Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Стиль жизни /Путешествие/приключения

Командоры, рай земли… История вторая: туманы и алеуты

Командоры, рай земли… История вторая: туманы и алеуты

Тэги:

За неделю до нашего отплытия на острова погиб доктор Байчурин. Он служил врачом в спасательном отряде Камчатского края, был альпинистом и водолазом. Очень сильный человек – с мышцами как жгуты, большим лбом и светлым взглядом. Погиб он в горах: группа спортсменов возвращалась с маршрута, и сошла сель. Заваленный камнями и мокрым снегом Александр был тяжело ранен, но будучи в сознании подавал команды, что и как делать – колоть, перевязывать, – он скоро умер на руках у альпинистов. Больше в тот день никто не погиб. Вряд ли эта короткая история тронет сердце читателя. Поймал себя на мысли и я: что да, конечно же, это трагедия, но как-то становится мне не обреченно тоскливо, не убийственно грустно, а будто светло. Будто родилась легенда про альпиниста Сашу Байчурина, чья белая душа ушла странствовать в голубые Ганалы. О чем же будет моя книга?.. Как я уже говорил, некоторое время до отплытия на Командорские острова, мы жили в Петропавловске-Камчатском, я учился экстремальному северному дайвингу. Спасатели, чьим соратником был капитан Соло, мой инструктор и впоследствии друг, любезно предоставили нам с женой гостевой домик на халактырской базе. И так случилось, что мне пришлось не только познакомится с Байчуриным, но и снимать его в работе – на альпинистской стенке, под водой. В этом человеке чувствовалась добрейшая сила – вулканическая энергия, которая присутствует везде (во всех) тут на Камчатке. И вот когда я стоял на кладбище, и мимо гроба, где лежал прибранный и аккуратный даже в смерти Байчурин, шли люди, а мать его сидела рядом и рассказывала, каким был ее сын, мне некстати подумалось. Я вспомнил Грозный, смерть сапера: мы стояли возле истерзанного мокрого тела, а снайпер Буча, мой товарищ, трогал осколочное отверстие в щеке убитого и говорил, что тут еще и в груди осколок, и умер солдат сразу – не мучился – это хорошо. Я помню эти серые солдатские лица, эту черную ненависть. Вот от этого я и сбежал на Камчатку – от воспоминаний. Мой коллега Вадик Фефилов, корреспондент одного из центральных телеканалов, советовал не принимать близко к сердцу: «Я еще с первой кавказской войны взял за правило – уехал и забыл». Я уехал на Камчатку снимать живую природу и забыл здесь то, о чем машинально вспомнил на похоронах Александра Байчурина. Мне думалось, что не с того (как-то слишком грустно) начинается моя жизнь на далеких островах, и в то же время, когда я шел с кладбища, в мыслях своих нес светлый образ доктора Байчурина. Удивительно, невообразимо, но мне впервые показалась смерть светлой! Спустя полтора года я напишу в своем дневнике: «Камчатка лекарство от ненависти». «Мне много раз снился один и тот же сон: я оказываюсь в тюремном заключении, совершенно не могу понять за что! Мне нужно проснуться, и я просыпаюсь. Но и наяву мне кажется, что рано или поздно я попаду в места отдаленные... И еще один сон: будто я возвращаюсь в свой экипаж, и моя подводная лодка собирается в дальний поход, и я стою перед выбором уйти в море или вернуться к благополучной сытой жизни корреспондента одного перспективного военного канала. В последний момент я всегда трушу и возвращаюсь... Неудержимое стремление к свободе вот смысл моих сновидений. Что на самом деле уготовано судьбой? Ответить на этот вопрос я смогу лишь по прошествии того времени, что отведены мне для жизни на моем Острове».

Командоры

С этих строк началась наша история на Командорах. Больше всего я переживал за холодильник – японский четырехкамерный! Купленный мною у моряка торгового флота за восемь тысяч рублей. Это был настоящий Panasonic National, контрабандный товар! Мы с женой – счастливые – укрепили холодильник на верхней палубе транспортного рефрижератора, укрыли его целлофаном от соленых брызг. Двое суток плыли в тумане, страдали от морской болезни в маленькой каюте, заваленной вещами, коробками с картофелем, чаем и майонезом. Вскорости появился берег Командорских островов, – он надвигался неотвратимо, словно нечто ужасное и безобразное из фильма Хичкока. Пароход причалил, я прыгнул на пирс: через видоискатель камеры наблюдаю туманные очертания сгнивших кораблей на берегу, черные скалы вдоль прибойной полосы, ржавые остовы тракторов и один рухнувший подъемный кран. Мы сгружаем наши вещи. На пирсе стоит Малышка, и шикает на меня – не снимай! Она затравлено оглядывается. Так мы приехали на остров Беринга. Первый, с кем мы познакомились на Командорах, был пограничник-прапорщик. Он переписал наши паспорта, поинтересовался целью визита в приграничную зону. «Работать в заповедник», – бодро ответил я.  Назвать контору, где располагался заповедник, убогой, значит быть несправедливым ко всем остальным помещениям острова. Один мой знакомый, проживший на вулкане в «приюте черного альпиниста» говорил: «Мы живем убого! У какого Бога?» В заповеднике работало человек пятнадцать. Меня приняли начальником склада, с переводом в специалисты отдела экопросвещения. Делать мне можно было что угодно, всем было на меня начхать; директор, капризный мужчина с белым лицом и яркими губами, сидел на высоком кресле в кабинете: он всегда на предложения к сотрудничеству кивал с умным видом. Международная организация ПРООН (Программа Развития ООН) выделила деньги для обустройства особо охраняемых территорий. «Командорский» заповедник получил транш. Директор, бывший инспектор из Алтая, обещал купить морской катер, прятался от вечернего бриза, вспоминал университет и своих коней. Он бесхитростно делился, что купил по ипотеке квартиру, а злые языки в лице делопроизводителя, изможденной, в очках и с жидкой прической женщины, болтали, что директор получает зарплаты «стопятьдесяттысяч». Меня взяли снимать кино и делать фото для сайта, еще развивать экотуризм и дайвинг. Вобщем перспективы были туманными... Когда развеялся туман, мы отправились гулять по деревне. Никольское. Мы забрались на утес, с которого в одну сторону – океан, а  в другую – вид на островную ойкумену. Я записал видео-дневник: указал на лестницу, по которой не ходят – в ней не хватает ступенек, что телецентр разрушен, а в селе живут шестьсот человек и добрая половина алеуты, а вся интеллигенция с Беринга уехала еще в девяностые. Тут я сделал единственный снимок села Никольское: две улицы, десяток типических для севера деревянных двухэтажек с ржавыми крышами и посинелым брусом – неказистое, но сейсмоустойчивое жилье. Других населенных пунктов на Командорах нет. Село Преображенское на Медном, втором острове архипелага, закрыли еще в семидесятые годы прошлого столетия по причине дороговизны снабжения. Снова навалился туман – и как в молоке стало: появился силуэт козла с бородой, и козы – туманное стадо. Чайки катались на восходящих потоках, – я снимал белые цветки и чаек в полете. Внизу метрах в сорока под обрывом бились о камни прибойные волны. Страшно с высоты. Далеко в океане я увидел уходящий пароход. В дневнике я запишу: «Мы ходили на берег снимать волну. Прибой впечатляет: пена, гул наката, бреющие бакланы. Вдруг из ниоткуда налетал туман... Холодно. Июль. Туманы - визитная карточка Командор, тут туманы - вокруг в океане на тысячи миль.  Из-за чертового тумана корабли Беринга потерялись в океане случились все трагические события, приведшие к открытию нового туманного Альбиона. Я всегда думал, отчего людей так тянет на Командоры: всяких авантюристов, неплательщиков налогов, пьяниц и художников. Звучное название вот, что манит! Нужно произносить в слух. Ощутите: «Командоры! Командоры! Командоры!» Чириков, капитан «Святого Павла», второго корабля экспедиции Беринга, был опытным мореходом, но вот несправедливость: назовите острова его именем «Чирикова» – и совсем другой колер появляется, другая семантика, что ли. Туманы... Туманы приносит ветер».  

Командоры

Ходили на День рыбака в центр села. Познакомился с алеутами. Разливали уху. На берегу – бюст Беринга с отбитыми цифрами жизни и смерти. Футбольное поле. Музей. У стены – старые чугунные пушки. На крыше сарая алеутские мужчины сидят на корточках. Играет ритмичная музыка. На скорость разделывали нерку, ядовитую, но ужасно вкусную рыбу. Пьяных особенно не видно, женщины все не симпатичные. Почти не матерятся вокруг. Окна мои выходят во двор, но между домов виден океан.Жарю рыбные котлеты. Выбрасываю отходы в форточку, там слетаются огромные серокрылые чайки – бестии, занесенные в красную книгу. Я бы их безжалостно истребил за то, что они с утра до ночи истошно орут! Чайки сжирают все; они быстро приспосабливаются к источнику пищи. Кошки на Командорах типические – трехцветные, тигровые, мохнатые. В нашем подъезде живет Танкист, старый вонючий кот. Его прозвали так, за то, что прошлой зимой сидел в канализационном люке, высунув голову как из башни танка – прятался от метели. Зимой половина кошек погибает, весной рождаются новые: котята мяукают под полами, молодые коты учатся воровать еду у чаек. Пришла соседка Галя, простецкая тетка; думал сначала, что она скандальная; ее сын Эдуард, инспектор Рыбвода, периодически запивал, приезжал его брат из города, врубали музыку в машине, ругались. Утром принесли нам тарелку свежей икры. Галя обнимает таз белья – собралась во двор развешивать – смущенно улыбается, тыкает себя характерно пальцем в подбородок под ухо: «А мы День рыбака отмечали». И подслеповато пьяненько моргает. Она еще и не старая женщина, одна живет. Она алеутка. На втором этаже – Лена, тоже алеутка, ее муж, пожарный, погиб полгода назад, спасая людей из горящего дома, остались двое детей сиротами. Алеуты внешне похожи на русских – ассимилируют, прожив с нами бок о бок много лет. Прошло десять дней, я писал: «Катастрофа! Убожество жизни на острове предстает передо мной во всех красках. Это тюрьма. И что самое обидное, я по глупости своей попал в нее собственной волею. Смелость и глупость близнецы... Был в гостях у местного художника Сергея Пасенюка, подарил ему трубку курительную, но в ответ не заметил теплоты, а осторожность и прощупывание. Ценность отношений на острове не оценивается, а просчитывается... Вот тоже заковырка: ты можешь быть совершенно никому не интересен. Или интересен, как новый объект: когда начнет продавать мебель, запьет, загуляет, разведется, уедет, наконец. Чужаков здесь не любят. Каждый человек просчитывается и каждому дается прозвище: завхоза заповедника Эдика звали Алкашом, инспектора Колю Шнырь. Заведующий хлебопекарней был горластый мужик по прозвищу Сосиска или Колбаса, а старого сварщика дядю Колю называли уважительно Паровозом. Для дяди Коли-Паровоза я снимал свадьбу его дочери, взял не много десятку. Обычная свадьба. Катались по острову, был ветер, туман и морось. На хичкоковском пирсе распили шампанское, а в бутылку затолкали письмо, и швырнули что есть силы в океан. На дороге вдоль бухты бодались джипами, отдали поллитру за проезд, ржали, девчонки (одна разбитная с фиксой и хрипатая) матерились от всего сердца: «Подруженька наша, танцуй, а-а счастия тебя! сука бл...» И давай на пирсе по гулкому железу бить каблуками. Хмурилось в океане, по бухте ходили буруны. Думаю машинально: на «резинке» не побежишь, шкивает сильно. Привыкаешь к скелетам пароходов, они создают особенный колорит острова осколок советской эпохи эпохально и креативно. Задумался, в чем же убожество острова?..»

Командоры

На Дне рыбака делал портреты: немолодая алеутка краснолицая, один глаз щурит, толстые губы, широкая к низу – она кушает уху, сплевывает кости рядом в тарелку. Сухая женщина, с ней девушка; они похоже внешне: обе смуглые, черноглазые, смоляные волосы. Тоже алеутки. Потом узнаю, девица замужем за одним инспектором из заповедника – русским, мать ее иногда запивает, а муж, рыжий добряга мужик, спит на кухне на полу, когда приходит выпимши. Через месяц жизни на острове я поймал себя на мысли, что тоже стал сплетничать про коллег и перемалывать кости соседям.В заповеднике у меня не сложилось – мне мало платили, еле сводили концы с концами, новый начальник милиции купил наш японский холодильник. Пришли на яхте паломники с иркутским попом во главе. Вели светские беседы. На высоком холме в центре села Никольское Сергей Пасенюк, островной пассионарий, ворочал горы песка. В память об экспедиции Беринга и открытии Командорских островов он строил мемориал «Пушки». В 1991 году экспедиция нашла останки капитана-командора, его команды и откопали пушки со «Святого Петра». Пушки те сдали в местный музей, одну отправили на родину Беринга в Голландию. Две потом сперли: начальник милиции бегал и разводил руками, просил нас с капитаном Соло нырнуть и посмотреть, может озорники сбросили пушки под пирс. Мы нырнули, но пушек не нашли (ценные раритеты). Черно-белая картинка осталась в моей памяти – история построения мемориала. И слова Пасенюка: «Чем мы хуже других портовых городов, Барбадосы, Бадена? Везде есть пушки! Наши-то пореликтовей будут. Здесь форпост российский, солнышко здесь встает!» Попы тоже приложились к общественному мероприятию, кинули по паре лопат с песком. К торжествам, на которых был губернатор Камчатки, пушки уже стояли на лафетах. Закончились праздники, мы сидели в экзотическом сарае Пасенюка и вели светские беседы: «Какая же здесь тюрьма, здесь самая свобода», – с нескрываемой обидой за свой остров говорил Пасенюк. В сарае, где гостями были и народные артисты, и воровские авторитеты, и сенаторы, и маленький алеут Бамбуча, висят на стенах портреты Рузвельта, Лондона, Путина. Ужасные акульи челюсти, жалкие оскаленные черепа каланов и котиков. Над головой под потолком – каяк; на оленьих шкурах рассаживаются гости за бражным столом, пепельница в виде банки с икрой. Пасенюк сед, лохмат, на горбатом носу растут черные волоски, прищурен всегда, морщинист. Про икру предлагает так: «Каждому, кто прилетает на Камчатку, у трапа самолета поставить таз с икрой, и чтобы съел всю!» Мне пришлось как-то голодовать недели две – ел горбушачьи котлеты и икру. С тех пор икру я не ем. «Моряки Беринга, высадившись на берег, обживались как могли; песцы, аборигены острова, отожрали пальцы ног у мертвецов. Стеллер писал, что за первый день они зарубили топорами нескоько десятков прожорливых тварей. Половина команды Беринга умерла от голода и цинги. Доктор Стеллер описал животный и растительный мир острова; один из северных мысов назван именем офицера Вакселя, самая высокая гора именем Стеллера. На бухте Командор под крестами на могилах надписи из «нержавейки»: фамилии матросов и бомбардиров, шкиперов и казаков. Ветра беспощадны, мемориал хиреет... К празднованию 270-летия открытия островов, руководство заповедника на деньги ПРООН построили «комплекс» в непосредственной близости от основного мемориала на старых раскопах, где были могилы и землянки. Площадка в виде носа корабля и туалет системы сортир в виде домика с крышей. Мыслили так: губернатор поест, попьет и сразу можно в уютное отхожее место. Но губернатор не приехал, видимо кто-то сказал, что будет подстава с этим «комплексом». Сортир обошелся немыслимо дорого, порядка двухсот тысяч рублей на Командорах все цены с тройным коэффициентом. Это самый дорогой туалет системы “сортир” в мире. Я подумал, что кто-то оставляет след на земле руками и головой, а кто-то жопой. В деревне народ повозмущался и забыли: через пяток лет от сортира ничего не останется океан подрехтует ветром и солью, руководство заповедника поменяется в очередной раз. И концов будет не найти. К месту про убожество: оно в людях слабых и никчемных. Остров же сносит все... и мракобесие, и жадность. Пена растворяется в соленой воде, к утру смывает отливом в океан всю накипь».

Командоры

Безденежье придает творчеству убогость. Бывший директор заповедника развешивал объявления о продаже знаменитых командорских грибов. Зарплата инспектора в заповеднике пятнадцать тысяч рублей. Мне платили столько же. Ничего нельзя было придумать глупее, чем ехать на край земли, не заключив контракта, не получив гарантий. Но мне так хотелось свободы... Спустя месяц я писал: «Бля...ь, я на острове!» И тут же: «Разве счастие узнать Россию изнутри?» Мне всегда мало было проникновения в тему, хотелось вжиться в среду. Я стер грань между журналистикой и реальностью, и тут же потерял покой – счастие улизнуло и замаячило в прошлом: моя съемная квартира и вид с седьмого этажа на Сокольники, случайные связи по средам и субботам, «Доктор Хаус» в онлайне, виски, пробежки с Pink Floyd, интригующие командировки и светские беседы в коллективе. По утрам, когда негодяи спят, я писал. Варил кофе, закидывал колено на колено и уперевшись подбородком в кулак, смотрел в окно. За грязным стеклом проносился горизонтальный дождь. Циклоны приходят под утро. Теплых дождей на Командорах не бывает, как не бывает и купального сезона. Творческая перспектива придает смысл временному безденежью. «О чем же будет моя книга?.. Например, о том, как убивают норку. Пойманную в капкан норку на Командорах убивали так: сдавливали рукой, пока не останавливалось сердце. Охотник Пасенюк рассказывал, что он норку пускал вместе с капканом в реку и выкуривал «приму», за это время норка успевала гарантировано захлебнуться. Песца давили ногой, пока у того не посинеет язык и не закатятся глаза. Шкурка норки в советское время доходила до сорока рублей, песцовая до тридцати. За сезон охоты полтора месяца промысловик зарабатывал до двух с половиной тысяч. Была на острове звероферма советская меховая промышленность работала на экспорт. Как-то друг Пасенюка повел девицу прогуляться на берег океана, а шли мимо зверофермы и мимо клеток, девица пальчиками так по клеткам трын-трын. Огромный злющий самец норки схватил ее за палец, уперся лапами и стал тянуть на себя. Девица орала. Самца потом убили. Звероферма на Командорах развалилась норки заболели, а которые выжили разбежались по острову. Другой охотник вытащил из капкана подохшую норку и кинул в рюкзак, а в гараже тварь ожила и цапнула его за палец. Дядька разнес весь сарай, гоняясь за норкой, разбил стекло у «Бурана», которое стоило баснословных денег. Убивал пойманную норку медленно сдавливал ей голову тисками. Коллеги его не осудили стекло от снегохода было в дефиците на острове....21 августа 2011 года я проснулся и заварил кофе. За окном все так же как вчера в бухте разгружается большой пароход с углем. У пирса мелко, поэтому разгружают на рейде: баржой уголь доставляют на пирс, перебрасывают самосвалами к котельной. Был у Пасенюка. Болеет. Рассказал поучительную историю: оленей завезли на Беринга в середине советского века. Когда перегружали сеткой, двое оленей сорвались в волну и поплыли домой. Вода в этой части Тихого океана круглой год не больше шести градусов... В память о тех смелых оленях, их расплодившихся командорских собратьев стали называть по-тургеневски Му-му: «Видел трех Му-му. Застрелил Му-му. Сколько стоит мясо Му-му? Охота на командорских Му-му запрещена уже несколько лет». Принес Пасенюку лекарства от простуды. Подумал, что Сергей Леонидович, пассионарий и яхтенный капитан, как никто другой имеет право быть губернатором острова Беринга. Я вдруг представил себе, что останусь на Командорах навсегда передернуло от ужаса. Пасенюк трубку мою не курит, а курит старую Яву».

Командоры

Командоры – часть Камчатского края, Алеутский район. Попасть на остров можно воздушным путем или по морю. В начале августа я отправил жену в город на двухмоторном самолетике, благо были места... В больнице острова Беринга поставили неутешительный по островным меркам диагноз – беременность. «Вы не волнуйтесь, – успокаивал нас главврач-гинеколог, – я вам акуратненько почищу». Врач не был жестоким человеком, скорее реалистом: на острове совершенно не было возможности вести беременность даже самую благополучную. Хотя алеутки рожают же, с колясками ходят, малыши бегают. Жена рыдала и говорила, что ей сказали о какой-то «замершей» беременности, что малыш замер, и виноват в этом я, потому что не понимал ее настроения... Ну, в общем, все как обычно в браке. В  Петропавловске жену положили в больницу: она написала, что у плода четко прослеживается сердцебиение. И скоро мне на телефон пришла фотография с УЗИ и подпись: «Твой сынок сосет пальчик».   

Командоры

 

Командоры    

 

Фото автора      


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое