Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Репортаж

Воры выйдут в Интернет (Арзамас)

Воры выйдут в Интернет (Арзамас)

Тэги:

Колонии, они разные. Есть просто отвратные. С противными офицерами. У иных суровые неприятные лица, на которых читается крайняя развращенность неограниченной властью над людьми. Форма, серьезные физиономии, которые корчат люди, вырядившиеся в яркое, в золотое, в мишуру и блестящие штучки, это как бы карнавал и маскарад – но они там без всякого юмора надувают щеки! Хотя это тоже, пожалуй, не зря. Сплошь и рядом тюремщики выглядят странно, у них лица часто не майорские, а как у сантехников на карикатурах… Куда ж  тут без формы, выйди куда в штатском – самого заметут…

Офицеры; какие они? Я с юности привык, что они здорово пьют, я привык снисходительно смотреть на красные лица, покрытые треснувшими капиллярами, без раздражения выслушивать типовые шутки пьющих… Это ж Россия, куда тут без пьянства, когда водка – единственное доступное развлечение, когда только она одна и может отвлечь от серой тоски будней. Я немало в жизни выпивал с офицерами, правда, в основном они были армейские или милицейские, тюремщиков среди моих собутыльников до какого-то времени было раз-два и обчелся. Но они ж тоже люди. Что ж зоновским офицерам, разве меньше пить, чем армейским? Где-нибудь у себя в таежных зонах среди соответствующей публики долгими зимними вечерами… 

С другой стороны, встречаются очень даже,  пардон, уютные, просто таки по-домашнему,  учреждения. Шаховская женская колония, Псковское СИЗО, или, к примеру, Арзамасская воспитательная. Приезжаем мы в нее с правозащитниками, идем по территории… Навстречу офицер. Увидел Людмилу Альперн, подходит, улыбается, обратите внимание, кто и кому, и радостно говорит:

– А мы с вами встречались! Помните, когда нам давали грант в Фонде Сороса? Так мы на тот грант открыли компьютерный класс для воспитанников...

Во дают! А по стране немало ведь вольных детей, которые ни у кого ничего не украли, но взгляд их никогда не застывал на мониторе… И многие ведь удивятся: как же так, в зону попало восемь тыщ долларов, и никто их не украл, действительно, есть там компьютерный класс…

Директор зоновской школы Александр Аркадьевич Центнер хвалится:

– Раньше у нас был один старенький компьютер, списанный, – из пединститута. А как выиграли мы грант в прошлом году, так купили новые. Малейшая возможность вырваться – так ребята туда… Причем классы у нас теперь небольшие, – в связи с амнистией.  Теперь думаем наладить дистанционное обучение: вот только подключимся к Интернету… А бумажных учебников – не хватает! Что еще не дает покоя директору школы, так это мысли о социальной несправедливости. И это правильно, кому де еще? Ему ж надо преподавать детям идеалы. Вы догадываетесь, что это непросто. Александр Аркадьевич рассуждает вслух:

– Вот учительница одна поехала в Москву, устроилась там нянькой, так получала в пять раз больше чем в школе.

– И почему ж так?

– А коррупция кругом! Вон в Италии провели операцию «Чистые руки», и порядок. А у нас – боятся тронуть. Фарисейство, лицемерие, ребята видят, что на воле одни работают и имеют копейки, а другие не работают и живут красиво.. Мы упали на дно, идеалов нету... – старый учитель может, думает, что открывает мне глаза. А я такого много слышал уже по зонам, – от учителей, от воспитателей. На воле проще, у нас больше возможностей заслониться от неприятных вещей, мы можем себе позволить больше иллюзий; у нас, наконец, больше возможностей убить время – дополнительной работой ли, приработком каким, развлечениями ли, да и деньги, которые надо ж тратить, тоже замечательно отвлекают. А в зоновском поселке, в нищем замкнутом пространстве, меньше суеты. Даже не надо детективы читать, которыми москвичи скрашивают убиваемое в транспорте время. Тут люди, у которых нет денег и мало надежд, вынуждены отвечать на прямые вопросы юных бескомпромиссных зеков. Должны же они, в самом деле, что-то отвечать. Да просто вынуждены, и все.

Арзамас

– Вы думаете, что никаких вопросов решить нельзя без радикальных мер – вплоть до социальной революции? – спрашиваю директора.

– Да не нужна мне революция! – открещивается он. Но мне ж тут не сам спор интересен, я хочу понять, что он на самом деле думает. Так что я настаиваю:

– А может, действительно революция нужна?

– Да, может, и нужна... Ведь сейчас что? Хороших-то рабочих не берут на предприятия, куда ж наших воспитанников возьмут…

– Вот  уже пошел рецидив после амнистии. Потому что ребята на воле не могут устроиться на работу, – это говорит уже Анатолий Мякин, он тут зам. начальника зоны по воспитательной работе. Мы у него в офисе, в котором, вот удивительно, сделан евроремонт! При том что обычно кабинеты тюремщиков решены в стилистике бедного райкома КПСС.

Ведем беседы… Вещи подполковник рассказывает простые. Никакого пафоса в его словах нет, он спокоен – так устроен этот мир. Если мальчишка украл какую-то мелочь, сдуру ли, за компанию, от голода или для развлечения, – так и будут на него всю его оставшуюся жизнь смотреть подозрительно, и никто не отнесется к нему с пониманием и сочувствием, кроме соседей по камере… А вольные такого клиента таки вынудят воровать дальше, не пустив его к себе работать. Вольные так-то говорят – не воруй, а работай! Но к работе не подпускают. Тут все ясно. Думать же про то, что все мы в нежные годы воровали яблоки в колхозных садах или на соседских дачах, как-то неприятно.      

Подполковник рассказывает дальше, темы, которые его беспокоят, нам кажутся абстрактной лирикой – а у него это повседневная практика:

– Нет идеологии, которая формировала бы человека, какой нужен обществу, – ну нет, и ладно, нам-то что с этого, думаем мы; не нам же воспитывать этих молодых воров, в самом деле, а ему… Как – его проблемы, да? Или, может, похлопать его по плечу, сказать, чтоб выкинул эту блажь из головы – разве ж их перевоспитаешь? Но, поскольку я этого не говорю, он продолжает:

– Что мы видим по ТВ? То-то же… И так будет до тех пор, пока нравственные ценности не установятся. У власти часто тот, у кого большой карман, люди видят, что можно совершить преступление и остаться безнаказанным, и вообще можно хорошо жить без труда.

Вот в чем разница между нами и подполковником Мякиным: мы себе можем позволить не думать про такое, а он не может. Нам такие рассуждения кажутся наивными, а ему – нет.

– Да разве ж можно их перевоспитать? – я не столько спрашиваю, сколько доношу до офицера мнение вольных, которым на зону плевать. – Они ж уже такие, какие есть…

– Да ну! – возражает Мякин. – Несовершеннолетние, у них же семь пятниц на неделе, это как белая бумага, – пиши на ней, что хочешь. А вот кто будет писать на этой бумаге?

Тут, по логике, пора приступить к теме случайно оступившихся сирот, которые украли конфетку, – но нет! Подполковник мужественно напоминает, что у него тут не ангелы сидят. Вот подростки похитили товарища и требовали за него выкуп. А один задушил мать и ее сожителя – обоих проводом от утюга. А такой-то «совершил преступление в отношении малолетней девочки».

– И эти тоже – белая бумага?

Арзамас

– Ну да! – спокойно отвечает полковник. У него наготове вот какой рассказ. 

– К нам как-то пришел большой этап из Коми, так почти все ребята там соблюдали все уголовные традиции: такой регион, там почти все сидели, и деды, и отцы. С ними была проблема: отказывались убираться, начальство не слушали. Но потом стали вступать в актив! А почему? Потому что почувствовали отношение! Увидели, что их проблемы решались, что их уважают, занимаются с ними, что их освобождают раньше – условно-досрочно – причем в торжественной обстановке. У них в душе появилась зависть белая к тем, кто так освобождался…

– Значит, у вас тут в колонии жизнь правильно устроена? – спросил я миролюбиво, не досказав фразы: «А у нас, значит, на воле неправильно все?» Он, ладно, начальник зоны, а я хоть и не начальник воли, но все равно как-то неловко, вроде дураком себя чувствуешь.

– Нет… Нам нужна дифференциация отбывания наказаний. Если человек угнал велосипед, то не должен сидеть с убийцей! Если своровал от голода, чтоб поесть, так не должен сидеть с тем, кто украл шубу.

– Но все равно, надо сажать за велосипед?

– Да за велосипед, может, и не надо…

Из наших провинциальных тюремщиков, кстати, многие дозрели до этой прогрессивной западной идеи: государству дешевле возместить пострадавшему стоимость простенького велосипеда, чем тратить тыщи на охрану, кормежку, на колючую проволоку всю оставшуюся мальчику жизнь. А не посади его, может, он выберет какую-то другую, не воровскую, карьеру, и будет после этот велосипед вспоминать со смущением (как мы ворованные колхозные яблоки) и рассказывать внукам, как чуть было не стал вором.

В общем, трудно в это поверить, вы скорей всего будете смеяться, но в воспитательных колониях таки идет воспитание. Какое на воле мало кто из зеков увидит. У многих, конечно, есть родители, и они даже приезжают на свидания. Но…

– Иногда такие пьяные, что мы их отправляем погулять – или вовсе отсылаем обратно домой. А еще родители детям в зону водку проносят. Мол, какая радость у мальчика в жизни, какая ценность? Да напиться…

А еще вот для чего, бывает, приезжают родители. Они без согласия начальства колонии не могут продать квартиру. Это их возмущает. Но тюремщики на своем стоят твердо. Интересы своих зеков они пытаются защитить даже в будущем времени, в их вольной жизни. Но после же дети выйдут таки на волю, и там уж подполковник для них ничего сделать не может. 

Выходит так, что тюрьма – это единственная ситуация, в которой государство может проявить заботу о своих детях…

 

Из книги «Русские сидят» (2002)

Фото: www.ufsin.com, фсин.ру


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое