Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Стиль жизни /Путешествие/приключения

Мой добрый орнитолог. Командоры, рай земли

Мой добрый орнитолог. Командоры, рай земли

Тэги:

Со временем я забываю важные детали. Например, целый час вспоминал, как звали моего доброго друга – орнитолога.

В заповеднике не было штатного орнитолога, поэтому директор пригласил человека со стороны – с материка. Он приехал на остров раньше нас: плыл в той же каюте на том же пароходе. Сошел на берег Командор. Увидел ржавый туман, услышал сиплые голоса людей. Над гребнем берега – вытянувшейся на нем деревенской улицей с окнами и крышами, – парят мерзкие твари – серокрылые чайки. Машинально считая чаек, орнитолог искал свое жилье – и нашел в недостроенной служебной квартире, где был потрясающий вид из окна на океан и острова. У Орнитолога с директором были какие-то договоренности, которые директор не выполнил, а Орнитолог до конца был вежлив и по-петербургски заносчив. Я так и не вспомнил его имени, рылся в дневниках, но к своему ужасу понял, что не записывал никаких данных об этом человеке. Мне кажется, он обладал огромным мужским достоинством...

Иногда мне очень хотелось поколотить его. Орнитолог оттопыривал нижнюю губу и неожиданно следил за тем, как моя жена проносит мимо свой великолепный бюст. Я ему даже замечания делал, а потом плюнул. Он все время говорил о женщинах, своих победах и достижениях. Никогда я не слышал от него похвальбы в научной области: вдруг сорвется и побежит, раскрывая двери, растрепывая плешивую седину. Увидел пичугу, о которой не было никогда известно на Командорах. Делает открытие: «Представь себе, городская ласточка! Это же триста пятьдесят километров по морю! Откуда?.. Белиссимо!» Это средиземноморское восхищение подходило к его портрету – дополняло, объясняло. Орнитолог был классическим дамским угодником.

Командорские острова

Межполовые отношения на острове выражались в виде традиционного семейного быта. Еще присутствовали официальные отношениями с главой района – государственной женщиной приятной наружности. В местном баре, по словам аборигенов, красавиц не найдешь, но можно было хорошо выпить. Само собой разумеется, в бар я не ходил. Все женщины здесь посещали музей Беринга, где рукодельничали и разучивали песни о Командорах, в которых пелось об искренней любви командорцев к своей малой родине. Глава района, всегда озабоченная делами государственными, меня выслушивала, очень лестно отзывалась о моем творчестве и обнадеживала, что такие (как я) люди им нужны. Мы с женой бродили по берегу и разглядывали брошенные и полуразвалившиеся лачуги... Некоторые строения остались еще от той американской компании «Фактория», которая вырезала котиков, переселила алеутов из землянок в деревянные дома. Эта недвижимость ценилась, но ничего не стоила: заповедник вел тяжбу по одному «факторскому» строению, и все безуспешно. Стоимость квартир на острове доходила до полумиллиона. Мы же, разбирая в уме варианты, решили просить кредит на восстановление лачуги. Одну выбрали. В администрации нам сказали: такого прецедента еще не было, на будущий год нужно будет заложить в бюджет. Мне казалось, что Орнитолог нам завидовал: мы вдвоем! А он, брошенный и безутешный, уехал на этот остров, чтобы в одиночестве грустить о юной супруге и младенце Глебе. Он показывал нам снимки – мой беби! Но американский стиль Орнитолога конфликтовал с окружающим миром. Остров Беринга претендовал на пафос курорта: актеры советского кино, деятели демократической политики, воры-авторитеты, разорившиеся менеджеры, космонавты, Чубайс и почетные шахтеры, все бывали на Командорских островах. Теперь вот и мы с Орнитологом. Высокопоставленных и разорившихся встречали в местном баре «Витус» – на высоком месте с традиционным командорским видом: лайда, Столовые горы, Арий-камень и бюст Беринга с выпавшим годом рождения. «Витус» сгнил: в девяностые хозяин разорился, уехал, а избу двадцать на пятнадцать с венчиками и образцами бросил. Выбили стекла, сломали мебель, сожгли стены, насрали и изрисовали «василисками»... Мы с женой долго стояли возле бывшего бара. Я представлял, как сижу за столом под зеленым сукном и глубоко мыслю, глядя на океан. Дом, милый дом. Лермонтов... В Пятигорске у Лермонтова был чистый дом с белыми стенами и такой стол под зеленым сукном. И у Толстого был дом с Софьей Павловной. Герои Достоевского также имели съемные комнаты. Командорское Никольское навевало мысли о «милом доме», нерушимой дружбе, таинственных кладах, могиле Беринга, вдруг налетевших штормах, мужественности моего образа в фейсбуке. ...В местный бар попал наш третий из экипажа яхты «Wild» – Фукс, сын капитана Соло. Мы не могли уснуть, Соло ворочался и, наконец, подскочил, позвал меня, и мы пошли в гору мимо обосранного «Витуса» к современному бару. Я представлял, что в четыре утра мы найдем избитого двадцатилетнего Фукса. Но нашли его в добром здравии и веселого. К обеду Фукс вернулся, по его довольной внешности я определил, что он ночевал у медсестры из местной больницы, которая его пригласила к себе и пригласила подругу, и у них оставалось еще прилично выпить. Подводя итог рассуждениям о межполовых отношениях на Командорских островах, я решил, что Орнитолога слушать было интереснее, даже самую откровенную похвальбу.

Командорские острова

В любом обществе внешность имеет значение. В диком мире Командорских островов важную роль играет не снаряжение, но смекалка. Чего проку описывать термобелье, толстовки, Мейндл-ботинки, пуховки и GoreTex от «Альпиндустрии». На все это я потратил уйму денег, о чем не жалею, но к сему моменту, как пишу эти строки, уже все сносил – изорвал и выбросил. Так и писал я в своем дневнике: «В диком мире выживает не самый сильный, но самый хитрый и осторожный...» Орнитолог мне напоминал песца, я же вел себя временами как морская корова Стеллера, временами, как котик-секач, защищающий свой гарем. Оба мы стали заложниками ситуации: я бежал от скуки, мой добрый друг от тоски. Почему я ввожу в герои розовощекого директора? Потому что, как часто бывает, встречают по одежке, и умное выражение лица среднестатистическим обществом запоминается более, чем умные мысли моего доброго Орнитолога. И кроме того мы же зависели теперь от бухгалтерии, бензина, УАЗика, то есть опять-таки от Директора (стал писать с большой буквы, чтобы уж совсем не обезличивать героя). Суточные нам давали по сто рублей, разрешалось, как всем сотрудникам заповедника, вылавливать в день по одному лососю на пропитание. В бухгалтерии заповедника всегда была неразбериха: головная контора находилась в Петропавловске. Чтобы получить какой-либо документ, нужно было отправлять факсы, писать письма и выклянчивать прибавки за выработку в выходные дни. Мы с Орнитологом решили с пятницы отправиться в бухту Подутесная, где начинался нерест лосося, чтобы не дуреть от безделья в деревне. Выходные на острове были законными и непоколебимыми. Денег на чай и сахар нам не дали, не успели оформить бумаги. К тому времени я уже продал холодильник, забыл вкус овощей, творога и мяса. Горбушачьи котлеты, горбушу под маринадом, суп из горбуши мы ели вместе с Орнитологом, кошками, серокрылыми чайками и гадким хорьком Себастьяном.

Еще в Петропавловске, когда я учился нырять и входил в курс заповедных дел, меня озадачили фотосъемками на одном мероприятии. Приехал лысый мужик из министерства. Командорский заповедник был в федеральном подчинении. Тогда много говорили о грантах и прооновских деньгах на развитие. Именно тогда, когда лысый чиновник прогнал меня с заседания, мотивируя свою грубость тем, что фотовспышкой и потертыми джинсами я мешаю решать государственные вопросы, ваш покорный слуга и вспомнил довлатовский «Заповедник». Когда был построен сортир на могиле Беринга в моей душе уже царили смирение и равнодушие, внешность же меня беспокоила все меньше. Я оброс сединой, но брился регулярно, вытянулись колени на штанах, обесцветились толстовки, но каждое утро после зубной пасты и горячей воды из батарей я варил кофе и делал свои дневниковые записи.

Командорские острова

«Орнитолог номенклатурно подчинялся заму по науке. Это его раздражало. Зам по имени Серега был неплохим мужиком, но был ленивый, и все время говорит с вами, будто вы ему денег должны. Харизматичен внешне: нос перебит, рельефный рисунок лица, кривой рот, маленькие глаза, но не злые. Зампонауке прожил на острове двадцать лет или даже более того... Серега был специалистом по песцам, которых мне напоминал Орнитолог, мой добрый друг. Одним словом, внешность почти всегда была обманчива на Командорах... Дополнительные штрихи к портрету Орнитолога: шапка-афганка с круглыми полями, тельник рыбацкий вязаный. Бинокль на шее. Острый кадык как у подростка. Седая торчком вперед бородка и усы, прикрывающие верхнюю оттопыренную губу. Худ, но вынослив и любит одиночество. Кандидатскую не защитил, но был на Чукотке, в Норвегии, Казахстане и Гималаях... и еще черт-те где. Мы тащимся в УАЗике по заваленному ламинарией берегу в сторону бухты Подутесная - утесы громоздились по обе стороны широкой молочной лагуны. Там мы собирались прожить счастливые четыре дня: ворчать о жизни у костра и бродить по сыпучей хрустящей гальке.

Со мной была жена, Светуля. Орнитолог оценивал женщин с точки зрения любовных интриг, с позиции немолодого пятидесятидвухлетнего преподавателя орнитологии в Петербургском университете. Препод-интриган. Я же (необъяснимо) с точки зрения репродуктивности и активной жизненной позиции. Отвлекся... Хотя детали важны. В бухте волны нет валы разбиваются о рифы, коими огорожен вход в Подутесную. Но там за воротами раскачивается океанский бриз где-то был шторм: волны встают из глубины, вырастают на глазах (ловлю объективом белые буруны), с грохотом изумрудь обрушивается на острые скалы; камни пропадают под белой пеной, накипь растаскивает прибойкой по бухте. И снова вырастают черные рифы хранители берега, убийцы кораблей. Никто меня не научил, как жить на Командорах, да и о самих островах, кроме котиков, песцов и Беринга, мало что знают. Интуитивно я стремился к самому главному нересту. Вот уж межполовые отношения так отношения! Мне казалось, что нерест лосося, самой удивительной рыбы на планете, должен быть отражен в моем командорском творчестве в первую очередь. Отчего же?.. Переодевшись в гидрокостюм, поддев шерстяные носки и толстовки, надев маску, заглотнув загубник трубки, я медленно погрузился в океан. Холод побуждает к действиям. Надо сказать, что нырял я в режиме задержки дыхания, то есть без акваланга. Мой друг, капитан Соло, учитель подводного плавания, не дал мне акваланг, мотивируя тем, что океан любит не смелых, но осторожных. И может быть, этим он спас мне жизнь. Подводные течения, отжимная волна запросто могут утащить в открытый океан неосторожного ныряльщика. Но что мне была опасность! Я решил стать великим подводным оператором. Лосось ходил стаями вокруг меня, но лишь раз я поймал в видоискателе стремительную стайку рыб. Табун. Стадо. Лосось ходит косяками. И в тот день к берегу бухты Подутесная пришел большой косяк лосося. Горбуша. Чем же так замечательна эта северная рыба?..»(запись из дневника).

Реки на Командорах текут вспять... Кажется так, когда стоишь в устье на берегу океана и видишь, как стремительный лосось прорывается по песку и гальке, по буйной воде внутрь острова. Обман зрения... Эта сильная рыба, преодолевает течение, нарушая законы не только физики, но даже социума – здравого смысла, утвержденного человеком, идет к своему нерестилищу. Лосось приходит в те же речки и лагуны, откуда вышел когда-то маленькой рыбкой – мальком. Горбуша нерестится на стремнине, мелководье, потом погибает, заваливая своими гниющими телами акваторию внутренних водоемов. Останками родителей станет питаться вылупившаяся молодь. Гениально просто – выметал, оплодотворил и умер! Нерка нерестится в тихих заводях – такая любвеобильная рыба. Самцы дерутся за обладание своими подругами. Потрясающее зрелище! Эти любовные покусывания, битва за брачное ложе в виде уютной ямки. Ямку роют хвостами, потом закладывают икру и некоторое время охраняют. Рыбы к этому времени уже одеваются в брачный наряд: горбуша синеет, чернеет. Нерка краснеет. У рыб выгибается нос, появляется характерный оскал. Поэтому всех лососевых и называют «крючконосыми».

Командорские острова

Ихтиолога в заповеднике не было, и мой добрый Орнитолог любезно комментировал: вот самец, вот самка. Мы набили горбуши – предпочитали икряных самок – выпотрошили, сделали ужин. Засолили в тарелке икру – «пятиминутку». Вечером у огня рассуждали о перепитиях судьбы, что вот, лосось... Не взирая на зубы касаток, сети рыбаков, он идет и выполняет свою миссию. Как же чудно жить на далеких Командорах - в маленькой избушке с видом на молочную бухту. Утром я снова переоделся в гидрокостюм для дайвинга, меня привязали за ногу и пустили по течению, я увидел в мониторе подводного бокса, как голец, хищник семейства лососевых, сторожит горбушу, чтобы сожрать отложенную ей икру. (Среди своих гады встречаются чаще, чаще). Орнитолог все время подтравливал веревку, и меня крутило и бросало на камни. Один раз я экстремально вынырнул, и от моего подводного бокса отвалился светофильтр (в зеленой воде Тихого океана приходилось использовать фильтр «минус грин», чтобы убрать избыточный оттенок зелени – тогда картинка становилась изумрудной). Светуля бросилась в ледяную воду... Ох я и матерился – испугался за нее! Фильтр был спасен, а стоил он немалых денег. Светулю сушили, вечером снова били горбушу, солили снова «пятиминутку». Я больше не называл ее Малышкой.

О чем мы говорили? Не помню, не знаю. О любви и преданности. В общем со стороны мы могли показаться юродивыми... Орнитолог – характерный представитель любителей природы. За пять тысяч рублей зарплаты в месяц он делает свою работу. Пять тысяч! Ученый с мировым именем! Он обладал огромным мужским достоинством, что означает в контексте статьи – высокомерно по-питерски терпел унижения и мракобесие. Мы спорили, ссорились. Заводили разговор, например, о науке – не возможно скрестить верблюда и зебру, консультировал Орнитолог. Я говорю, что, наверное, скоро станут клонировать людей. Орнитолог отвечал, что вполне возможно. Но я заспорил вдруг, а как же душа? Куда душу девать-то? Орнитолог поджимая губя и со знанием дела отвечал – души нет! А Бога, спрашиваю? И бога нет. Вот так Орнитолог!.. С этого момента я всегда над ним подтрунивал: однажды мы чуть не погибли в океане, почти столкнулись с китовой семьей, чуть не перевернулись с нашей лодкой. Орнитолог со вздохом облегчения сказал, слава Богу... Стоп, кричу, а ну не трожь! Ты же говорил, что его нет. Мой добрый друг отмахивался и прятал взгляд. Потом, когда я достал его сильно, он попросил не волновать его более темой бога. Так Бог все-таки есть? – спросил я в последний раз... Я любил его и прощал ему долгие разговоры о женщинах. Выплеснул на него кофе. Обругал, топал ногами за его лояльность к высокопоставленным мерзавцам... Еще он меня раздражал своими комментариями по съемкам: советовал то и се снимать с такого ракурса, с такой точки. Учил меня. Он многое говорил впустую, потому что ни черта не смыслил. Когда мы пошли снимать китов – мчались на резиновой лодке по зеркалу Тихого океана, – он щелкал и щелкал затвором фотоаппарата, и все время мешал мне. Я главный, кричал я. Нет, я главный, кричал Орнитолог. Суть в том, что в съемках командует оператор – он видит и знает, что нужно снять и с какой стороны. Я же, по его мнению, был не профессиональный любитель – очень по-любительски подходил к изучению живой природы. Мы догоняли движущихся под водой китов – цеплялись взглядами за выгнутые спины горбачей, – лодка ревела мотором, неслась вперед. Киты ныряли в глубину, показывали на прощание полуторатонные хвосты. И вдруг в какой-то творческий момент, не рассчитав, наш водитель на моторе, тот самый рыжий мужик, добрячий и в меру пьющий, вышел на встречный курс китовому семейству. Вот тут мы и повздорили с Орнитологом не на шутку... Мать-китиха заметила нашу лодку и увернулась, а китенок – малыш тонн в десять-двенадцать – прямиком дул на нас. Он вынырнул у самого борта. Я приготовился упасть в воду (к слову сказать, температура воды в акватории Командор не поднимается выше пяти градусов даже летом), и подумал, что камеру спасти удастся, если держать ее над головой, карабкаться на лодку, цепляться за леера. Поэтому я снимал, не отрываясь от монитора. И уже когда китенок почти вдарил в борт, но в последний момент чудом увернулся, я услышал истошный вопль Орнитолога: «Е твою ма!» Замер и приготовился к погружению, то есть испортил кадр. Как было обидно, такая удача – кит в полуметре от объектива!.. Мы ругались часа два. Не разговаривали сутки. Орнитолог называл меня любителем... Я его чертовым любителем природы, который ничего не смыслит в киноискусстве.

Командорские острова

Жил Орнитолог в служебной квартире с завхозом заповедника и сотрудником охраны. Однажды я видел картину: загаженный пол, пьяный завхоз спит, пьяный охранник спит. Вонь и смрад. Орнитолог страдал, что у него отобрали вид из окна, ради которого он согласился жить в этой халупе. Нам было комфортно в маленькой избушке на берегу океана. И хотя Орнитолог, мой добрый друг, замучил нас рассказами о своих женах, любовных похождениях, мы полюбили его за искреннюю улыбку, открытость и натуральность. Он был благородным и интеллигентным дамским угодником, – моя Светуля втихаря посмеивалась над ним, а я слушал долгие рассказы о путешествиях по островам и северным странам.

Когда мы остались без работы – заповедник вовсе забыл о нас (ни экспедиций, ни поездок), Орнитолог собрал рюкзак и ушел вглубь острова, в самую отдаленную интересную и опасную часть. На юг. Южная оконечность острова Беринга – мыс Монати. Это итальянское название морской коровы Стеллера, реликтового животного, выбитого за двадцать восемь лет после открытия островов. Морская корова не знала насилия, позволяла людям себя убивать и есть.

Почему выжили песцы? Они тоже подпускали к себе людей. Когда моряки Беринга высадились на остров, сгрузили провиант, инструменты и умерших, песцы отъели пальцы ног у мертвецов. Стеллер писал, что в первые дни они изрубили топорами десятки прожорливых тварей. С тех пор песец боится человека, но, например, на бухте Буян, мы кормили песцов с рук. Они очень быстро привыкали к халяве – легкодоступному источнику питания. Стоило мне замахнуться на песца, он убегал, и я не видел его некоторое время. Думается, если бы я убил одного и подвесил возле избушки, вряд ли песцы стали бы объектами моих натуралистических съемок. Фуф!.. Такого не было... Заносит в мыслях... Песцы – очень осторожные и хитрые звери. Итак, Орнитолог ушел на юг. Там, с определенного места уже невозможно идти по берегу – ровной поверхности, приходится подниматься и опускаться по крутым склонам кочкарниковой тундры. Орнитолог рассказал мне, как он чуть не погиб, пытаясь пробиться по берегу в районе так называемых непропусков – узкой береговой черты, затопляемой океаном во время прилива. Поднимаясь до полутора метров, волны могут смыть зазевавшегося путешественника. «Я шел и шел, понимал, что нужно вернуться, но будто меня толкали вперед... Я скользил по камням, путался ногами в ламинарии, и вдруг увидел волну, она шла на меня и стремительно приближалась... Вот тут я и понял, мама! И побежал обратно. Падал, полз, карабкался, замочил фотоаппарат, промок сам. И, о, счастье! выбрался». Год назад погибла на острове женщина – ученый, ушла и не вернулась. Ее искали, но безуспешно. Предположили, что она или сорвалась с отвесного утеса, или попала в такой же непропуск... «Ты герой», – сказал я Орнитологу. Меня как-то уберегает – привычка с чеченской войны: тысячу раз я подумаю, рассчитаю, прежде чем идти вперед. То есть сначала думаю, как буду идти назад. Это или трусость, или осторожность? Мне плевать, как назвать. Я выжил... Мой друг капитан Соло бывал и в Афганистане на войне, и в горах с альпинистами, его карьера полна ужасных морских историй, трагических ситуаций. «Почему ты до сих пор жив?» – спросил я Соло. «Потому что я очень трусливый человек». «Орнитолог, мой друг, я восхищаюсь твоим безрассудством», – сказал я.

Птицы на Командорах представлены в главных «туристических» видах – топорок, баклан, глупыш, серокрылая чайка. Топорки, красноклювые дятлы (неуклюжее определение автора), только толстенькие и когда взлетают похожи на Ил-76 транспортник – перегруженный, что никак не может оторваться от земли. Так и топорки: плавают на воде, вдруг, будто испугались, начинают включать передачу – и шпарят по волнам перебирая ластинами и подбавляя скорости крыльями. Взлетающий топорок. Эти океанские «дятлы» гнездятся на острове под таким же названием – Топорков. Мой добрый Орнитолог прожил на Топорке (обиходное название) две недели, считал птиц, яйца, лазил по норам. Ему было комфортно в одиночестве: гомон тысяч морских птиц не мешал ему мечтать о младенце Глебе, юной супруге и лирических отступлениях в студенческой аудитории. Яйца серокрылой чайки в два раза больше куриного, ярко-оранжевый желток; яичницы из двух яиц хватит на полдня сытости. Алеутская национальная еда. Но эту кровожадную тварь (она доедает щенков котиков, а морякам тонущим еще живым запросто выклевывает глаза) занесли в красную книгу. Алеуты катаются на Топорок за яйцами – браконьерят. Алеутов тут всего триста человек или чуть более, половина похожи на своих предков – краснокожих индейцев с Алеутских островов. Остальные ассимилировали настолько, что не отличишь от рязанской или воронежской русачьей ветви. Алеутам, как малым исчезающим народам, разрешено ловить в год сколько-то килограммов лосося. Община наблюдает за выловом. Заповедник наблюдает за общиной... Я снимал рыбаков. Дядя Толя Какида (Какида – сильный по-алеутски, настоящая фамилия Бодаев) тянет невод руками, говорит в интервью: «А какая особенность океанской рыбалки? Сначала нерку тянем, потом горбушу, потом кижуча... Противная работа. Если б рыбалка была круглый год, я бы вжисть не пошел. Вжисть! Ведь все ж на пупу...»

Командорские острова

Ныряю в невод и снимаю, как мечется пойманная рыба. Трусь маской о выгнутые спины и головы «крючконосых странников». Балдею...

Мне не понять местных: они любят свой остров, они грубы и милосердны. Жестоки и чистосердечны. Спустя время, когда я уже жил в Петропавловске, ко мне приехал гость. Рыбак. Алеут. Он пятнадцать лет ловит лосося на Командорах. Привез мне в подарок от рыбаков и дяди Толи Какиды мешок копченой нерки. Рыбак мялся с ноги на ногу, говорил, спасибо за диск с фильмом, говорил, что никогда такой красоты не видел. Сильно извинялся, что не доверяли... «Мы думали, ты специально поставлен заповедником, чтобы снимать на нас, рыбаков, компромат. Мы думали, ты стукач». 

Мудрый человек Дерипаска, выступая по радио «Эхо Москвы», пригласил россиян покинуть столицы и ехать поднимать социальный уровень в регионы. На «Эхо Москвы», видимо, тоже не в курсе... Нас не ждут. Нам не рады. Мы выглядим юродивыми на фоне суровых аборигенов, привыкших выживать в диких условиях. Обитатели Камчатки и островов нередко говорят о желании перебраться на материк. Но вот незадача: когда перебираются, начинают страшно скучать и тосковать. Мы с Орнитологом приехали и уехали. Мы с Орнитологом распрощались и не виделись больше с тех пор.  

Фото автора


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое