Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью

Ящик водки. Бутылка 19, 2000

Ящик водки. Бутылка 19, 2000

Тэги:

В 2000-м Свинаренко впервые выступил в роли фотомодели, съездил в Чили, начал писать книгу про тюрьмы и занялся журналом «Медведь». Кох встретил миллениум в Колорадо, расплатился с долгами и предложил Гусинскому $300 000 000, а тот отказался – и, как позже выяснилось, зря.

Миллениум. 2000 год. Предпоследний.

 

Алик! Вот у нас, значит, 2000 год. Человек в погонах принял страну. А ведь это могло и раньше случиться! Был же такой генерал Лебедь, который всерьез шел в президенты. Или, по крайней мере, думал, что серьезно идет…

– Лебедь – он же вроде боевой генерал, такой десантник, плечи широкие, голос командирский – а взял и подписал Хасавюртовские соглашения. И тем самым остановил войну. Люди перестали умирать. Как наши, так и чечены. Ну да, понятно, что в русской ментальности чечены – это так, не люди, чем больше их сдохнет, тем лучше; русские ведь добрый народ… Но тем не менее. Потом пришел Путин, который из себя штатского строит. И начал эту войну, новую. Хотя это было вовсе не обязательно: после того нападения на Дагестан он мог просто к границам Чечни вывести войска и на этом остановиться. Но он дальше начал наступать! И опять люди начали погибать. И вот в итоге Путина любят, а Лебедя – не любят. Объясни мне это!

Не знаю, почему ты от меня требуешь, чтобы я объяснял все происходящее. Еще меньше мне понятно, почему я берусь это делать. Но это другой вопрос.  Сейчас, как обычно, я тебе все объясню. Причина тут та же, которая лежит в основе успеха мыльных опер, дешевых сериалов для простого народа. Притом, что это все халтура: каждая серия длится один час, а снимается час десять.

– В режиме реального времени, что ли?

Ну. Почему дешевые сюжеты пользуются успехом, почему снимаются халтурно, почему это людям дико нравится? Почему любят Путина, а не Лебедя? Да потому что люди хотят чувствовать свою причастность к великим событиям! Ведь человек хочет думать, что он живет не только для того чтобы завтракать, срать, похмеляться, блевать и ходить на завод. Он хочет думать, что какие-то у него есть высокие задачи. Что он причастен к великому. Вот почему люди берут автографы у популярных киноартистов? Ты это понимаешь?

– Нет.

Таки зрители-фанаты хотят быть причастными к великому. Человек говорит: вот видите, я взял автограф у Тома Круза! Значит, я практически такой, как он. А если это девушка, то ей кажется, что она ему как бы дала, Крузу. Вот я взял для одной девушки автограф у Тома Круза. В Голливуде. Надо было видеть ее глаза, когда я вручал ей обрывок бумажки с росчерком этого маленького парня, который непонятно на чем выезжает. Так той девушке, короче, было очень приятно.

– И она тебе сразу дала.

Да ну. Это была просто главбух или что-то такое.

– Ты даже не поимел ее?

Не-а.

– Ну как же! За автограф Тома Круза – можно было бы. Е…ля – это же товарно-денежные отношения.

Ну, не всегда же. Бывает же и по любви, то есть даром. В принципе надо приставать только тогда к даме, когда слюни текут. А не просто дежурно, автоматически, просто идя мимо. Так, значит, причастность к великому. Человек думает: «Я веду жалкую жизнь, даже в пивную не хожу, дома пью на кухне. Не принимаю никаких решений, не бываю в Париже по делам… Но зато вот у меня есть автограф Тома Круза, и я таким образом как бы причастен к Голливуду – к звездам, к счастью». Так, значит, что нам предлагал Лебедь? Он предлагал удовлетворение жалких, ничтожных ежедневных потребностей: чтобы вас не прирезали, чтоб вы сидели дома и спокойно смотрели ТВ. Ясно, что это мелко, буднично. Неприятно думать, что жизнь проходит зря. И тут появляется Путин и говорит: «Сейчас мы восстановим империю и реанимируем всю ее былую славу!» И тогда каждый русский, который в этой империи, таким образом будет иметь право чувствовать себя великим. То есть мы пошли завоевывать Кавказ – а не во двор в домино играть или там на рынок за мясом. Человек поднимается, растет в собственных глазах. Понимаешь? Это же высокое существование! Задача, достойная гомо сапиенса энд человека с большой буквы. Ты говоришь: объясните же мне судьбы мира и народа моего. А другой человек сидит перед тобой, ну я, например, махнул тоже с утра и говорит: говно вопрос, сейчас я объясню судьбы мира…

– Ха-ха! Для этого я тут и положен…

Это высокая задача. Животное хрен тебе объяснит судьбы мира – оно ходит и работает, и все.

– Ха-ха! Я не понимаю, какое это отношение к Лебедю имеет?

Что ж, по просьбе трудящихся возвращаюсь к Лебедю. Он предлагал людям решать вопрос выживания, то есть животный биологический вопрос. Путин же предложил великую задачу: с утра выпить и идти завоевывать Кавказ. Высокая цель, выходящая явно за рамки наличного бытия. Так бы человек ходил на завод, вытачивал копеечные детали, никому не нужные. А то родина даст ему оружие и он поедет перестреляет там черножопых на Кавказ. Это высоко, понимаешь?

– Нет. Вот нету у меня такого места в моей душе, которая поймет это. Ты говоришь: понимаешь? А я говорю: нет. Мне вот лучше однообразие мирных будней.

Ты вот сидишь на даче ловишь форель в своем пруду. А вот человеку,  который лишен такой возможности, – ему что?

– У него тоже есть дача, пусть даже шестисоточная. Пускай на ней сидит.

Он на своей даче стоит раком, пропалывает морковку.

– Вот и пусть пропалывает. Какого ж хрена ему на войну лететь?

Я вижу, ты этого не поймешь. Бессмысленно это обсуждать таким образом. Перейдем к более понятным тебе темам. По-моему, у тебя в 2000-м начались разборки с Гусем. Ты вообще не жалеешь, что ввязался в ту историю?

– Нет.

Ну, значит, у тебя раскаяния в содеянном нет. Ты считаешь, что с Гусем все было сделано правильно. И свободы слова тебе не жалко?

– Нет.

А когда был флаг из туалета?

– В 2001-м.

А, в 2000-м ты только приступил к делу!

– Да. В 2000-м мы Гусю предложили 300 миллионов.

К тому, что у него уже было. А сейчас у него всего-то 200, может, наскребется.

– Все равно это охрененные деньги. Смотри, если даже обеспечивать среднюю доходность в 5%, то ты имеешь пятнаху в год. Это хорошие деньги…

Не знаю, не пробовал. И он их не получил, Гусь?

– Он от них отказался. Устроил дурацкую истерику, прекрасно понимая, чем все это кончится.

Ну, он режиссер, человек искусства, он артистичный – что вы прие…ались к нему?

– Мы к нему не прие…ались. Ему приготовили бабки, они на аккредитиве лежали. В DeutscheBank, в Лондоне.

То есть тут, похоже, такая картина вырисовывается. Владимир Алексаныч тогда, значит, задал стилистику улаживания конфликтов между государством и олигархами. Вопросы могли б по-хорошему решаться. Если б Гусь показал тогда пример мирного сосуществования с русской властью, она, может, и дальше б себя деликатно вела. А раз пошло кидалово…

«У меня везде камеры, я под давлением подписал…», – Гусь такую начал херню нести.

А договорился б тогда, то, может, не пришлось бы Ходору сейчас на киче париться… С ним бы тоже по-хорошему говорили. Но ему достался жесткий такой прессинг.

– Нет, я не проводил бы параллель.

А почему ты не хочешь проводить дешевые параллели?

– Потому что я в жизни не люблю ничего дешевого.

А пиво «Невское» мы же тем не менее пьем?

– Это не «Невское», а «Балтика». Мы ее пьем не потому, что она дешевая.

А потому что она холодная.

– Потому что она хорошая.

И, как я заметил выше, все-таки дешевая. Да. Так до чего дошел конфликт с НТВ в 2000-м?

– Мы с Гусем в 2000-м подписали новый контракт, который он не исполнил в 2001-м.

Это после сорванного контракта, по которому он должен был получить300 миллионов?

– Да. После этого срыва был второй контракт, мы думали, что он будет в очередь платить нам деньги в залог своих акций. И он снова его не выполнил. И тогда у него в 2001-м забрали акции.

О чем мы поговорим позже.

– Да.

Но на момент 2000-го все было нормально еще. Вы думали, ну Гусь слегка где-то тут смухлевал, там, но в принципе с ним можно договориться.

– Да, у меня было полное ощущение, что мы договоримся.

Задача была, насколько я понимаю, такая: массмедиа у человека отнять, а самого при этом не трогать.

– Да. Да.

Государство занималось своим вопросом…

– Я не знаю, чем занималось государство! Государство все время дурковало… Причем меня не предупреждали, что оно будет дурковать! Гуся, например, посадили в разгар наших переговоров. Ну зачем? Я был вне себя. Я начал требовать, чтоб его выпустили!

 

Примечание Коха. Акт гусеборчества: совмещение приятного с полезным

1.            Меня нанимают

Где-то в апреле–мае 2000 года звонит мне Жечков[1] и заговорщицким голосом сообщает, что у него относительно меня есть потрясающая (как, впрочем, всегда) идея, но ее он не может озвучить по телефону. Если я хочу ее услышать, то должен приехать к нему в воскресенье в баню. Что ж, решил я, в конце концов любопытство всегда было моей сильной стороной (про себя я называю его любознательностью). И я поехал к Жечкову.

Приехав, я обнаружил в бане Лесина и Григорьева. Лесин без долгих предисловий вывалил эту самую идею. Суть ее проста и незатейлива. «Мост» Гусинского задолжал Газпрому около полумиллиарда долларов. Шансов, что отдаст – почти нет. Газпром хочет, тем не менее, получить хоть что-то. Как говорится, с драной овцы хоть шерсти клок. Вяхирев (или Шеремет?) обратились к Лесину в просьбой порекомендовать человека, который справился бы с этой работой. Лесин хочет порекомендовать меня, вот и спрашивает – согласен ли я сделать эту работу?

Я взял паузу и с интересом посмотрел на бутылку водки, стоящую на столе. Дернул стопочку и говорю Григорьеву: «Пойдем-ка, я тебя попарю».

Пока парил, прикинул что к чему. Ну, во-первых, Газпром не по собственной инициативе хочет получить с «Моста» деньги. Это ясно как божий день. Как говорится в фильме «Берегись автомобиля» – обстоятельства изменились. Новый хозяин в Кремле – новые порядки. Правда, во-вторых, ничего зазорного нет в том, что одно акционерное общество хочет получить долг с другого. Плохо, наоборот, когда менеджмент одного акционерного общества (Газпром), которое само нуждается в деньгах и берет их у западных банков под проценты, дает другому акционерному обществу («Мост») беспроцентные, ничем не обеспеченные займы. Следовательно, это нормально, что Газпром, пусть и по чужой подсказке, но все-таки решил получить с «Моста» деньги. Так что здесь вроде никакого подвоха нет.

Возвращаемся. Лесин внимательно на меня смотрит. Я внимательно смотрю на бутылку водки. Раз – и маханул стопочку. Огурчик, квасу (сам привез из «Царской охоты»). Опять Григорьеву: «А теперь попарь ты меня, пожалуйста». Григорьев смеется. Пойдем, говорит, попарю.

Лежу под веничком, думаю. Почему именно я? И почему Вяхирев обратился именно к Лесину? Ответы более-менее понятны. Я – поскольку Гусь меня хотел посадить, а значит – я хочу отомстить. Что ж, резонно. Только, наверное, они мою мстительность сильно преувеличивают…. Хотя, что лукавить, не без этого. Может быть, самую малость, но есть. Есть это чувство – ну что, мол, гад, допрыгался? Лесин – поскольку, видимо, он назначен ответственным за проект в новой администрации. Но! Все не так просто! Легко сказать – Лесин! Он-то как видит свое руководство проектом? Ведь стоит только ему показать свой минимальный интерес к этому делу, как Гусинский разорется на весь мир об ущемлении свободы слова. Заодно и меня, грешного, в душители запишут. А всего-то – нанялся долг взыскать. Нужно выдвинуть условие – чтобы они не вмешивались. Уж как-нибудь сам справлюсь. А то потом крику не оберешься. Постой! Так ты, похоже, согласен? И сам себе отвечаю: да… Что ж, быстро они меня уломали.

Опять возвращаемся за стол. На горячее – тушеная утка. Вкусно. Налили красного вина.

– Ну что, Микеле, ты мне сделал предложение, от которого я не могу отказаться. В целом я согласен. Когда будем обсуждать детали? Завтра у тебя в министерстве? Ладно, подъеду. А с Вяхиревым и Шереметом?

– Позже, где-нибудь через месяц, отдохни пока. Не торопись раньше времени. Сейчас мне нужно было только твое принципиальное согласие.

Назавтра Лесин мне говорит, что он полностью согласен с моей оценкой рисков, связанных с его участием в проекте. Поэтому он будет стараться не лезть в него, но и я должен его понять: все-таки речь идет о третьем по значению федеральном канале и полностью устраниться от «спора хозяйствующих субъектов» Министерство печати не может. Звучит вроде приемлемо. А как будет осуществляться оплата моей работы? Ведь помимо меня (а я себя недешево оцениваю), мне нужно будет нанять клерков, юристов, финансистов, консультантов. Это стоит много денег. Поверь, говорит Лесин, в Газпроме ты все вопросы решишь.

В конце разговора он сунул мне огромную папку документов по долгам «Моста» перед Газпромом. На, говорит, изучай. Тут все так запутано, что черт ногу сломит. Мне эти документы Шеремет передал. Я пытался разобраться – ничего не понял. Так что давай, врубайся, а когда нужно будет – я тебе позвоню.

Я приехал к себе в офис и позвал своего партнера Сашу Резникова. Вот, говорю, такое есть предложение. Беремся? Беремся… Прикинули смету, то да се. Начали смотреть документы, рисовать схемы. Действительно – тяжелый случай. Разработали линию поведения. Тут залоги, там залоги. Сроки погашения выходят – мы залоги забираем. Здесь посудиться, там арестовать имущество. Вроде что-то вырисовывается.

Примерно через месяц–полтора встречаюсь с Шереметом. Удивительно конструктивный и прямой человек. При этом себе цену знает. Нечасто я встречал таких толковых людей. Много мне про него разного говорили и до моего с ним знакомства, и после, когда он уже ушел из Газпрома. Мой же опыт общения с ним только положительный. Я рассказал ему о нашем плане действий. Он уточнил некоторые детали, но в целом – одобрил. Мы довольно быстро утрясли все организационно-финансовые вопросы, и назавтра был выпущен приказ о моем назначении директором «Газпром-Медиа».

 

2.            Гусинский отказывается от300 миллионов долларов

Буквально на следующий день после моего назначения, т.е. 13 июня, Гусинского арестовывают. Я узнал об этом, находясь в кабинете Лесина, куда он пригласил меня, чтобы познакомить с Анатолием Блиновым, юристом, которого мы хотели нанять (и таки наняли) для неизбежных судебных тяжб с «Медиа-Мостом».[2] И тут на ленте «Интерфакса» появляется сообщение об аресте Гусинского. Немая сцена. Я – полностью обескуражен. Не то чтобы мне Гусинского было сильно жалко. Он в свое время не только меня хотел посадить, но и многим другим людям устраивал неприятности с правоохранительными органами. Однако я, зная Гусинского, прекрасно понимал, что без него «Медиа-Мост» будет не в состоянии вести содержательные переговоры по урегулированию долга. Там просто не было людей, которые были бы способны принимать решения в отсутствии босса. Да и вообще мне не нравится практика досудебных арестов по хозяйственным делам. Это же никакое не правосудие, а просто физическое давление на подследственного.

Мы перекинулись парой слов с Блиновым, договорились о встрече у меня в офисе, и я уехал. Обсуждать, собственно, было нечего. По физиономии Лесина я понял, что для него это было такой же неожиданностью, как и для меня. Позвонил Фридман и с сарказмом спросил:

– Тут бизнесмены подписывают письмо в поддержку Гуся, не хочешь подписать? Это будет оригинально, особенно в твоем новом качестве!

– А что, давай… Почему не подписать. Дело хорошее. Я действительно не хочу, чтобы он в тюрьме сидел.

Поехал к Фридману в «Альфа-Банк». Пока ехал, подумал: я с Лесина брал обязательство, что он особенно в это дело лезть не будет, а как теперь быть? Ведь с этих архаровцев, с правоохранителей, я такого обязательства взять не могу. Они будут действовать по своему сценарию, ни с кем его не согласовывая. Во влип! Задний ход давать глупо. Похоже, мне теперь без помощи Лесина и не обойтись. Может, хоть он как-то договорится с ними, чтобы они не особенно активничали?

После Фридмана вернулся к Лесину. Тот сказал, что с ним уже связывался Игорь Малашенко. Просил встречи. Еще – звонил прокурорским, те радостным голосом сообщили про Гуся, что будет сидеть, касатик, до второго пришествия. И, мол, на эту тему дискуссия бессмысленна.

Назавтра появилось письмо бизнесменов. Реакции – ноль. Лесин без конца где-то пропадает. Что там происходит? Какая-то подковерная борьба «хорошего с лучшим». Плюнул на все и начал потихоньку решать организационные проблемы. Поменять банковские карточки, нанять сотрудников, организовать бухгалтерию. Дел по горло.

Через пару дней Гусинского выпускают под подписку о невыезде.[3] Ну, слава Богу! Наконец-то хоть что-нибудь сдвинется с мертвой точки.

гусинский

Владимир Гусинский и Борис Березовский

 

Позвонил Боря Немцов:

– Я тут с Гусинским только что разговаривал. Хочешь с ним встретиться?

– Еще как! Жажду! А ему до меня есть дело, в первый-то день после тюрьмы? Может, ему хочется провести вечер с семьей?

– Думаю, что ты теперь надолго заменишь ему семью… По-любому – ты лучше, чем старший следователь Генеральной Прокуратуры по особо важным делам. 

– Как знать, как знать. Особенно я и особенно для него. Ладно, ладно. Шучу. Ну что ж, я готов. Когда, где, при каких обстоятельствах? Как я вас узнаю?

– Да у меня дома, на квартире. Часиков в десять вечера. Я – такой высокий и курчавый брюнет. А Гусинский – толстый и злой. Не перепутаешь. Короче, согласен?

– Согласен. Только ведь у тебя как всегда – жрать нечего.

– Зато выпивки навалом. Ну, давай, жду.

Встреча прошла на удивление мирно. Мы всего несколько раз послали друг друга на хрен и пару раз сцепились. Боре пришлось нас разнимать. Но обошлось без мордобоя. В целом поговорили конструктивно. Гусинский предложил ровно то, что я хотел ему предложить. План был прост и изящен:

1.            Сделать согласованную оценку «Медиа-Моста».

2.            Установить график погашения задолженности в два этапа.

3.            Под каждый этап – заложить равную размеру долга часть «Медиа-Моста».

4.            В случае невыполнения графика погашения забирать в собственность Газпрома соответствующий просроченному долгу залог.

В принципе других вариантов не было. Так поступили бы любые должник и кредитор, которые хотят найти решение, а не заниматься организацией шоу под названием «удушение свободы слова».

Я сказал Гусинскому, что в целом мне план нравится, и я согласен нанять инвестиционного консультанта за счет «Газпром-медиа», поскольку у «Медиа-Моста» финансовые проблемы. И готов начать встречаться с его специалистами, чтобы взять всю первичную информацию для оценки.

 «Медиа-Мост» назначил переговорщиком ныне покойного Андрея Цимайло. Он был хорошим специалистом, с которым я работал еще по «Связьинвесту». Это был спокойный, уставший человек. Видно было, что ему до чертиков надоели закидоны Гусинского, и он хотел только одного – покоя. Позже я узнал, что он был серьезно болен какой-то тяжелой болезнью сердца. Но работал он хорошо и много и был абсолютно лоялен и честен по отношению к «Медиа-Мосту» вообще и к Гусинскому в частности.

Ничего, кроме симпатии и душевной приязни, я к Андрею не испытывал. Это был по-настоящему образованный, умный человек. Знал несколько языков, имел настоящую, не купленную, не как сейчас, докторскую степень. Он был умнее меня. Вот так иногда бывает: встречаешь визави, а он тебе нравится. Хочется с ним дружить, выпивать, вместе отдыхать. Ан нет. Нужно с ним собачиться, какие-нибудь подлянки в документы вставлять (авось не заметит), не показывать ему, что видишь его ошибку…

Я ведь как думал: вот отмучаюсь с этим делом, пойдем мы с Андреем, хоть в Москве, хоть в Лондоне, и выпьем, поболтаем, наладим отношения… Я как-то несерьезно относился к тому, что он в 2001 году с концами уехал в Лондон. Я ведь тоже в свое время сидел по Парижам да Нью-Йоркам. Я считал, что это вопрос времени. Тем более я был убежден и тогда и сейчас, что Андрей-то уж точно ни в каких аферах не замешан. Он был очень щепетилен в этих вопросах.

Я так думал, думал, все откладывая нашу встречу на потом, а он возьми – да помри. И опять пришла к нам смерть с ее окончательностью. Ничего уже не исправишь. Как в детстве, когда контрольная работа. Сдал – и все. Остается одно – ждать оценки. Он свою работу, как всякий отличник, сдал досрочно и уже получил оценку. Я уверен – у него, как всегда, пятерка. А мы тут еще пыхтим. Уж больно сложное задание – жизнь. Избегу ли я двойки? Господи, вразуми!

Так или иначе, но мы наняли Deutsche Bank и «TPGАврора» для консультирования сделки, «Медиа-Мост» начал выдавать информацию, и работа пошла. Проходит некоторое время, и мне Андрей говорит:

– А ты знаешь, что параллельно с нами по этому же вопросу Малашенко ведет переговоры с Лесиным?

– Да слышал краем уха что-то. Но там вроде только политические аспекты обсуждаются. Типа как закрыть дело Гусинского и прочая лабуда, в которую я даже и лезть не хочу.

– Малашенко говорит, что он сделал Лесину какое-то революционное предложение, которое и вопрос долгов закрывает.

– Да ты что! Получается, что мы с тобой тут для отвода глаз дурью маемся?

– Типа того…

Встречаюсь с Лесиным:

– Миш, че ты там темнишь с Малашенко? Какое такое революционное предложение он тебе сделал?

– Да чушь собачья. Обсуждали мы с ним гусевую уголовку. А он возьми да и скажи, что они оценивают «Медиа-Мост» со всеми его активами в миллиард. Долгов Газпрому – на семьсот миллионов. Так вместо того чтобы Газпром с них выколачивал семьсот, пусть, наоборот, им заплатит триста и забирает всю эту музыку к чертовой матери.

– Пусть не свистит. Нет там никакого миллиарда. Даже самый предварительный анализ показал, что весь «Медиа-Мост» стоит не более чем пятьсот–семьсот миллионов. Но, помимо этого, там есть еще долги не Газпрому. Например, одной Москве они больше двухсот миллионов долларов должны.

– Слушай, не ломай голову. Тебе что, больше всех надо? Пятьсот, семьсот, миллиард… Не нашего ума дело. Тебя что – свои заставляют платить? Чьи деньги, тот пусть и решает. Я уже сообщил куда надо о наличии такого предложения. В том числе и в Газпром. Если они готовы заплатить триста миллионов, то вопрос сразу закрывается: нет долгов – нет уголовки. Если не согласны – то ты будешь продолжать ту работу, которую начал.

– То есть фактически Гусинский предложил следующую сделку: я затихну, отдам вам все свои активы и буду жить частной жизнью, если вы мне дадите триста миллионов?

– Правильно тебя циником называют. Циник и есть. Хотя… Можно и так посмотреть на этот вопрос.

– Художника обидеть может каждый. Сами вы циники еще больше, чем я. А я вовсе не циник. Я чистый и доверчивый юноша. Хрупкий и целомудренный. Вторую неделю, как Чудак, делаю ненужную работу.

– Ну хорошо. Не делай. Пока нет ответа на предложения Малашенко – не делай. Давай подождем. Если это предложение примут, то будем быстро делать сделку по покупке «Медиа-Моста» за триста миллионов. Логично?

– Логично.

У меня возникло ощущение легкости. Вот как все просто. Гусинский сказал – дайте триста миллионов – и я заткнусь. Ему ответили, что хотят подумать. Таким образом, пока Чапай думает, я пойду отдохну. Действительно, что, мне больше всех надо, что ли?

На следующий день звонит Лесин:

– Слушай! Сейчас ко мне придет Игорь Малашенко. Там вроде есть мнение, что нужно согласиться с их предложением… Так что ты давай ко мне подтягивайся.

– Где – там? С каким – с их?

– Чего ты из себя дурака строишь? Где – там! Сказано тебе – там, значит – там! В Газпроме, ха-ха-ха. В общем, о чем мы с тобой вчера говорили, помнишь?

– Помню, конечно.

– Ну вот. Нужно писать контракт на покупку всего «Медиа-Моста» за триста плюс долги. Давай, бери своих юристов, финансистов и садитесь, пишите. Шеремет с Вяхиревым в курсе. Шеремет уже связался со Сбербанком, надо кредит брать. У них в Газпроме свободного кэша нет.

– Непонятно только, зачем было весь сыр-бор разводить с моим наймом. Обошлись бы спокойно без меня.

– Ну, кто ж знал, что все будет так просто. Думали будет война не на жизнь, а на смерть.

– А зачем я тебе на встрече с Малашенко?

– У него ко мне какой-то конфиденциальный разговор. Я хочу, чтобы ты присутствовал. Вдруг он меня захочет где-нибудь нае…ать, а я не замечу.

– Хорошо, еду… 

Эта была та самая встреча, на которой Малашенко озвучил дополнительные (помимо денег) требования Гусинского, которые воплотились в так называемое «Приложение № 6».

Потом и Малашенко, и Киселев утверждали, что все это приложение написано в Кремле. Они выступали с такими, например, пассажами: «…Господа Лесин и Кох лгут, утверждая, что печально известное «Приложение № 6» составлено по инициативе Гусинского. Оно было написано в Кремле и, по замыслу авторов, должно было стать главным звеном сделки «свобода – в обмен на акции»…»

Но достаточно прочитать это приложение или вот хотя бы такой его кусок: «Стороны понимают, что успешная реализация Соглашения возможна лишь когда граждане и юридические лица приобретают и осуществляют свои гражданские права своей волей и в своем интересе без понуждения со стороны кого-либо к совершению каких-либо действий, что требует в настоящее время выполнение определенных взаимоувязанных условий, а именно:
прекращение уголовного преследования гр. Гусинского Владимира Александровича по уголовному делу, возбужденному в отношении его 13 июня 2000 года, перевода его в статус свидетеля по данному делу, отмены избранной меры пресечения в виде подписки о невыезде;
предоставление гр. Гусинскому Владимиру Александровичу, другим  акционерам  (владельцам  паев)  и руководителям Организаций гарантий безопасности, защиты прав и свобод, включая обеспечение права свободно передвигаться, выбирать место пребывания и жительства, свободно выезжать за пределы Российской Федерации и беспрепятственно возвращаться в Российскую Федерацию…», – чтобы понять, что этот текст – плод творчества самого Гусинского и его приближенных, поскольку Кремлю (который я отнюдь не защищаю) совершенно нет дела до гарантий безопасности Гусинского, и что если бы не инициатива Гусинского, то вопрос о закрытии уголовного дела даже не стоял бы на повестке дня.

Вообще обвинения оппонентов во лжи, в то время как врут они сами, это была визитная карточка «Медиа-Моста» в тот период.

Лесин поначалу и не собирался подписывать этот бред. Предполагалось, что его подписывать буду я. Я еще раз прочитал приложение (текст самой сделки мы сделали довольно быстро и он споров не вызывал) и подумал: никаких юридических последствий это приложение не влечет, выглядит оно, конечно, по-идиотски, но если им так хочется, а мне не трудно, то почему бы не подписать, раз от этого зависит быстрое разрешение всех проблем…

Я махнул рукой и подписал бумагу. И тут Малашенко заявил, что у них есть одно ключевое требование – чтобы этот текст завизировал Лесин. Я был категорически против. Мне сразу стало вдруг ясно, что никакой сделки не будет. Что все это делается только для того, чтобы устроить шоу под названием «Кремль выкручивает руки Гусинскому и под угрозой тюрьмы заставляет продать свои медиаактивы».

Но Лесин был так увлечен перспективой скорого решения проблемы, что не стал меня слушать и завизировал это злосчастное приложение. Я отодвинул все свои сомнения и поехал в «Медиа-Мост» подписывать договор и приложения у Гусинского. Гусинский подписал его достаточно быстро. Не обошлось, правда, без хватания за грудки, дежурных обещаний расправиться со мной и т. д. Но все уже так привыкли к его приблатненным манерам, что на такие пустяки не обращали внимания. Сразу после подписания документов Гусинский сел в самолет и улетел в Лондон.

Потом закрутилась работа. Газпром взял триста миллионов долларов в кредит у Сбербанка. Мы открыли эскроу-счет (типа аккредитива) в Deutsche Bank в Лондоне. Написали условия раскрытия счета, перевели туда деньги. И стали ждать, когда Гусинский начнет выполнять договор и передавать нам акции.

Вдруг приходит Цимайло и говорит, что со мной хотел бы встретиться Малашенко и для этого я должен полететь в Лондон, поскольку Малашенко боится, что в России его посадят. Я чертыхнулся, но делать нечего, нужно было лететь. В Лондоне Малашенко долго мне рассказывал, что у них возникли некоторые сложности с их партнерами в Израиле. Я никак не мог понять, что он имеет в виду, пока Игорь не сообщил мне, что триста миллионов – это мало и нужно добавить еще двести, иначе сделки не будет. Я, естественно, сказал, что об этом не может быть речи. На том и расстались.

После случилось то, что и должно было случиться. Гусинский заявил, что его принудили подписать договор, что выполнять его он не собирается, что договор юридически ничтожный и что доказательством тому служит «Приложение № 6». Короче, устроил давно ожидавшийся дурдом.

Теперь, находясь в 2004 году, все уже прекрасно понимают, что у Гусинского не было ни единого шанса сохранить свою медиаимперию, особенно с такими фатальными, превышающими все разумные пределы долгами. Я же уже тогда понимал, что своим отказом от 300 миллионов Гусинский совершает, может быть, самый глупый поступок в своей жизни. Но, как говорится, «если Господь хочет наказать человека, то он отнимает у него разум».

Вот они лежали – на блюдечке с голубой каемочкой. Бери – не хочу. Опять повторяется самая часто встречающаяся ошибка: неправильное представление об альтернативах. Гусинский считал, что альтернативой тремстам миллионам является хай, который он поднимет на весь мир. Запад грудью встанет на защиту свободы слова в России, Кремль испугается и отступит.

Реальная же альтернатива состояла в том, что никакой Запад ни за кого не вступится, а если не хочешь продать за деньги, притом огромные деньги, деньги, которых реально «Медиа-Мост» не стоит, то заберут по суду, за долги. Тем более что долги и придумывать не нужно, они на самом деле существуют.

Сделка была сорвана. Мы по инерции подали в суд иск о понуждении к выполнению обязательств – Гусинский контракт-то подписал! Но особого энтузиазма у нас не было. Все акции были на офшорах, а решение российского суда для них юридически ничтожно. Нужна была добрая воля Гусинского. Я плюнул и подал иск в суд на взыскание просроченного долга. Перспектива банкротства «Медиа-Моста» стала неотвратимой. Фактически Гусинский своим демаршем не оставил Газпрому никакого другого шанса урегулировать проблему долгов.

Прошел месяц. Вдруг мне позвонил Андрей Цимайло и сказал:

– Вот смотри. Мы с тобой начали делать работу, которую и ты и я считали правильным способом решить все наши проблемы. Потом влезли эти красавцы – Малашенко с Лесиным – со своими дурацкими контрактами и еще более дурацкими приложениями номер шесть. Вся эта ахинея навернулась медным тазом. Может, мы вернемся к той работе и продолжим ее? Я разговаривал с Вовой (имелся в виду Гусинский. – Прим. мое, А.К.), он в принципе согласен. Другого-то выхода нет…

– Ну давай. Я не возражаю. Давай сделаем вид, что ничего не было.

Я полетел в Лондон встречаться с Гусинским. Гусинский встретил меня радушно, как ни в чем не бывало. Мы с ним отобедали в индийском ресторане. Он оказался поклонником именно этой кухни. Ел он много и с удовольствием. Зараз съел целого цыпленка и выпил литр пива. Он мне сразу заявил:

– Слушай! Давай забудем все, что между нами было, и попробуем построить отношения заново.

Я чуть не обалдел. Это ж надо, а! Как будто не было оскорблений в прессе, не было реальной работы по моей посадке в тюрьму. Не было разгрома нашего правительства. Не было дефолта. Не было седых волос моей матери. Обысков по десять часов подряд в присутствии детей. Не было хватаний за грудки, угроз. Вот уж действительно ссы в глаза – божья роса. Я в эту минуту понял, что Гусинский абсолютно безнадежен в своей любви и снисходительности к себе. Я хмыкнул и сказал:

– Что ж. Давай попробуем. Только ты уж в этот раз меня не обмани. Иначе прятаться в Лондоне нужно будет не только тебе, но уже и мне. Слишком многих мне нужно будет убедить отказаться от силового решения в пользу мирного. И слишком высока будет цена провала переговоров для меня лично.

– Нет, старик, на этот раз я тебя не кину.

На том и порешили. Мы вернули деньги из Deutsche Bank в Газпром. И продолжили прерванную работу. К середине декабря новый контракт был готов и подписан. Киселев его хвалил по телевизору как сделку, которая демонстрирует собой взвешенный и мудрый подход с обеих сторон. Осталось только выполнить этот договор. Но это уже совсем другая история, которая случилась в 2001 году. 

             

А еще я в 2000-м выступил в роли фотомодели.

– Лиха беда начало.

С Хайди Холлинджер я провел съемку.

– Она вроде в Канаду уехала? Как она, кстати, поживает? Все такая же?

Нет. Уже очень умеренная. Так, значит, тогда она снимала альбом «Русские». И я у нее снялся по алфавиту на букву Р – репортер. И она издала этот альбом. Для потомков. А потом я придумал и другой сюжет. Помнишь, была реклама – «Надо чаще встречаться», и там люди пьют пиво? А Хайди была беременная как раз. Она с пузом, ну и я, значит, с пузом. Я привез в студию пива и такую кружку советскую пивную, налил… И мы стоим топлесс, уткнув живот в живот, и кружка пива в одном варианте в моей руке, в другой – в ее. И соответственно подпись: «Надо чаще встречаться». Тонкий, как ты понимаешь, юмор. Еще в 2000 году я начал участвовать в открытии и закрытии навигации на реках региона. И вот я стал плавать, открывать и закрывать сезоны. Там так: в пятницу вечером выплывает пароход куда-нибудь в Ярославль, а возвращается в воскресенье вечером. Все это с заездом в Углич или в Мышкин. И вот там люди более-менее знакомы друг с другом, веселые, они там берут стриптизерш, фокусников, кто-то поет, играет, кто-то шашлыки жарит на берегу. Я помню такое переживание на этом пароходе, – если говорить о стране, о ее устройстве, обжитости, перспективах. Поехал с нами один художник знакомый. Он думал: сниму-ка я ту самую колокольню у Калязина – ну, которая торчит из воды, с тех пор как там все затопили, на Волге, с этими ГЭС. Очень тонкий сюжет. И вот по курсу показалась эта колокольня… Он побежал за фотоаппаратом в каюту. По пути упал. Ему стало плохо. Начали искать медиков, нашли Бильжо, а он психиатр. А надо скорую, у человека чего-то с сердцем. Ну, думаем, сейчас позвоним по мобиле, вызовем скорую, она приедет на берег, мы причалим, сгрузим художника, и его отвезут в реанимацию. Всего-то делов. Но ша! Мобила не берет. Притом, что это самая что ни на есть центральная часть России, в районе Ярославля. Лучшие в стране места, на берегах раскрученной и пропиаренной по самое некуда Волги. Ладно, по рации связались, вон даже с просторов мирового океана дозваниваются же в штаб флота. А что толку? Ни причалов, ни даже дорог, скорая не подъедет. Как, а вон домики все по берегам… А, так это люди по зимнику заехали, а в распутицу связи с внешним миром нет. О как. А это, повторяю, чудные, лучшие места. Короче, пока суд да дело, пока мы добрались до ближайшего шлюза, прошло часов шесть, и скорая забрала, конечно, уже хладный труп. А он с семьей был, их и отправили всех. И, значит, отдыхающие приняли решение – объявить траур: человек умер, какие ж могут быть пляски с бл...ями? Все отменяем. Естественно, пляски с бл...ями к вечеру все-таки состоялись.

– Ха-ха!  

Как ты понимаешь…

– По закону жанра.

Однажды, когда пароход встал в Угличе, пошли мы в город с Васей, в смысле с Андреем Васильевым. То есть я пошел искать пиво – и он пошел, и мы встретились. И, значит, идем. А там в центре города стоит этот храм, как он называется – забыл, ну, где царевич Димитрий и все дела скорбные… Я Васю так толкаю локтем в бок и говорю: видишь, храм стоит? Так на этом самом месте Березовский зарезал царевича Димитрия. Я не помню, что Вася ответил, но по сути тут крыть нечем. Представляешь такую картину маслом в Третьяковке? «Березовский убивает царевича Димитрия».

– А при чем здесь Березовский и царевич Дмитрий?

Ну, Березовский как образ такого абсолютного зла. Вот гонит, что чекисты взорвали дома…

– И он виноват? Если чекисты взорвали дома, то не Березовский виноват. Хули ты до Бори дое…ался? Живет себе человек и живет, исполняет свою роль… Зато человек реализовал себя на все 100 процентов. А со своей журналистской точки зрения ты ведь должен понимать, что реализация – это интересно.

С этой – да. Когда человек реализует себя на все 100, это привлекает внимание. Потому что в таком случае образуются какие-то сгустки энергетических потоков. Поэтому интересно. А правильно, неправильно –  откуда я знаю?

– Не наша задача судить.

Моя задача видеть, где же перекрестки энергетических потоков. И как-то пытаться к ним приблизиться и их отразить, зафиксировать в смешной форме.

– Почему в смешной?

Ну, по простой причине: если ты ни разу, почитав текст, не засмеялся – текст не удался.

– Неправда.

Это мой субъективный взгляд. У меня он именно такой.

– А я, например, считаю, что высшей формой литературы является Евангелие.

Возможно. Но и там, заметим, есть место для юмора.

– Там нету места для юмора. Я ни разу не засмеялся, прочитав эту книгу. Я умилился – было. У меня лицо расплылось в улыбке – было. Но это не смех.

Ну, мы тут не обсуждаем Библию.

– Почему не обсуждаем? Это же литература.

Ну хорошо, давай обсудим как литературу. Я помню, разговаривал с одним человеком, и он мне сказал: «У Христа не было чувства юмора». Я задумался и понял, что на самом деле у Иосифовича чувства юмора полно. Чего стоит один прикол превращения воды в вино.

– Да, да.

Это же ломовой прикол! Можно ли без чувства юмора такое отмочить? Мне кажется, это несправедливое утверждение – что-де у Христа не было чувства юмора. У него было ломовое чувство юмора. Как он на осле въехал в Иерусалим… На осле! А мог бы себе позволить въехать в карете на тройке. А он говорит: нет, дайте я въеду на осле. Это настолько тонко… И смешно, в хорошем смысле слова. А вот исцеление Лазаря: давай, встал и пошел!  Публика удивилась такому заходу. А он снова за свое… И после этого еще говорят, что у этого человека не было чувства юмора. Если читать Евангелие как литературу, то там много элементов комедии. Такой постмодернистской. Там есть где посмеяться, дяденька. 

– С Лазарем там проблемы были. Он уже пах, то есть у него уже началось трупное разложение.

Денатурация белка.

– Не, ну денатурация раньше произошла. А это уже разложение началось, он просто начал гнить. Он пах. Поэтому здесь не идет речь о разоблачении типа симулянта.

Значит, 2000-й год. Я тогда активно ездил по зонам.

– А что подвигло тебя? Почему вдруг? Что это за трансцендентальное «Русские сидят»?

Началось с того, что однажды, едучи в машине, я услышал по радио выступление Валерия Абрамкина. Диссидента…

– Знаю, да.

Он говорит: вот у нас комитет какой-то, по зонам ездим, помогаем. И я подумал: как интересно. Лучников переулок, 4. Возле Политехнического музея, на задах бывшего ЦК комсомола. Ну и решил я интервью про это сделать. Зашел я в этот Лучников, сделал интервью с Абрамкиным. А он такой доходяга лагерный. Измученный туберкулезом. И он мне рассказал про свою жизнь. Говорит, это настолько вещь отвратительная, что если бы его вернуть обратно в 70-е, он бы сделал все, чтобы уйти с этой дороги, никогда не сесть. Он столько раз был близок к тому, чтобы там вскрыться. Ему уже ребята мойку достали. Ну, мойка – бритва в смысле. И когда он говорит, что та жизнь его смолола, когда он еще в этом откровенно признается – ну во мне это вызывает глубочайшее уважение. Один из тезисов интервью был, что вот он издал книгу «Как выжить в советской тюрьме».

– Да, знаю.

Очень поучительная. Он говорит: а теперь я ее дополнил и хочу издать «Как выжить в русской тюрьме». В постсоветской. У него было много каких-то договоренностей о спонсорстве, но в результате ему никто ни хрена не дал денег. И он не переиздал эту книгу. Я написал об этом.

– Давай я дам денег.

Очень хорошо. Значит, я взял интервью у Абрамкина. И там был, само собой, тезис про то, что олигархи, видно, зареклись от тюрьмы и от сумы, и книжка про тюрьму и про то, как в ней выживать и сохраняться – им принципиально не нужна. 2000 год был, напомню, на дворе. Есть деньги – уж тогда человек никак не может сесть. К сожалению, ремарка оказалась нешуточной. А я просто стебался. 5 тыщ долларов человек не мог найти, чтобы издать такую книгу! Я сделал интервью, потом написал про их выставку «Тюрьма и зона», она периодически проводится в Политехническом музее. Снимают там помещение, выстраивают камеру настоящую – человек может в ней посидеть 5 минут на шконке. Какие-то плакаты, письма, книжечки, брошюрки. И там у них работает такая Людмила Альпен. Она говорит: у меня все родственники, большая часть друзей давным-давно разъехались – от Израиля до Штатов. Я у всех у них была, все они меня звали и говорили: Люда, мы тебя немедленно сейчас натурализуем. Она говорит: я смотрела и понимала – это не мое. Видимо, я хотя и еврейка полная, но, наверно, заразилась какой-то русской жизнью и не могу жить там, где тихо, спокойно, беспроблемно. Мне нужны стрессы, я должна лаяться с тюремными офицерами… Я видел, как там полковники перед ней пасуют. Она орет на них, а они только кивают: да, Людмила Ильинична, извините, исправимся. Я говорю: Люда, вы наверно генерал. Раз полковники вас боятся. Она такая жесткая… А пробивная способность у нее фантастическая. Но она ее тратит не на себя, а на чужих зэков. У самой у нее какая-то однокомнатная квартира за Зеленоградом, она ездит на работу на электричке. Причем она объездила уже полмира по этим программам – тюрьмы, зоны… Западники ее возят. Если у этой Люды в мозгу перепаять перемычку, замкнуть ее на бизнес – можешь себе представить, какие она бабки могла бы при таком жестком танковом характере наваривать. А у нее зарплата 200–300 долларов. После этого интервью с Абрамкиным и его людьми я подумал: а чего это я пишу о том, как люди пишут о том, что они видели? А дайте я съезжу один раз с ними на зону. Говно вопрос, завтра едем. Ну, завтра так завтра. Первый вход в зону – это такой ужас. Выходим, я говорю: где у вас тут ларек ближайший, я должен вмазать и просто забыться. Ну, а потом вроде ничего.

Валерий Абрамкин

Валерий Абрамкин

 

– У меня друзей школьных приняли и на самом деле им шестерочку впаяли. Называлось – разбой. Они разбойники были. И я ездил к ним на свиданку.

Да… Раз я съездил, другой, третий… И я почувствовал, насколько это важная часть жизни страны. Миллион человек зараз сидит, а сколько ж прошло через это. Это дико важно – и в то же время общество к этому равнодушно. Думают – зэк, лучше удавить или по крайней мере, чтобы его не видно было и не слышно. Меня это заинтересовало и фундаментальная фраза Абрамкина, что если поменять людей, которые сидят и которые на воле, ничего не изменится. Ни на зоне, ни на воле. Это одна и та же жизнь, которая различается малозначительными нюансами.

– Да.

Я могу только подтвердить. А газеты эту тему неохотно как-то берут. Одна заметка, вторая – и, говорят, хватит. Я говорю: вы чё, миллион людей сидит. Вот вам аудитория – миллион гарантированный. Мне говорили знаешь какую фразу? А что нам этот миллион? Он что, будет покупать газеты или потреблять продукт, который мы рекламируем? И что меня еще чисто литературно «порадовало»: Абрамкин с людьми занимал две комнаты в бывшем ЦК комсомола, а потом – одну, потому что им подняли арендную плату.

– О Господи!

Некто додумался приватизировать ЦК комсомола и теперь сдает по коммерческим тарифам. А пока там было неясно, кому это достанется, преобладала такая логика – ну пусть там сидят общественные организации. И туда в какой-то момент въехали эти диссиденты, которые за зэками ухаживают, потом солдатские матери, комитеты инвалидов и т.д. Ну а как подняли плату, они стали сжиматься. Могли бы переехать куда-нибудь в Выхино, там дешево – но нищие ходоки из провинции туда не доедут. А так человек приехал в Москву поездом, и с Трех вокзалов пешком может дойти до Лучникова переулка. И отдать свою жалкую жалобу… Выгодный бизнес – урвать недвижимость в центре и с таким инструментом в руках отнимать у вдов и сирот последние гроши… 

 

Продолжение следует



1. Жечков – поскольку он часто упоминается в книге, то, на мой взгляд, настала пора пояснить, что Владимир Анатольевич Жечков – это один из отцов-основателей рекламного бизнеса в России, совладелец «Премьер СВ» и нашего журнала «Медведь», бессменный солист группы «Белый орел», исполнитель мегахита «Как упоительны в России вечера». Наш товарищ. Говорит, что миллионер.

2. Этот Блинов оказался занятным типом. Однажды он работал на Внешэкономбанк и выиграл у "Медиа-Моста" в арбитраже процесс по взысканию долга. Мы посчитали, что такой юрист нам пригодится. Забегая вперед, скажу, что мы ошиблись. Блинов оказался абсолютно некомпетентным человеком, он не имел даже юридического образования: он был врач. Но этот недостаток он компенсировал абсолютной беспринципностью и феноменальной наглостью. Он даже был симпатичен в этом своем первобытном цинизме. Его юридические познания ограничивались лишь рассуждениями, как бы подкупить судью и сколько взять себе за это комиссии. Впоследствии он перешел на сторону «Медиа-Моста» и поливал нас грязью с той же энергией, как до этого – Гусинского. Судя по прессе – он сейчас сидит в тюрьме. 

3. О, вегетарианские времена раннего Путина! Еще возможны были такие вещи! Еще налоги снижали и вводили частную собственность на землю.

 

Опубликовано в журнале «Медведь» №82, 2004


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое