Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Витебск. Очерк Марианны Гончаровой

Витебск. Очерк Марианны Гончаровой

Тэги:

В городе, где родился великий волшебник Марк, все было именно так, как я и предполагала: по улицам с мечтательными задумчивыми лицами расхаживали люди в длинных черных сюртуках, здания меняли очертания и цвет по собственному желанию, улицы капризно изгибались и бежали куда хотели, а не туда, куда кто-то запланировал, а по небу шмыгали козы, которые играли на скрипках.

      

Лифт

Эта история требует отдельного рассказа. Лифт в гостинице был с характером. Он постоянно жаловался, капризничал, но ни разу никому не отказал: печально поднимал народ вверх на указанный этаж и опускал вниз. Лифт говорил с нами унылым женским скрипучим простуженным голосом. И все больше и больше напоминал чью-то добрую старенькую бабушку, которая, как правило, тысячу раз пожалуется, продемонстрирует, как ей тяжело, как плохо, как хочется отдохнуть от нас от всех, а потом все равно сделает и даже где-то с удовольствием.

– Лифт пе-ре-гру-жен! – склочно объявлял лифт. – Но у каждого человека обязательно должна быть бабушка и опыт общения с нею. Поэтому стойкие люди просто стояли и не думали даже покидать кабину. Лифт ждал. Люди ждали. Потом кто-то замечал в потолок, ни к кому не обращаясь:

– Ну? Так мы будем ехать или будем не ехать?

Лифт, осознавая, что с этими не поторгуешься и деваться некуда, тяжело вздыхая, задвигал двери. В последнюю секунду, когда двери еще полностью не были задвинуты, в кабину заскакивал еще кто-то. Лифт крякал, кряхтел, делал рывок, и постанывая поднимал людей наверх.

– Второй этаж, – гнусавым плаксивым голосом объявлял лифт с такой интонацией, как будто укорял, мол, не могли уже подняться сами пешком по лестнице, надо гонять туда-сюда старенькую бабушку.

Как и следует старушке, лифт был несколько глуховат, а то и просто делал вид, что не слышит и упрямился, когда его вызывали сверху или снизу, нажимая и нажимая кнопку вызова. Иногда все-таки подымался и демонстративно распахивал двери:

– Ну что?! Что?! Уже не мог пройти пару этажей вниз? – такой был у него взъерошенный и склочный вид.

Иногда, если народ внутри вдруг заводил какой-то случайный разговор, а то и по настроению напевал какую-то песенку, лифт не торопился раздвигать двери. Так и держал людей в кабинке, заслушавшись или замечтавшись. На четвертом этаже он долго стоял, раззявив двери, наблюдая, как весело играют малыши в холле напротив. И когда вдруг расплакалась маленькая девочка, захотев то ли кушать, то ли спать, то ли просто соскучившись по маме, а может, и все сразу, лифт мигом слетал на другой этаж и привез маму девочки. И радостно вздыхал, наблюдая воссоединение семьи.

Я старалась  поменьше  пользоваться лифтом  и хотя бы вниз спускаться пешком. И поднялась-то всего один раз, когда была в туфлях на высоких каблуках. И вот в последний день одна в кабинке, спускаясь в лобби со своими вещами, на прощанье я погладила кнопки этажей:

– Ну пока!

– Лифт перегружен, – выходя на первом этаже из кабинки услышала я отчаянный жалостливый слезливый шепот:

– Лифт перегружен… 

 

Кондитерская

То ли маленькая кондитерская, то ли просто буфет. Но в витрине – чистое искушение: красивые маленькие пирожные чизкейки в фруктовых и кремовых шапочках, щедро залитых капюшончиками желе. И кофе. Отличный ароматный кофе.

А нас четверо. И мы не можем выбрать.

– Подайте нам к кофе пять… нет, шесть разных пирожных. И мы будем делиться. Только принесите ножи и чистые тарелочки.

– У нас нет ни ножей, ни чистых тарелочек. – равнодушно отвечает официантка, подавая нам пирожные в кружевных бумажных розеточках и кофе в бумажных стаканчиках.

– Но у вас же тут скатерти. Крахмальные. Мы ведь можем испачкать… – растерялись мы

– А вы  постарайтесь, – как-то неопределенно парировала официантка.

– Постарайтесь «что»? – поинтересовалась шепотом поэт Надя, – Что постараться?

– А это кто на что способен, – с набитым ртом ответил довольный Саша.

– Мммм! – от удовольствия постанывала я, помахивая ложечкой в такт какой-то мелодии, звучащей у меня в голове вроде «Заздравной чаши» из «Травиаты»

– Аааа… – вторили друзья, запивая десерты отменным кофе – вкууусно, вкууусно.

Мы беззаботно откусывали от пирожных, передавая розетки по кругу. Мы даже опьянели от радости встречи, от солнечного теплого дня, от совпадения вкусов, от умения всех нас «отличать ямб от хорея», от крепкого кофе и предвкушения трех радостных дней впереди на конференции.  Я принялась тягать из Надиной розетки фрукты, тщательно отколупывая их с тортика, Лена хищно нацелилась на малиновый крем Сашиного пирожного.

В общем, мы славно посидели. И липкими от вкусного губами я пошла извиняться перед официантами:

– Вот чего я не пойму, – рассуждала я, – у вас столы покрыты чистыми крахмальными льняными скатертями со складочками от утюга, а подаёте вы десерты и кофе в бумаге.

– И что? – спросила официантка.

– А ничего. Спасибо. Все было очень вкусно. Мы постарались, как вы и просили.

– Чо? Насвинячили? – откликнулась бесхитростная  официантка.

– Ну, можно сказать и так.

Мы ушли, корчась от смеха, три солидных прозаика и один известный прекрасный поэт, без пяти минут профессор Надя, которая через полчаса вдруг своим неповторимым нежным голоском произнесла:

– Пирожное-то с малиной мы не доели. Осталось оно, почти целое.

Мы опять заржали как трудновоспитуемые подростки. Незабываемый день. Отличная компания.

Страна приветливых милиционеров

– Как пройти в ближайший круглосуточный супермаркет?

– А что вы там хотите купить? – сержант в ответ интересуется, прямо как будто он одессит. Это ведь только одесситы любопытствуют, куда ты идешь, зачем, как здоровье всех родственников и нет ли у меня хорошего недорогого врача для его котика. А тут молодой мальчик-милиционер в Беларуси.

– Ну… Мне надо… там… – растерялась, – А зачем вам знать?

– Я к тому, что если вам водки, – по-отечески растолковывает сержант и жестикулирует большими как лопаты ладонями, – то надо проехать отсюда две остановки, там есть небольшой магазинчик, где дешевле…

– Я?! Водку?! С чего вы взяли?!

– Ну а чо? – оценивающе рассматривает меня сержант, – Вы что, не человек что ли?

– Я не пью водку! Я вообще ее никогда не пробовала, эту вашу водку.

– Как это?! Никогда?! Совсем?! – сержант смотрит на меня как на снежного человека, – Совсем-совсем никогда?!

– Нет.

– Совсем-совсем? Ни глотка?

– Нет, – чуть поколебавшись ответила я.

– А как же вы тогда? – с жалостью и сочувствием смотрит на меня сержант, чуть не плачет, сдвигает свою форменную фуражечку на затылок и складывает свои лопаты на животе в замочек.

– Ну, – пожимаю плечами и развожу руками, – Вот так и живу. А что делать…

Сержант хлопает длинными прямыми льняными ресницами.

– …Коньяком обхожусь.

– Ааааа! – облегченно смеется милиционер и грозит мне шутливо указательным пальцем, милый белобрысый веснушчатый мальчишка, – Аааа! Юмор типа, да? Типа вы шутите, да?

– Так где тут у вас супермаркет? Мне воды купить…

– Воды… Понятно. – понимающе кивает сержант, – Вооон туда идите. По ступенечкам вниз. Там есть. Вода. И армянский есть… вода. И грузинский… вода. И даже французский… вода.

Ну не верит мальчишка, что женщина моего возраста, вышедшая из гостиницы в шесть часов утра всего лишь в легкой футболочке (а кто знал, что в Витебске уже осень в начале сентября?!) не нуждается в алкоголе.

Но зато какой вежливый. Какой уважительный.

Профессор на велосипеде

Я гуляла по Витебску. Жители города охотно и даже где-то с гордостью указывали путь, а иногда бросали свои дела и вели за собой, чтобы я не заблудилась.

Нужно сказать, что прежде чем собираться в Витебск, я как всегда, заглянула в интернет и записала что хотела бы посмотреть.

В разделе «Культовые сооружения» на одном из туристических порталов, я прочла изумительную по силе образов фразу:

«История уготовила нелегкий путь развития для церквей Витебска. В разные эпохи их поджидали пожары и разгромы»

Я так и представила себе, как коварные пожары и разгромы, подлые и ожесточенные, затаившись, поджидали, чтобы сожрать в огне не только Витебские храмы, но и другие, созданные умными талантливыми человеческими руками, произведения архитектуры и искусства. А уж Витебск как птица Феникс, сгорал и возрождался, сгорал и возрождался, погибал в огне и заново упорно отстраивался.

Полезла я в интернет искать, зачем Петр I приказал сжечь Витебск, ну зачем, ну что он совсем уже был какой-то вообще? Что, он так не ценил чужой труд? А он, оказывается, тот еще был парень , чуть что не так, не подчинились, не согласились – как мотнёт рукавом – и сжечь! Отдавал приказ и усами злобно водил своими. Горячий был царь. Нервный. Вспыхивал как головёшка. В прямом смысле этого слова.

В Витебске искала я старинный Храм святого благоверного князя Александра Невского.  На фотографии он выглядел так, как будто ему несколько веков – ладный, маленький, чистый, дождями умытый, срубленный из дерева с поседевшей кровлей. Бродила я бродила с картой, спрашивала у прохожих, все пожимали плечами, мол, нет у нас такого старинного храма, есть новый. Я им, мол, мне не новый нужен, а старый. В конце концов навстречу выехал мальчик на велосипеде, экипированный по всем правилам – и шлем, и перчатки без пальчиков, и наколенники, и форма в облипочку. А велосипед – шедевр инженерной мысли.

-– Аааа! Это всегда так путаются, – засмеялся мальчик, – Храм-то новый, а выглядит как старинный и отреставрированный. Пойдемте, я вам покажу. Мой друг там в колокола звонит. – с гордостью поделился мальчик.  – Этот храм был сначала построен как временный. Вроде как такой, каким были храмы при Александре Невском. Вот. Но люди его полюбили, пока строили каменный рядом. Там очень уютно, там спокойно, там чувствуется присутствие святого духа, понимаете?

Я с уважением посмотрела на мальчика. И пока мы шли – я – просто так, беззаботно размахивая по привычке руками, а мальчик, бережно ведя за руль свой роскошный велик – я многое узнала. Потому что мальчик говорил, не останавливаясь, мне казалось, что он даже забывает вдохнуть, так часто и с невероятной скоростью он расставлял слова в своей речи. Он не только много чего рассказал из того, что меня интересовало, но и вдруг стал спрашивать пройденный материал, чтобы убедиться, что слушала я его внимательно. Мне казалось, что мы с этим мальчиком были идеальной парой. В том смысле, что я –внимательный слушатель, а он – изумительный рассказчик. А поскольку слушать – это вообще самое любимое моё занятие, поэтому с той самой утренней прогулки, которую мы совершили с мальчиком-велосипедистом к Храму Александра Невского, я практически очень многое узнала не только о Новгородском периоде жизни князя Александра, о разных культовых сооружениях города Витебска, но так же в самых мелких подробностях и о горных кросс-кантри велосипедах марки Haibike Xduro Cross RX 28, о его двадцати семи скоростях, о воздушно-масляной амортизации и о дисковом гидравлическом заднем тормозе. Мальчика-велосипедиста, моего спутника, звали Тарасий. Та-ра-сий. Каких прекрасных Тарасиев родит земля белорусская и выводит мне навстречу мироздание! Спасибо.

События были всякие: иногда веселые, иногда печальные. Не то, чтобы трагические, печаль наша была достаточно светла.

И вокруг – на улицах, в магазинах, кафе, в гостинице, в музеях, в театрах нас встречали приветливые спокойные и милые люди. Объясняли, показывали, провожали.

Ну разве только в магазине учебников, куда я зашла купить моей маме карандашей в коллекцию, на меня стала ворчать дама-продавец: уж слишком долго я копалась в кошельке и путалась в деньгах. Эти белорусские деньги такие коварные: суммы гигантские – десятки тысяч, а за них можно купить два карандаша. И мрачная продавчиха, у которой, по-видимому, случился не очень удачный день, наткнувшись на мою сияющую открытую физиономию, рявкнула, мол, быстрей давайте, считать не умеете. Я даже не обиделась, но выйдя из отдела принялась хохотать: на витрине изысканная серебром на красном табличка гласила: «В нашем магазине год вежливости». Правда, год был не указан, поэтому я сделала вывод, что последние секунды года вежливости истекли как раз именно в тот момент, когда я копалась в своем бумажнике.

Или, когда я пожаловалась новым знакомым Ирине с Ефимом, что пару ботинок мне перевязали в Витебском универмаге как в детстве, веревочкой, и не дали пакет, Ефим рассказал, как он тут детские куриные сосиски покупал: женщина-продавец цапнула их с витрины рукой, шваркнула на весы, потом приподняла эту кучу в жмене и спросила:

– Вам куда полОжить?

У Фимы из тары был только карман. Сосиски он не взял.

Однако, эти исключения только подтверждают правила. Беларусь – ласковая, прозрачная, нежная и, как мне кажется, незащищенная страна. Страна березовых рощ, трепетного неяркого неба. Страна красивых ироничных женщин с тонкими запястьями и узкими щиколотками. Страна сообразительных мужчин и очень смешных обаятельных детей. Страна любезных, уважительных, воспитанных, как правило, очень увлеченных людей.

 

Смотреть и видеть

Как же я люблю смотреть и при этом видеть. Человек, который никогда не терял зрение, не сможет меня понять. Когда в Одесском институте Филатова мне сделали невероятную операцию и вернули зрение, я вышла во двор клиники, где отлеживалась после операции, вышла погулять и объясняла мужу по телефону, где меня найти:

– Я – около дерева с очень губчатым стволом. Тут еще муравей ходит. Только я не с той стороны, где муравей с разными передними ногами, одна короче другой, а с той стороны, где муравей помоложе, который тащит гусеницу. Светло-коричневую гусеницу. С зелеными глазами.

Вот как я люблю видеть и разглядывать. А они мне говорят:

– Не верти головой по сторонам – делает мне замечание кто-то из компании: Лена? Надя? Галя? Таня? Конечно, они все мудрые, хорошо воспитанные. У каждой есть чему поучиться. А как не вертеть, когда столько вокруг всего.

Знаете как  в Витебске?!

Там, если рабочие работают на улице – например, чинят дорогу – так работают все! Приехали пятеро и работают пятеро, представляете? Это же чистая Европа!

У нас ведь дома как: раскопали яму, один возится внутри, четверо сидят по краям ямы, курят, а двое в костюмах с папками стоят и тыкают пальцем. Или качаются с пяток на носки. Это называется «руководить процессом». И вот в Витебске латают проезжую часть, я остановилась и стою, не могу налюбоваться. У каждого есть свой участок работы. И никто не руководит, не качается над нами с папками в галстуках, а работа все равно идет, и быстро. Мелочь, конечно, но мне за Витебск радостно.

А еще. На бульваре у театра. В черном платке, в длинной темной монашеской юбке и в темном жилете поверх серой старушечьей блузки, лицо желтое, как из дерева вырезанное. Возраста не разберешь, сплошная усталость. Сумка большая клетчатая, с какими ездят челночники. Вдруг остановилась и резко присела на край скамьи.

– Вам плохо? – спрашиваю.

– Нет, дочка, отдыхаю.

– Давайте помогу, вам далеко?

– Нет, мне рядом, да оно и не тяжелое. Коробок набрала, сынам овощей всяких и закруток в Минск передать. С ночной смены иду.

– А где вы работаете?

– А санитаркой я. В больнице. Тут, недалеко.

– Тяжелая работа.

– Скорбный труд, дочка. Старички. Одинокие. Провожаю я. 

И поплелась бы я дальше за этой женщиной, которая ну лет на пять-семь старше меня, ну ладно, ну пусть, на десять, не больше, а зовет меня дочкой. От того, что мудрости в ней на сотню матерей. Но не позволила она. Да и времени у меня почти не осталось.

 

Город Марка

«По вечерам, когда лавка закрывалась и прибегали с улицы дети, дом затихал: вот, сгорбившись, сидит у стола отец, застыл огонь в лампе, чинно молчат стулья; даже снаружи – ни признака жизни: есть ли еще на свете небо?»

Так писал в своей книге Марк Шагал, знаменитый художник из Витебска. Марк, к которому на свидание я приехала сюда.

Ах, Витебск поздно вечером, – вздыхаю я сейчас, нежно вспоминая – ах Витебск в сумерках, когда спеты все песни, произнесены все молитвы, когда наплакались и уснули наконец все младенцы, когда устало расправляет свои многострадальные ступени большая, длинная крутая лестница к Свято-Успенскому кафедральному собору, вопреки всей истории, всем легендам и трагическим событиям, выстраданному и намоленному, в двенадцатый раз восстановленному на Пречистенской горе… И только тихо журчит фонтанчик на площади у гостиницы. Вот тут и выходит, с аккуратной седой тщательно расчесанной и подстриженной бородой, в солидной добротной непременной кепке, неся тревожные новости завтрашнего дня о еще не свершившихся событиях, разносчик газет. А следом за ним в старых запыленных сапогах с котомкой на палке, заброшенной на плечо, скользит унылой иллюзорной тенью Вечный Жид, глядящий в себя и ничего не видящий. Вот рысью проскакала лошадь, а на спине ее развалилась обнаженная акробатка. Клоун в красных штанах верхом на большом петухе с нарядным ярким хвостом проскользнул вслед за синей лошадью, обхватив сказочную птицу крепко за шею. У моста обнимаются фиолетовые влюбленные. У всех настенных часов отросли голубые крылья, и время вернулось вспять. Марясинка, сестра художника Марка, выглянула из-за пышного фикуса, расплетая на ночь косички свои, девочка-подросток в кружевном воротничке, смотрит в окно на темную улицу. А мимо спешат зеленые, серые и синие люди с удивленными блестящими глазами. И, подтянув повыше ситцевую белую в мелкий цветочек занавеску, смотрит Марясинка, привстав на носочки, подальше туда, за улицу и за город Витебск далеко, на призрачную лужайку с березками, что светятся даже в темноте, где стареющий лев, смирно возлежит, а рядом пасётся безмятежно низкорослый утомленный конь, коза седая с костистым хребтом и маленький ослик.

Зовет и манит оранжевым греющим светом харчевня, где пьет чай солдат. Любуется он, усатый и лихой, расторопной хозяйкою и мечтает усадить ее, такую сдобную ароматную, к себе на колени да обхватить ее всю сильной своей рукой. И никуда больше не идти, не стрелять, не воевать, а остаться здесь навсегда, покачивая румяную красавицу на коленях да попивая чай. Но кто-то где-то кричит и зовет – горит на окраине деревянный дом, все бегут туда, кто с ведрами, кто просто так поглазеть, и несет телегу без дороги испуганная лошадь и роняет груз и седока, страшась огня. И отражается полымя в окнах синих домов и в больших ржавых зеркалах старой цирюльни. А старик в кипе, забыв молиться, тянется к табакерке за понюшкой и глядит в окно тревожно, а что там опять.

Пошел утешительный мелкий скупой дождик, старик под зонтом в черном суконном пальто пробежал и исчез в переулке, осталась только стоять корова, она жуёт свою жвачку и не торопится. Ногой передней держит она зонт над своими ресницами, чтобы глаза не намокли, а хвост – так пускай.

И между темнотой и светом настраивают свои инструменты скрипачи. Один, закатный, то ли красный от ушедшего солнца, то ли от вдохновения, другой рассветный, сизо-серый, чью скрипку мазнул уже первый луч солнца, и она иззолотилась ярко и зазвучала. И затанцевал рассветный скрипач. И другие – и тот, красный, закатный, и синий, и фиолетовый, ночные, и серый, белый рассветные – заиграли Аллилуя, Аллилуя, Аллилуя. И с первыми лучами солнца вышел на улицу художник в ярко-зеленом сюртуке, крепко держа за руку свою спутницу, плывущую рядом с ним по воздуху. А потом взмыли они вверх и полетели вместе, и вдали призывно засияла огнями Эйфелева башня.

Я уезжала. И смотрела, и всматривалась сквозь окна автомобиля в таинственные очертания города. Вот мы уже выехали с парковки гостиницы, поехали по центральной улице города, выехали на магистраль. И ехали, ехали, ехали…

И вслед смотрел мне Витебск.

И вслед смотрел мне стареющий лев.

И вслед глядела мне Марясинка из своего окошка, разведя ситцевые занавесочки, белые в мелкий голубой цветочек. Смотрела, заплетая задумчиво косички свои.

И вслед мне смотрел дом с зеленым глазом. 

 

Домой

Поезд набирал ход. Вдоль дороги лежали для просушки ровненько разложенные березовые чурочки. Лежали как послушные фокстерьеры, похожие на Глашу, собачку Сергея Довлатова. Девочки из Могилёва хвалили свою страну, но на вопрос, почему они не говорят на родном языке, пожимали плечами:

– А у нас почти никто, кроме разве что, президента, не говорит на белорусском. А зачем? Мы нормально общаемся на русском.

Тяжело было объяснять, зачем. Да и незачем объяснять, зачем. Поймут сами. Только бы не было поздно.

Утром в сером небе Ивано-Франковска из окна своего купе я вдруг увидела знак  – привет из Кишинёва, от Светланы Борты. Я увидела большой серо-белый воздушный шар. Он поднимался, чуть покачиваясь, неся корзину с пассажирами. И не удивился бы никто из наших друзей, если бы в корзине находилась сама Светлана. Потому что она – Мэри Поппинс наоборот. Мэри летит, когда появляется ветер, Светлана – когда ветер стихает.

Шар плыл над нашим поездом, могущественный вестник, посланный моим ангелом.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое