одного без другого не бывает.

Я тогда написал письмо коллективу НТВ и кинул его в Интернет:

Уважаемые энтэвэшники!

Я пришел вечером на работу после "Гласа народа". Весь искурился и пил кофе. Потом начался Дибров, и я стал смотреть. Там я узнал, что Парфенов ушел. Нет нужды говорить, какой он талантливый. Вы сами это знаете. Я ночью долго думал над его уходом. Мне не давал покоя вопрос, почему он ушел первым. Теперь я знаю ответ. Я чувствовал это раньше и поэтому и ввязался в это дело. Теперь Парфенов сказал то, что я просто чувствовал.

Понимаете, есть вещи, которые обычные люди, которыми являемся мы с Вами, понимают только в результате их логического осмысления, осязания и т.п. Парфенов устроен иначе. У него огромный вкус и чувство стиля. Я думаю, его просто корежило. Он просто физически не мог выносить того, что Вы делаете последние несколько дней. Вы произносите столько правильных слов. Делаете чеканные профили и надеваете тоги. Вы – борцы. Вы все уже из мрамора. Ваши имена войдут в историю или, виноват, в анналы (так, кажется, по стилю лучше). А он не мог уже на это смотреть.

Вы поймите. Еще до того, как Вы и все остальные поймут, что никакой борьбы нет. Поймут, что с Вами никто не борется. Дойдет, наконец, что с Вами хотят диалога. Что мы все мучительно думаем, как Вам выйти из этой ситуации, сохранив лицо. Еще до всего этого он уже чувствовал дурновкусие. Правильная и справедливая борьба не может быть стилистически позорной. У Вас пропал стиль. Это начало конца. Этот ложный пафос. Эта фальшивая пассионарность. Это формиссимо. Надрыв. Это все – стилистически беспомощно. Флаг из туалета. Преданные мальчики. Огнедышащий Киселев – дельфийский оракул. Ночные посиделки (камлания).

Неужели Вы этого не видите? Я понимаю, почему этого не видит Киселев, Кричевский и Максимовская. Я не понимаю, почему этого не видит Шендерович, Пушкина и Сорокина. Это просто плохо. Плохо по исполнению. Это бездарно. Бетховен, сыгранный на балалайке, – это не Бетховен. Какая гадость, эта Ваша заливная рыба. Киселев на операторской стремянке, произносящий гневную филиппику лоснящимися от фуа-гра губами. Визг. Как железом по стеклу. Пупырышки. Я это чувствую. А Вы? Прекратите. Не получилось; не верю. Это должен быть либо другой театр, либо другая пьеса, либо другие актеры. Звонит Новодворская: "Альфред, а что, Киселев не знает, что вы – антисоветчик?"

Нет, не знает. Не хочет знать. Тернер. Дайте Тернера. Хочу Тернера. На Тернера. Не хочу Тернера. Что хочешь? Свобода слова. На свободу. Не хочу, не верю. Я хочу штурма. Может, меня наградят... Посмертно. Шендерович! Ау! Не чувствуете?

Весь в бежевом. Снова в бежевом. Теперь – габардиновый. Улыбается. Думает. Идет по Красной площади. Любить и пилить. Отдыхать. Пушкина! Ау! Не отворачивайтесь. Не затыкайте нос. Нюхайте. Это Ваше, родное.

Губы дрожат. Громко. Да или нет. Нет, вы мне ответьте – да или нет. Аааа! Не можете. Вот мы вас и поймали. Уголовное дело, кажется? Мы Вас выведем на чистую воду. Сорокина! Слушать. Не затыкать уши. Терпи.

Как говорил Остап Бендер: "Грустно, девушки".

Надо взрослеть, надо стать. Надо проветрить. Проветрить. Помыть полы. Отдохнуть.

Своим враньем вы оскорбляете мой разум.     

Альфред Кох.

 

Когда наше терпение лопнуло, мы прекратили этот балаган. Попросту ночью зашли в компанию, подкупив «лучшую в Москве» службу безопасности Гусинского, и начали ею руководить. Сколько можно было нянчиться с этими олухами? 

Позже это назовут «штурмом». Господи, они штурмов не видели! Это как Зимний брали – пришли десять человек да арестовали Временное правительство, а позже Эйзенштейн изобразил «взятие Измаила» и море жертв.

Боря Йордан оказался хорошим телевизионным менеджером. Я считаю, что самой высокой оценкой его работы является ревность, а потом и ненависть, которую он вызывал у Добродеева, Эрнста и Лесина. Впрочем, эта их ненависть его потом и сгубила… Или, наоборот – спасла? Я не знаю, как бы он сохранил себя в нынешнем Останкино.

Потом была замена руководства в Газпроме. Пришел Миллер, Шеремета вскорости ушли, работать стало не с кем. Первым из Газпрома ушел, хлопнув дверью, Казаков. Потом ушел я. Миллера я знал еще с института. Он учился на год младше меня. У меня по его поводу не было никаких заблуждений. Как, наверное, у него насчет меня. Я знал, что он не будет принимать никаких решений, а он знал, что я буду от него их требовать. Расстались мы мирно – я просто сказал ему, что я ухожу, поскольку мне не нравится у него работать. Мне кажется, что он воспринял мой уход с облегчением.    

Я даже не думаю, что со мной поступили несправедливо, так откровенно избавившись от меня. Я всегда считал и сейчас считаю, что в конфликте между менеджером и акционером всегда прав акционер. А прав ли акционер на самом деле – покажет жизнь. А она длинная-предлинная… И за 2001 год уходит, и потом, и дальше… Бог знает куда. И даже после всего она еще продолжается… Впрочем, Миллеру это не понять. Никогда.

 

– В том же году еще интересная ситуация была — 9/11. Если ты помнишь, без 15 минут девять утра первый самолет в башню врезался. Это было без пятнадцати пять по-нашему.

– Да, в рабочее время. Помню, мы сидели в офисе…

–  И я тоже. Включил телевизор, посмотреть новости РТР…

– Они прервали все передачи и стали это давать в эфир.

– Нет, началось все с новостей – «А вот в Нью-Йорке какой-то самолет в дом врезался». Показали, как горит одна башня, причем она еще стоит, она не сразу рухнула. Типа казалось, что все не очень так серьезно. И я смотрю, смотрю, и вдруг на моих глазах – вторую херак! Думаю — е… твою мать! А у меня же там, в Нью-Йорке, товарищ, Леня Блаватник. Я ему звоню. А он живет – это было самое начало сентября, в Нью-Йорке еще жарко — в Хэмптоне. Я говорю: что у вас происходит? Он: а что происходит? – Е… твою мать, включи телевизор! Он включил, и точно: е… твою мать! Я говорю: я тебе перезвоню. Но потом долго не было связи. Они же вообще все отключили. Связи нету с Нью-Йорком, что там происходит? А там у Бори Йордана брат Миша рядом с этими башнями на Уолл-стрите работает, там Жанночка Немцова учится в «Fordomuniversity» рядом с Линкольн-центром. Там куча друзей! Тот же Рома Каплан, Вити Вексельберга жена с детьми, семья Семы Кукеса. И — не дозвониться. Все на ушах стоят. Такая история. Но потом все потихонечку отзвонились. Жанна Немцова плюнула, забросила университет, приехала сюда и в МГИМО поступила.

– Из-за этого?

– Ей там плохо одной было, тоскливо, город чужой, в тот момент стал грязный, после того как башни рухнули…

– Просто одиноко или на нее так это подействовало?

– Подействовало, конечно.

– Вот я, кстати, думал… Представим себе войну, катаклизм, жуткую какую-то катастрофу. И представим себе, что некто встречает эту ситуацию в эмиграции, где он живет один. Он вообще ни хера там не поймет. И он себя будет чувствовать значительно хуже туземцев.

– Конечно.

– Так что в целом лучше жить на родине.

– Ой, ну конечно, лучше на родине. Но только вот родина не шибко нас любит.

– Ну а что, я сам живу в эмиграции уже 20 лет… С тех пор, как покинул Украину.

– Водки нам принесите. (Это официанту.)

– Минздрав предупреждает, Алик. Шучу, шучу! Последнюю главу книги мы надиктовываем честно, по классической схеме — водочка, грибочки… Все как у людей. Русская тема родная. А то ведь, надо признать, были у нас отступления от генеральной линии. Иные главы на такую трезвую голову надиктовывались, что прям стыдно даже перед читателями…

– Давай. (Поднимает рюмку.)

– Ну, за последний том – за успех! (Выпили.) Да, мы два эмигранта фактически…

–  Условно говоря, я не виноват, что я родился в Казахстане. Видимо, по проекту предполагалось, что я должен государству «хайль» говорить, но товарищ Сталин рассудил иначе, поэтому я получился как бы родившийся за границей.

– Я с вашим братом, с этническими немцами, немало выпил. Я съездил с немцами русскими в Германию, по линии Союза журналистов, в 89-м. Там были все немцы – кроме меня. Они там были с Алтая, с Поволжья… Там нам объяснили профессора, на уроках языка, что этот вот язык законсервирован на уровне 18 века. И более новых слов наши немцы просто не знают.

– Вот у меня тетка, которая отцова сестра…

–  …как мы знаем из предыдущих томов…

– …она по-русски плохо говорила. С сильным немецким акцентом она говорила по-русски, с этим характерным придыханием.

– Аналогичный случай был с Набоковым — помнишь?

– Нет.

– Ну, когда его отец, отвлекшись от государственных дел в Думе…

– …где он руководил кадетами.

– Угу. Решил проверить успехи ребенка в учебе. Напиши-ка, говорит, я продиктую. А тот писать не умеет, он по-русски понимал только слова типа «какао». Папаша в ярости. Как так, мальчик неграмотный! Ему объясняют, что мальчик прекрасно читает и пишет — правда, по-английски. А по-русски — ни хера, русский у него только устный. И Набоков-старший немедленно изменил направление воспитания.

– Скажи мне, пожалуйста, Набоков-старший ведь был очень богат.

– Да.

– А причина богатства в чем состояла? Помещик он был или кто? Он же вроде был разночинцем. Они же не дворяне были или дворяне?

– Мамаша писателя была в девичестве Рукавишникова.

– А! Купцы они были.

– Саша Рукавишников*сомневался, а точно ли это его родственница породнилась с Набоковыми, но потом Филипп, Сашин сын, отыскал доказательства.

– Ну у нее понятно, откуда бабки. А у него откуда?

– Не знаю. Ну как — женился…

– Он кто по профессии был – адвокат? Я не помню.

– Я и сам не знаю, надо поднять. И вот с немцами поехал я тогда на их историческую родину. И там, на уроке мы разбираем слово bumsen, то бишь буквально трахаться. И выясняется, что наши немцы его в таком значении не понимают. У них только старое значение bumsen, типа приблизительно «пихать». Там, конечно, смеху было по этому поводу! И один немец из нашей группы оказался, ты будешь смеяться,  пидорас. И он не нашел ничего лучшего, как ко мне приставать.

– Видимо, он нашел что-то в тебе такое… Почему-то он решил, что именно ты… Ха-ха!

– Может, он просто из-за моей красоты? Тебе не приходило такое в голову?

– Нет, ты меня как красавец не привлекаешь.

– И слава Богу…

– Вот если серьезно, то я могу тебе сказать, что когда в Москве в 99-м году взрывали дома, да и после, и, конечно, Беслан, во мне это отзывалось сильнее, чем когда WorldTradeCenterвзорвали. Хотя потери там были в 10 раз больше и Нью-Йорк тоже не чужой мне город — тем не менее… Знаешь, в нью-йоркской трагедии был какой-то элемент голливудской постановки. В то время как во взрыве этих домов в Москве все было такое неприкрашенное, сиротское, тоскливое… У меня много знакомых работает в самом центре Нижнего Манхэттена. Тем не менее. Вот что я тебе скажу. Там самое большое количество денег на квадратный метр в мире. Эти люди постоянно совершают миллиардные сделки, там фактически решаются судьбы целых стран и континентов. И люди, которые там работают – даже клерки – они обладают неким таким имиджем обладателей безграничных ресурсов. И вот это вот и есть логово глобализма, американского империализма и прочей разной херни. И вызов арабских террористов, которых, безусловно, я никак не оправдываю, — он таким людям и адресован.

– В отличие от жителей бедных домов в Печатниках.

– Совершенно верно! С Нью-Йорком это выглядело более или менее логично. Американцы типа захватили полмира, пытаются навязать остальным свой образ жизни, даже тем, кто не хочет этот образ жизни принимать. И вот поэтому террористы взрывают Уолл-стрит, взрывают Пентагон и так далее.

– А наш TradeCenterна Краснопресненской набережной стоит.

– Стоит. А взорвали дом на окраине. Вот знаешь, этих людей на ул. Гурьянова или на Каширке, в Волгодонске или Буйнакске, я уж не говорю про бесланских детей, спроси, нужна им война в Чечне? Они тебе ответят – нет. Зачем их убивать? Вот это вот меня поражает… И, бл…, бесит! Ну взорвите, суки, Министерство обороны, храбрые джигиты и джигитки! Что – слабо? Так нет, бедных нищих людей убили и ходят героями, отомстили… Кому отомстили, гниды?

– А как тебе эта версия, что самолеты врезались утром, когда в офисах были только негритянки и пуэрто-риканские уборщицы, что дома эти давно планировали сносить, но это было дорого и так далее. И что нужна была какая-то вспышка чего-то, повод для того чтобы захватить новые нефтяные районы… Как тебе эта версия?

– Я это отлично понимаю. Но, тем не менее, эти террористы реально шли за мусульманское дело.

– А, их втемную использовали. На слюнявку развели.

– Да. А развели их страховщики, те, кто эти дома застраховал. Шутка!

– Через подставных лиц. Да, да! То есть ты не исключаешь этого?

– Ну а что с того? После любого теракта, когда его версия официально озвучивается властями, появляется симметричная версия, что сами власти это и устроили. Это неизбежный вариант. А побеждает не та версия, которая ближе к истине, а та, в которую больше народ верит. Если, допустим, народ доверяет правительству, то он больше верит, что взорвали чечены. А если народ правительству не верит, то, что бы ему правительство ни говорило — все равно в голове будет сидеть, что все взорвали чекисты. Вот приведу тебе пример действия такого механизма. Мы все знаем, что не Путин начал вторую чеченскую войну, что ее начали чечены. Но, поскольку к средствам массовой информации доверие сейчас снижается, — ну понятно, ведь средства массовой информации контролируются государством — эффективность промывания мозгов снижается. И смысл захвата тотального контроля над СМИ исчезает. То есть они думали, что захватывают машину для промывания мозгов, — а когда захватили, она тут же перестала быть машиной для промывания мозгов. И вот сейчас любого разбуди: кто начал чеченскую войну? Путин. Да-да-да! В массовом сознании это именно так. Потому что доверие к СМИ равно нулю.

– Это та же история, что хер кому докажешь, что мы с фашистами на одной руке начали Вторую мировую войну. Притом, что мы таки напали вместе, синхронно, на Польшу. Только они в открытую, а мы слова «Польша» избегали, мы говорили только про ее регионы, которые с натяжкой можно было назвать Западной Украиной и Западной Белоруссией. Люди говорят: ну что вы, это разные вещи, то — фашисты, а у нас-то был освободительный поход по просьбе трудящихся (сами не понимая при этом, что несут, — освободительный типа поход). А почему вещи разные, почему это вдруг они так странно совпали по времени — непонятно.

– Ну так и парад был совместный в Брестской крепости по случаю начала войны. Советско-немецкая дружба. Мы ж дружили взасос. «Советско-немецкая дружба, скрепленная на полях войны» и так далее. И Молотов выступал, говорил, что вот Польшу мы взяли с немцами, и это есть хорошо…

– Это надо поднять нам и осмыслить. Интересная это вещь, конечно, — пропаганда, журналистика…

– А теперь та же ситуация, какая была в годы застоя: если, допустим, правительство чего-нибудь хорошее для народа замышляло, он был уверен, что оно его нае…ать хочет. То же самое и сейчас будет: пройдет год-два, и по отношению к Кремлю будет ровно такая же реакция. Не будут верить ни одному слову власти.

– А сейчас типа верят?

– Ну, это такой постепенный переход. Сейчас меньше верят, чем в 2001-м году или 2000-м.

– Я, честно говоря, перестал пристально следить за политикой. Ну Кремль, ну власть — чего теперь в этом непонятного? Все уже ясно, и можно расслабиться.

– Сейчас уровень доверия к власти резко падает. Путин по-прежнему держится, но общее настроение меняется… 

– Мне кажется – это мое ощущение — у людей нет уже чувства честной игры, а есть такой взгляд: начальство приказало, а наше дело исполнять… И никто уже не думает, что бывают выборы. Назначают людей, и до свидания (разговор шел за неделю до объявления о реформе выборной системы, до решения о том, что губернаторов будут назначать. — Прим. авт). Я, помнишь, давно говорю: выборов нет, а есть назначение, и это, как ни смешно, правильное решение. Так оно и лучше. Вот мне кажется, вот такое сейчас настроение общества. А если вернуться к теме 9/11, то я видел некое документальное кино. Я забыл, кто автор, как название… Но это такой известный в кинокругах фильм, он причем длинный, чуть не два часа. Там город, дым, машины едут — сверху это снимается с вертолета — и потоки входят в метро в час пик, утром. Это Нью-Йорк приблизительно. На завод люди заходят через проходную… И эффект, которого авторы, наверно, пытались добиться, был такой: это не то что даже люди, это скорее фарш, который выходит из мясорубки. А где ж в современном мегаполисе человек, где личность? — автор как бы задается таким риторическим вопросом. И весь фильм там люди на уровне баранов или в лучшем случае насекомых. А под конец показали отправленную природу, птиц там дохлых, пляж, залитый нефтью… В общем, по фильму выходит, что человек — это такая глупая жадная тварь, которая все испортила и без которой всем лучше. Старый фильм, но весьма эффектный. Я все ждал, что наконец будет обнажен прием, и покажут настоящий фарш, покажут сделанную из него колбасу, а потом еще и поток говна, в которое превратилась колбаса, — чтобы добить зрителя этим сравнением. Но они этого не показали. Я смотрел на это и пытался представить: вот таким или не совсем таким видят белого человека и всю его белую цивилизацию те арабы, которые взрывали Америку? Какие-то бессмысленные потоки человеческого мяса… Не говоря уж о том, что у жителей мегаполисов ни веры нет, ни искренности, ни соответствия слов делам. Может ли это нравиться бедуинам каким-нибудь? Могут они этому сочувствовать и сострадать разбомбленным нью-йоркцам?

– Ой, не надо.

– Нет, подожди. Такой вот араб говорит: я живу на своей земле, у меня ишак, я вспахал землю, лично провел посевную, в поте лица своего, а что потом выросло, то съел. Так написано в Коране, так я делаю. И вот он смотрит на американцев и думает: никто не живет своим трудом — в примитивном, в диком смысле. Все врут. Ну и что это за уроды, зачем они нужны? Они запутались, они сами не знают, чего хотят! Не говоря уже про порок, про зло. Арабы ведь тоже читают заметки про то, что белые своих гомосексуалистов венчают… Вместо того чтоб их, к примеру, огнеметом жечь. Мне страшно просто представлять, что бедные эти арабские камикадзе могут про нас думать. Мы-то к себе уже привыкли, а они-то нас со стороны рассматривают пристально и весьма, думаю, холодно. Я помню, как вскоре после 9/11 я брал интервью у Миши Тарковского, писателя и племянника.

– Ты про него много рассказывал.

– Да. И вот я ему говорю: послушай, а вот у вас, наверно, у охотников на Енисее, не было большого сочувствия к разбомбленным нью-йоркцам! Вы, наверно, приблизительно как талибы на это посмотрели тогда. Он говорит: «Ну абсолютно! Я собирался, как сейчас помню, на охоту, зашел к соседу насчет дроби, а там по телевизору кино идет, как самолеты врезаются в небоскребы. Потом оказалось, что это не кино, а репортаж, но большого впечатления и это не произвело». И вот насколько ж глубокая пропасть между охотником, который живого человека видит раз в неделю, и жителем мегаполиса! Тому же Тарковскому даже жители Лондона показались мутантами, а чего уж про Нью-Йорк говорить! Подавляющее большинство населения России не чувствует Нью-Йорк родным городом и не может ему сочувствовать. Ну, мы с тобой понимаем, что это любимый город, нам многое близко в Нью-Йорке. Но мы — исключение среди скольки-то миллиардов населения Земли.

– Вот не согласен я с тобой, и все тут! Я могу тебе сказать, что если говорить об арабах, об исламской цивилизации в ее нынешнем виде, то мне кажется, что моральное превосходство европейской цивилизации очевидно. Вне всякого сомнения. Могу объяснить, почему. Вот смотри. Я на майские праздники ездил в Испанию в очередной раз, по Андалузии путешествовал. Вот европейская цивилизация не пережила интеллектуального краха, какой пережила исламская цивилизация. Они же когда-то были реально умнее европейцев, образованнее! Алгебра, архитектура, мореплавание, астрономия, медицина… Поэты у них великолепные были, писатели. Куда все это делось? Все пропало. Европейская цивилизация не переживала такого. После того, как рухнул Рим, античная культура, все равно Византия была. Все равно были монастыри. Потом постепенно начался Ренессанс, при том что, повторю, в Византии культурное начало не умирало никогда. А вот куда арабская культура делась? Вот для меня совершенно очевидно, что эти люди, которые сегодня кичатся своим революционным экстремизмом,  на самом деле защищают отсутствие элементарной материальной культуры. Они запретили себе живопись, скульптуру, поэзию, они запретили себе эротику, любовь, они довели женщин до состояния животных. Они не хотят получать нормальное образование — за исключением самых богатых принцев, которые жируют на нефти. Из этого что следует? Что они ближе к Богу? Полная чушь.

– Я не рассказываю тебе, что они ближе к богу. Они мне глубоко чужды. Но я пытаюсь смоделировать их взгляд, их мысли.

– Я могу тебе сказать про их взгляд, про их мысли. Это та же самая история, которую я люблю повторять: ватерклозет — это для цивилизованного человека удобство, а для дикаря это ограничение свободы.

– Ну, як же в хатiсрать?

– Да, дикарь привык срать где угодно, а его гонят в сортир… Ограничили ему свободу. Так как вот европейская культура — это, безусловно, отражение интеллектуального превосходства.

– Я ж тебе говорю: я не являюсь защитником исламских ценностей. Да я их и не знаю.

– Исламские ценности есть логическое продолжение сначала иудейских, а потом и христианских ценностей – и ничего больше. Они абсолютно нормальны и могут быть нами восприняты. Ислам, когда он был на гребне, когда халифат…

– …тогда там была свобода…

– Там все было – интеллектуальная свобода, поклонение женщине и так далее, все было прекрасно. Но они превратили это в идиотское орудие какой-то тупой мести.

– Я не являюсь защитником ни терроризма мусульманского, ни мусульманства вообще. Я пытаюсь понять, что происходит. И вижу, что, хотя они задавили все свободы, они заставили весь мир говорить о них. И их бояться.

– Вот этот путь — путь ограничения свободы — он приводит к большим победам. Они, правда, еще не превзошли Гитлера или того же председателя Мао, который во время Культурной революции 60 миллионов людей уничтожил. И Сталина не превзошли. Ну, может, с десяток тыщ погибших у нас вместе с потерями военными. Это не похоже на противостояние цивилизаций.

– Они массово умирают за свои идеи, а мы ни хера не идем умирать.

– А зачем умирать? Нам это не требуется. Мы настолько их превосходим в материальной культуре, что они не в состоянии с нами выдержать противостояние.

– Это мне напоминает…

– Это что у нас? Окрошечка? Хорошо… Я тебе сейчас приведу пример… А сметанка где у нас?

– Но это же холестерин. Холестеринчик чистый. То есть это очень вкусно… Ну, веди свой пример.   

– Значит, смотри. Есть противостоящие нам арабы, чечены, ну вообще исламские фундаменталисты. Если бы Россия взяла захватила всех чеченов, находящихся в Москве и в Чечне, во всех населенных пунктах, которые контролируются федеральными войсками, собрала их в одну кучу – какой-нибудь концлагерь – и сказала бы: так, значит, считаю до трех, блядь. Басаев – выходи, Масхадов – выходи, складывайте оружие, иначе мы начнем расстреливать по одному. Мы все равно всех расстреляем, потом мы еще атомную бомбу, блядь, бросим на Чечню, чтоб там сто лет еще трава не росла. И все ваши ебаные горы, блядь, сравнялись с землей. Я думаю, что война в Чечне быстренько бы закончилась. Как ты считаешь, я правильно говорю? Что мешает нам это сделать? Ответ прост: у нас есть собственные нравственные ограничения. Теперь поставим вопрос иначе: а вот если б у Басаева была атомная бомба? Они бы ее не задумываясь применил! Так же, как и арабские террористы. Вот тебе простое и понятное доказательство нашего нравственного превосходства.

– Нет, Алик, я и так понимаю, что мы эту публику нравственно превосходим. Но в данном случае мы же не ведем дебаты, не агитируем друг друга, за кого нам выступать. У нас нет сомнений. Но, тем не менее, у них есть сильное чувство их правоты…

– Да нет у них никакого чувства правоты, там тупое упрямство – вот и все. Что они хотят нам доказать? Что они в состоянии функционировать как самостоятельное государство? Полная ложь. Что, арабы хотят нам доказать, что они в состоянии управлять самостоятельным государством в Палестине? Полная херня. Они не в состоянии производить даже автоматы, из которых стреляют. Они за 500 лет не произвели ничего нового. Они ездят на наших автомобилях, носят нашу одежду, курят наши сигареты, едят нашу еду.

– Ну и что им теперь из-за этого — застрелиться или как?

– Нет, но пускай не пиздят! Вот и все. Господь смилостивился над ними и дал им нефть. А мог бы и не дать.

– Вот нам он нефть дал в наказание. Может, и арабам в наказание? Они перестали учиться, работать.

– Наверное… В Саудовской Аравии работают индусы, негры и прочие, а арабы сидят и ничего не делают…

– Ты заметил, что постепенно у американцев все более терпимым делается отношение к тому, что мы исполняем в Чечне? Раньше они говорили: закрывайте тему, дайте им свободу и все. Повстанцы, барбудос там… И вот только после 9/11 они начали немножко соображать, что у нас происходит. И еще вот недавно нашлись какие-то планы Аль-Каиды, а там написано, что они всегда собирались чеченцев привлекать к диверсиям в Штатах. Это вправило им немножко мозги. И я написал еще такую вещь, что для них бомбежка Нью-Йорка — это как для нас развал Советского Союза. Они думали, что они уникальные, что они круче всех, самые большие… Оказалось — такие же, как все, настолько же уязвимы, как какая-нибудь Молдавия. И у нас, и у американцев, как мне кажется, идет сходный процесс. Они тоже утратили вот это чувство девственности — а вот мы не такие, как все. Они поняли, что они такие, как все — теперь.

– Ну не знаю. Я не считаю, кстати говоря, что наши проблемы с Чечней и их проблемы с той же самой Аль-Каидой имеют одну и ту же природу. Понятно, что в Чечне мы имеем дело с банальным сепаратизмом, в то время как у конфликта между арабами и Соединенными Штатами другие причины. Чеченская ментальность, как мне представляется, в меньшей степени религиозна, чем это пытается подать наша пропаганда. Я об этом писал в предыдущих томах… Да и сепаратисты они те еще. Они же хотят отделиться, но при этом чтоб было единое со всей Россией экономическое пространство, чтобы можно было свободно ездить туда-сюда…

– Ну да, чтоб они сюда ездили, а наша милиция туда не могла въехать.

– Да. Вот этого они и хотят. И это настолько шито белыми нитками, что на это, конечно же, ни в коем случае нельзя соглашаться. Вот эта болтовня про единую Россию, про нерушимость границ — это полная херня, это фетишизация территориальной целостности, это такая глупость невероятная! Особенно когда думаешь о том, что один из самых умных государей, Александр Второй, не задумываясь расстался с Аляской. Потому что он понимал, что не в состоянии был обслужить это хозяйство. Ну, про нефть никто тогда и знать не знал…

– А ты знаешь, что наши давали взятки американцам, из казенных денег — лишь бы Аляску американам впарить?

– Да-да. Если среди русских такие продвинутые люди, как Александр Второй, никогда не страдали проблемой территориальной целостности, то уж мы-то и подавно не должны. Проблема в другом. Мне кажется, можно было вопрос снять иначе. Сказать чеченам: ребята, это мы будем решать, поддерживать с вами дипломатические отношения или нет, давать вам въездную визу или не давать, и мы сами определим характер границы и режим въезда-выезда, и экономические взаимоотношения…

– Ладно, раз тебе с Чечней все ясно, скажи, а что делать с Курилами?

– Отдать японцам.

– Послушай, я придумал замечательный выход: мы Курилы отдаем японцам, но прежде ссылаем туда всех чеченов. Ну как?

– Чечены не поедут.

– Да ладно. Чемодан, вокзал, Кунашир. И все! Таким манером мы убиваем трех зайцев: налаживаем отношения с Японией, избавляемся от Курил и решаем вопрос с Чечней. А освободившуюся Чечню отдаем в концессию соответственно… О! Гениально! С Японией вряд ли получится, это даже немного похоже на шутку. А теперь я тебе изложу абсолютно реальный план. Значит, так: мы Чечню отдаем Китаю в концессию. На 99 лет, как обычно.

– Почему Китаю? Да и зачем она ему? Там нефти нет, мы всю выкачали…

– Китайцы как миленькие согласятся. Зубами уцепятся. Китайцы настолько плотно входят в Россию, таким широченным фронтом, что за идею получить в России плацдарм для дальнейшего внедрения ухватятся так, что не отдерешь. Ты не замечаешься, как быстро китаизируется Москва?

– Между прочим, я об этом написал в 1-м томе, в самой первой главе.

– Ты написал, что это полезное явление. А я когда еду в метро и вижу, что по китайцам мы уже догнали Нью-Йорк…

– А может, это башкиры с якутами — откуда ты знаешь?

– Алик, ну что я, не отличу своих от иностранцев? У них же на удивление чужой вид. И вот они кругом… Не продохнуть. Это похоже на парижскую ситуацию. В каждый свой приезд туда видишь, что негров стало еще больше. Думаешь, дальше некуда, а смотришь через полгода – а их стало еще больше. Снова приезжаешь — их еще и еще больше… И это лично меня совершенно не радует. И вот когда ты говорил, что китайцы работящие и надо их больше к нам завезти, и они будут поднимать нашу экономику, то я кивал, — помнишь?

– Да.

– Но с того времени прошло, дорогой, два года.

– Ну.

– И сегодня по прошествии этого исторически ничтожно малого периода – двух лет – я уже немного в другом свете вижу эту ситуацию. Я уже вижу в китайских ресторанах  в  Москве — тех, что они для себя построили — я вижу презрительное отношение к белым. Я себя там чувствую нацменьшинством. Уже! Когда их в Москве еще и миллиона нет!

– А почему они должны уважительно относиться к русским, которые им трудовую конкуренцию проигрывают?

– Ничего себе! Понаехали к нам тут…

– Почему — к нам? Земля – она общая…

– А мне неприятно, что китайские официантки собирают дань с русских официанток в китайских ресторанах Москвы, а когда русские в свою очередь от китайцев пытаются получит денег по той же схеме, те их посылают.

– Ну, так мы же за конкуренцию с тобой? Или как?

– За конкуренцию где? В чем?

– Везде. Во всем. Везде должна быть конкуренция, это есть основа прогресса.

– Ну, так я дома-то не ввожу конкуренцию.

– В каком смысле?

– Ну вот ты сам дома — царь, бог и воинский начальник.

– Ну.

– А вдруг найдется человек умнее тебя, красивее…

– Тогда  моя жена меня бросит и уйдет к нему – вот и все.

– Ну да, он постучится в дверь, ты откроешь, он скажет: я хочу у вас устроить конкуренцию, поскольку я самый умный и красивый. Ты, наверно, ему скажешь: Иди, братец, по холодку. И на охрану наложишь взыскание — зачем его пропустила.

– Ну, на самом деле я так не поступлю, это с моей стороны будет глупый поступок. По той простой причине, что моя жена может с ним встречаться вне дома.

– Ну, поступок, может, и глупый. Но лично я, к примеру, не подписывался совершать только умные поступки.

– Ха-ха! Но нельзя отношения в экономике сравнивать со взаимоотношениями в семье.

– Почему? Семья — это твой народ… Другого у тебя нет. Вот и все.

– Когда речь идет о моем доме, это частная собственность. Священная. А когда речь идет о государстве, то это довольно условная вещь – что мое, что не мое. Ты же сам говорил, что Россия не за-се-ле-на.

– Да.

– Она занимает седьмую часть суши, ее, эту часть, обустроить не может, проложить дорог, построить городов, заселить ее, наконец. Если б не большевики, русских бы было 400 миллионов.

– Я допускаю, что часть территории надо отдать людям, которые будут реально работать. И пусть они на этом куске живут. Под нашим мудрым руководством и контролем. А не так, чтоб они на нас косо смотрели и не пускали нас в свои кабаки, как вон японцы, к примеру, наглеют. Зачем же чужих себе на голову сажать! Японцы, у них там есть особые бани и публичные дома, куда белых не пускают. Принципиально. Помню случай, как не пускали одного американца. Жену его, японку, пустили. И одну дочку, которая в маму. А вторую, которая в папу, не пустили — хотя она по-японски лопочет безупречно и метрика у нее японская. Но харя у нее не косоглазая. Ну ладно, японцы так у себя дома изгаляются. А китайцы — уже у нас дома. Выгода китайцев во взятии Чечни в аренду теперь тебе, надеюсь понятна. Теперь объясню тебе нашу выгоду. Она в том, что китайцы будут с чеченами на ходу решать вопросы и даже не станут спрашивать, как тех зовут. Понимаешь, если они своих на площади Тай-нань-Мэнь подавили танками и ни один мускул не дрогнул на их лице… Студентов подавили! Казалось бы, студенты — это лучшее, что есть в нации. Молодые, самые умные… Так китайцы их раздавили, и нация это схавала не поперхнувшись. Наши бы, кстати, обосрались бы.

– Да ладно! Тоже постреляли немало…

– Не слышал ничего про стрельбу. Еще такое соображение в пользу моей идеи. У китайцев же тоже есть исламские сепаратисты — уйгуры. Которые их тоже достали. Вот сказать им: китайцы! Чечня ваша на 50 лет, все, работайте! Осваивайте территорию! Так они б Басаева поймали б и шкуру б спустили, и все б распахали там. Чечня б превратилась, совершено бесплатно, в цветущий сад. Причем совершенно мирный… Кстати, а у нас, собственно, заканчивается вся история 11 сентября 2001 года.

– Да. Она заканчивается 2001 годом. Я уже знаю, что я буду в послесловии писать. Наша эпоха закончилась. Пришли совершенно другие люди с совершенно другой ментальностью. Реализуют другие идеи. Эти идеи, в отличие от наших, нашли поддержку в народе. А мы были одиноки, никто не хотел нас слушать. Поэтому, видимо, страна сейчас живет той жизнью, которой она хочет жить. А не той, которую мы вычитали из книжек и пытались ей навязать.

– А должны ли мы учить народ свой, Алик?

– Нет. Мы должны признать, что мы лишние на этом празднике жизни.

– И что же нам, по-твоему, делать?

– Ну, каждый решает сам – либо оставаться здесь и тихонечко сидеть и не п…ть, либо уматывать в те страны, где большинство нации разделяют наши установки.

– Как уезжали французы-протестанты в Германию и Голландию.

– Да. Как уезжали в Америку. Люди из Европы.

– Ты сделал уже выбор или еще думаешь?

– Я? Я хочу иметь все опции. Я всегда предпочитаю иметь выбор. Я хочу иметь возможность жить здесь и иметь возможность жить там. Это же разумно. Зачем мне делать выбор, когда его делать не надо. Я могу себе это позволить. Зря, что ли, я деньги зарабатываю. Они для того, чтобы иметь как можно больше опций. Логично?

– Да.

– Потому что деньги — это эквивалент свободы. Для меня.

– А не власти, да?

– Ну, это уже другая категория людей, для которых деньги —  эквивалент власти.

– Кстати сказать, 17 ноября 2001 года ты  мне дал интервью. Первое. Оно открывает первый том. Можно сказать, что с него и началась эта книжка. Которая вот этим и кончается — концом 2001 года… 



[1] Нужно ли говорить, что так оно в итоге и случилось…

[2] Кстати, курьезность ситуации заключается еще и в том, что по этому поводу у меня есть письменная благодарность Гусинского.

[3]  С «НТВ+» вообще была какая-то странная история. Дело в том, что для такого рода спутникового телевидения вполне нормальные спутники делают у нас в России. Однако Гусинский зачем-то заказал спутник компании «Хьюз» в США. Спутник был гораздо дороже отечественного, но «отца свободы слова» это не остановило. И ладно бы «Хьюз» организовал кредитное финансирование этого заказа, как это обычно делается в таких случаях, так нет, деньги на него были те самые, газпромовские, российские. Насколько я помню – около 150 миллионов долларов. Не исключено, что за этой сделкой прослеживались и политические обязательства американцев по отношению к Гусинскому. Осталось только сказать, что потом Гусинский заказал еще один спутник в России, но не достроил его – деньги кончились. В конечном итоге, ни один из этих спутников не был ему нужен. Сейчас «НТВ+» спокойно работает, арендуя транспондеры на европейском спутнике. Вот такой вот «бизнесмен». Около 200 миллионов долларов просто прое…

* Александр Рукавишников – наш друг, скульптор, который (в том числе) сделал по нашему заказу памятник Александру 

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №83, 2004


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое