Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Я не настроен щас шутить

Я не настроен щас шутить

Тэги:

– Чего тебе, дурик? – сказал он и не пожал мою протянутую руку. Знаете, вы протягиваете руку, стоите и ждете, а чувак так вопросительно на вас смотрит: типа, я с такими гондонами не здороваюсь. Такое ощущение, будто в лицо плюнули. Самое главное – неожиданно и беспричинно. Хотя беспричинно всегда неожиданно. Он прошел мимо, торопился на урок, звонок-то прозвенел уже. А я в оцепенении остался стоять, парализованный унижением.

Смешно, я особо здороваться-то и не хотел. Я никогда с ним не здоровался. За все четыре года учебы в педагогическом. Он учится на курс старше. И зовут его… Как же его зовут? Черный Плащ, Черный Плащ… А, Толик – Черный Плащ.

Они здорово прессанули нас в колхозе в самом начале учебы. Весь мой курс отхватил п…зды. Весь, кроме меня. Как-то так получилось, что меня они не выцепили, а один на один – очко играло. Били они толпой всегда. Заводил у них было несколько. Черный Плащ не самый жестокий, но тоже отличался. Вот с тех пор я не здороваюсь с их курсом. А тут… разомлел чего-то. Практика в школе. У него, видать, тоже. Вот я и растаял, увидел мало-мальски знакомое лицо в этой школе дебилов ну и подошел, ручонку протянул. А тебе – на, тьфу, стой обтекай.

Я шел домой и говорил сам себе: «Боже, сделай так, чтоб я с ним встретился! Чем быстрее – тем лучше».

Дома я сорвал зло на груше. После колхоза я повесил мешок, набитый песком, в коридоре. Не было дня за эти четыре года, чтобы я не уделил ему полчаса. Мешок был хреновеньким: очень тяжелым, песок оседал и бетонировался снизу. Если я начинал работать апперкотами, то первые удары могли стоить мне перелома. Но я привык. Кулаки стали каменными. Прямой – хук – прямой, хук – прямой – хук, джеб – джеб – апперкот, двойки, тройки, локти, удары головой. Не забывал колени и хай-кики. Мешок висел высоко и заканчивался выше моего пояса, поэтому лоу-кики по нему бить было нереально. Я вышел из положения: на балконе работал ногами по старым автомобильным покрышкам, сложенным пирамидой. Соседи снизу пытались возражать на постоянный шум. Один раз их здоровенный сын даже ломился ко мне в дверь. И это в два часа дня всего-то после пяти ударов! Я открыл ему, потный, голый по пояс, и сказал, чтобы он больше не приходил. Меня послушались. Соседи привыкли. Только тихо шипели мне вслед, видя проходящим мимо их скамейки у подъезда. Я с ними не здоровался.

Мама шумела на меня за сыпавшийся и разносящийся по квартире песок. Я показательно каждый день подметал коридор. Мама привыкла. Вот так я жил эти четыре года.

Дебильная практика закончилась. Я Толика-то и встретил в предпоследний день. С понедельника в институте началась зимняя сессия. Первый зачет. Я стою в коридоре, жду начала. И… вот оно! Т-о-л-и-к! Черный Плащ собственной персоной. Он стоял в черной кожанке спиной ко мне и разговаривал с сокурсниками.

Я поднял глаза в небо и сказал: «Спасибо, Господи», подошел и хлопнул ладошкой по Толяновой кожаной куртке. Он повернулся.

– Ты как меня назвал? Дурик, говоришь…Ты или извинишься передо мной, или мы пойдем поговорим по-другому.

Черный Плащ растерялся. Это было видно по выражению его широкой красной рожи. По тому, что он начал было говорить что-то невнятное. Но с каждой секундой приходил в себя. Уверенность возвращалась. Если он начал с тихих слов «давай позже», «я сейчас не могу», то дальше чем больше щупал меня взглядом, тем больше оживал и повышал голос. Мужик он был здоровый: лет 25, рост 180, очень плотный, колхозно-крестьянского телосложения, слегка ожиревший, с крупной головой, весом за 90. Я думаю, меня он никогда всерьез не воспринимал и просто ошалел вначале от такой наглости. По мере оценивания моих 175 см роста и 70 кг веса Черный Плащ уже полностью оправился от неожиданности и перешел к фразам типа «А не пошел бы ты на х…!». На что я резонно ответил, чтобы он не надрывался особо перед деканатом, ибо все равно тут рожу ему бить не буду. Он опять было пасанул, но тут подошли его однокурсники, такие же гоблины, как он. Толян ожил и сказал: «Пошли». Мы спустились на первый этаж, и я направился в туалет.

 

Я подумал было перейти на удушающий, но просто по-футбольному запиночил ему подъемом в мягком ботинке по корпусу

 

– Не-а, не в туалете, пошли наружу, – сказал Черный Плащ.

Мы вышли из института и по снегу потопали в обход здания. Там был закуток, окруженный старыми гаражами. Мы – это Толик, двое Толиковых друзей и я. Один друг был кудрявым, большего про него сказать не могу, а второго я помнил еще по колхозу, тот еще пидор.

Я указал глазами на друзей и сказал Толику:

– Что они тут делают? Если вмешаются, я их там всех положу.

Черный Плащ посмотрел растерянно.

– Я не пойму, ты чего, крутой, что ли?

Ответа на этот вопрос я не знал и промолчал.

Все было в недавно выпавшем снеге, неглубоком, сантиметров так десять толщиной. Я был в рубашке, джинсах, мягких спортивных ботинках. Черный Плащ – в кожанке, без шапки, в брюках от костюма. Те двое были в вязаных шапках и куртках. Вот мы идем и вчетвером печатаем следы. О чем я думаю? Не знаю. Ни о чем. Абсолютно Н-И О Ч-Е-М.

Мы пришли. Так получилось, что Толик меня опередил и стоит в метрах пяти, а те двое отстали, копошатся за спиной, играют в честность и справедливость. «Чего ты там сказать хотел?» – пытаясь накрутить себя и играть первым номером, начал Черный Плащ.

Хотел сказать? Он что, дебил, что ли? Я прыгнул и ударил правой. Да, пять метров я преодолел одним скачком с места. Скажете, так не бывает? Я так же думал до этого момента, а теперь знаю – БЫВАЕТ.

Правая у меня бронебойная. Кулаком я разбиваю два кирпича. Ставлю друг на дружку между двух других, стоящих ребром, тряпочкой накрываю и кулаком – хрясь! Толик видел, как я на него лечу, но видеть – не значит среагировать. Пытался поднять руки, но кулак мой законтачил, когда они был на полпути, в положении, как у тираннозавра на картинках Зденека Буриана.

Я должен был нокаутировать его этим ударом, но, очевидно, дистанции не хватило. В момент удара он как-то скукожился, и мой правый кулак соскользнул с его левой скулы. Я затараторил: левой-правой. Он ответил. Руки у него были быстрые для человека такой комплекции. Дистанция удлинилась. Я сделал новый заход, начал с джеба, слегка раскачиваясь и делая углы. Мои удары достигали цели, хотя кулаки ничего не чувствовали, входили как нож в масло. Очевидно, из-за работы по жесткому мешку они напрочь потеряли чувствительность, его лицо было слишком мягким. Попадания я видел по сотрясанию его головы. Дистанция опять удлинилась. Он зацепил меня по челюсти слева. К моему удивлению, для человека такого нехилого телосложения бил он очень слабо: я даже не дернулся и глаза не закрыл. Просто никак не отреагировал. Единственная мысль, которая была у меня все это время: «Расслабь плечи, расслабь плечи».

Сделал новый заход на удобную для меня дистанцию. Опять зацепил его правой, после которой махнул левым хуком. Боковой хлестко вошел ему одной костяшкой указательного пальца в середину над глазами, повыше переносицы. Удар был несильным. Я хотел продолжить, но в поле моего зрения неожиданно оказалась только одна пустота зимнего закоулка, словно фокусник взмахнул волшебной палочкой: был Черный Плащ – и нет Черного Плаща! Я опустил глаза: под ногами копошился Толик. Он пытался подняться, уже встал на четвереньки. Я подумал было перейти на удушающий, но, вспомнив про двоих друзей, просто по-футбольному запиночил ему подъемом в мягком ботинке по корпусу. На пинок Черный Плащ никак не отреагировал, даже не дернулся: как подымался, так и подымается. Я немного испугался от этого; оперся правой рукой в его толстый загривок и занес левую для удара по повернутой зачем-то в сторону и оттого абсолютно открытой левой Толяновой скуле. Удар должен был быть убийственным по силе, плюс траектория сверху вниз максимально позволяла использовать весь мой семидесятикилограммовый тоннаж.

Если бы он попал в цель, мне кажется, у Черного Плаща голова бы закрутилась, как пропеллер, вокруг позвоночника. Но удар прошел мимо: меня оттолкнул тот из друзей, кто пидор. Ну и хорошо! Грех на душу не взял! Я сейчас думаю: хорошо, что я промахнулся с тем ударом, это уже перебор был бы.

Я переключился на этого пидора. Он был высокий, под метр девяносто, худощавый. Особой решимости в его действиях я не заметил. Очевидно, он был под впечатлением от моего выступления. Я пошел на него. Он вытянул левую руку и встал в стойку. Рука у него была длиннющая! Я сбил ее ударом предплечья и засадил лоу-кик. Этот дятел среагировал и поднял ногу. Мой удар особого ущерба не нанес. Думаю, он занимался кикбоксингом или таем. Дистанция разорвалась.

Черный Плащ поднялся. Все лицо его было в крови, в снегу алая лужа прожгла ямку. Я по-быстрому стал грузить длинного, который пидор, словами:

– Куда ты лезешь, бл…? Куда ты лезешь?

Особого энтузиазма на бой я в нем не увидел. Черный Плащ было рыпнулся, но тоже остановился и стал ощупывать лицо. Крови с него натекло море. Третий, который кудрявый, как стоял метрах в десяти от меня в начале драки, так там и оставался.

– Хватит с тебя? – спросил я у Толика – Черного Плаща.

– Мы не закончили, мы не закончили, – сказал он, пуская ручей крови из носа в снег.

– Как хочешь. Будут ко мне вопросы, найдешь меня – поговорим. Будете ко мне толпой лезть – приедут люди, вас всех раком поставят. А ты, – это к длинному пидору, – будешь лезть не в свое дело – голову отшибу на хрен!

Все трое стояли, смотрели на меня и молчали. Так-то, дурики! Самое главное – грузить уверенно. Какие люди приедут? Откуда? Почему это у меня вырвалось? Я пошел в институт: зачет как-никак. Меня никто не останавливал. Как я себя чувствовал? Могу сказать, что лучше за свои двадцать лет жизни я чувствовал себя очень редко. Снег был свежий-свежий, хрустальный. Небо – небесно-голубым. Солнце улыбалось, пускало зайчики в глаза, снег улыбался и пускал зайчики в глаза, небо улыбалось и…

Все мои одногруппники уже сидели в кабинете. Я опоздал. Взял свои вещи, постучал в дверь. И тут… и тут меня начало колбасить. Видать, адреналин стал выделяться с замедлением. Меня била крупная амплитудная дрожь. Только у двери я заметил, что у меня отлетела пуговица с рукава: то ли ударил так резко, что она оторвалась, то ли цапанул, когда промахнулся при добивании. В общем, видок тот еще!

 

Губы, предательски трясясь, шептали трусливо: «Я КРУТОЙ, Я КРУТОЙ». Потом я пошел домой, в тот день зачетов у меня не было. Шел я как пьяный

 

Зачет был по Колышкину Степану Ильичу. Он хороший мужик. Память у него фотографическая, знания – энциклопедические. Он посмотрел на меня и ухмыльнулся.

– Здравствуйте-здравствуйте, кто к нам пожаловал! А красный какой! С мороза?

Я молча прошел и сел. Все в аудитории смотрели на меня как на прокаженного. Неужели я так выгляжу? Я напряг губы и сжал кулаки, чтобы унять дрожь. Кажется, от меня шел пар.

– У, какой ты злой-злой сегодня! Красный! – не унимался Колышкин.

– Я не настроен щас шутить, – почему-то сказал я и посмотрел ему в глаза.

В глазах у Степана Ильича что-то дрогнуло и сломалось. В мои он больше не смотрел.

– Ну тогда давай сюда зачетку.

Я протянул зачетную книжку, он черканул туда что-то. Я вышел, открыл документ: стоял зачет.

Я оделся и вышел на улицу. Адреналин потихоньку отпускал. На выходе с огороженной территории института стоял тот длинный пидор, которому я залепил лоу-киком, с самым громадным человеком с их курса – Колыгиным.

– Ты за что Толика избил? – спросил здоровяк.

– Не твое дело, – ответил я. Меня еще бил адреналин, но мысль в голове была лишь одна: «Как же я тебе до головы-то достану?» Пришел к выводу, что работать надо по печени и лоу по ногам. Мы смотрели друг другу в глаза. Давалось это с трудом: моя голова заканчивалась там, где начиналась его шея.

Длинный пидор сказал Колыгину: «Не трогай его, пусть идет!»

Думаю, ему запали мои слова о людях и позиции раком. Думаю, хорошо, что он так сказал. Когда бьет адреналиновая дрожь, это все равно, как будто градусник, свежевынутый из твоей подмышки, показывает 39 градусов. Я оптимист, но я реалист – хорошо, что пидор так сказал. Ну по поводу «пусть идет». Шестерка берет туз, пешка становится ферзем. Думаете, так не бывает? Я так же считал до этого момента, а теперь знаю – БЫВАЕТ.

Я пришел домой и лег спать. Наутро у меня болела голова – наверное, последствие пары пропущенных ударов – и на костяшке указательного пальца левой руки появился синяк с пятикопеечную монету. Абсолютно никаких эмоций по поводу случившегося не было, что разочаровывало. Я думал, что будет как-то радостнее, а воспринял случившееся словно со стороны, безучастным наблюдателем.

Мои сокурсники, с большинством из которых за эти четыре года я так же не здоровался, шепотом рассказывали, что меня собирается избить толпой весь пятый курс. Я ни от кого не прятался. Ни одного наезда до конца моей пятилетней учебы на меня не было. В институте я больше не дрался.

На следующий день после этого автоматом полученного зачета я зачем-то пришел на место драки. Снег, выпавший ночью, засыпал все следы. По ним я хотел определить, сколько метров пролетел в первом прыжке. Постоял немного, подышал щиплющим носоглотку морозным воздухом.

Я стоял и глотал обжигающий мою изнанку воздух, и от жадности легких, в первый раз работающих на сто процентов, мышцы конечностей и лица стали сокращаться. Губы, предательски трясясь, шептали трусливо: «Я крутой, я крутой». Потом я пошел домой, в тот день зачетов у меня не было. Шел я как пьяный.

Этот день был самым лучшим моим днем за пятилетнюю учебу в институте. Этот день научил меня больше, чем вся учеба в институте (бл…, его же в университет перерисовали). И эти с-с-суки не дали мне красный диплом!

 

Иллюстрация: Петр Стуенко

Опубликовано в журнале «Медведь» №129, 2009


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое