Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Я встретил 22 июня в Берлине. Дневники советского инженера

Я встретил 22 июня в Берлине. Дневники советского инженера

Тэги:

ТУДА И ОБРАТНО. III ЧАСТЬ

Венедикт Прозоровский жил в Берлине несколько месяцев, находясь в командировке с весьма прозаической целью- закупить оборудование для молокозаводов. Также как и другие советские специалисты, он не думал, что окажется на территории в момент начала войны…

 

Проснулись мы с Валей от толчков нашей няни и её возгласов: «Ауфштеен, шнель, шнель, бегиннт криг» (вставайте скорее, скорее, началась война). Машинально взглянул на будильник — без четверти шесть. За окнами совсем светло, слышится какой-то шум. Валя поскорей оделась, разбудила Владика (он спал в другой комнате) и с помощью няни начала готовить чемоданы— их у нас было два, — с которыми мы приехали. А я даже как-то не сразу воспринял разразившуюся беду, был просто ошеломлён. Но быстро взял себя в руки и начал выбирать из письменного стола то, что могло быть нужным в дальнейшем. А какое оно будет, это дальнейшее, кто знает? 

Внезапно вошёл в квартиру высокий гестаповец, но без головного убора. В руках у него была какая-то папка; заглянув в неё, он посмотрел на меня (я уже был одет) и спросил: «Прозоровский?» Когда я сказал «да», он потребовал наши паспорта. Взяв их, бегло посмотрел внутрь и повелительно изрёк: «Вег шнель (вон быстро), я сейчас вернусь», — и пошёл в соседнюю квартиру. Пока его не было, наша няня, с трудом подбирая слова (чтобы мы поняли), сказала, чтобы мы дали ему какую-нибудь карточку на мясо или на масло. Я достал наши бецуги (так мы называли в торгпредстве карточки), оторвал марок на мясо около килограмма, всё равно, думаю, они не пригодятся. Когда гестаповец вернулся, я подошёл к нему, подал ему в развёрнутом виде бецуги на мясо и сказал: «Немен зи мир, битте» (возьмите с собой, пожалуйста). Он немного оторопел сначала, затем положил их во внутренний карман, сказал: «Данке шён» и,немного помолчав, добавил: «Я даю вам ещё двадцать минут, постарайтесь за это время хорошенько собраться». И ушёл. 

А мы начали уже более сознательно собираться, хотя ёмкости (чемоданы) были ограничены, а вещей было много, и всего было жалко. Но долго раздумывать не пришлось, время, отпущенное нам, неумолимо сокращалось. Я оставил своё почти новое драповое пальто, в котором приехал, новое летнее габардиновое, привезённое из Дании, положил в чемодан вместе с габардиновым костюмом. Кожаное пальто, несмотря на жару, надел на себя, конечно же, положил свой многострадальный портфель, две рубашки, безопасную бритву (опасную гестаповец не велел). В другой чемодан Валя постаралась напихать как можно больше: нужно было обеспечить Владика самой необходимой одеждой и бельём в первую очередь. К сожалению, его шубка из белого козлёнка в чемодан не поместилась. Пришлось Вале оставить свою тёплую одежду с меховым хорошим воротником. И,конечно, к чемодану были привязаны ночной горшок и мяч в сетке. 

Прошло немногим более 20 минут, пришёл гестаповец, оставил открытой дверь на лестничную площадку и знаком показал— «выходите». Валя взяла Владика, я — оба чемодана,и,окинув взором своё теперь уже бывшее жилище, мы вышли на лестничную площадку. Ключи от квартиры были уже у него, он запер дверь и, достав из своей папки рулончик клейкой ленты, оторвал от неё кусок длиной 12–15 см и заклеил им замочную скважину и притвор двери. На ленте уже была поставлена печать со свастикой и орлом. Всё немцы проклятые предусмотрели. В эту минуту я окончательно понял, что возврата не будет и теперь начинается путешествие в неизвестность. Спустились мы во двор, а там уже собраны остальные жильцы дома. Въездную арку во двор занял стоящий задом армейский грузовик, явно предназначенный для перевозки людей, накрытый брезентовым тентом с расположенными по боковым бортам скамейками. Задний борт был откинут, на нём висела лесенка в две ступеньки. Собравшиеся, в большинстве женщины, разговаривают приглушённо, вполголоса. Некоторые вытирают набежавшие слёзы. Три-четыре гестаповца и один в гражданской одежде, в шляпе, стоят в сторонке и,кажется, чего-то ждут, поглядывая на часы. 

И вдруг что мы видим? Из-под арки, протиснувшись между грузовиком и стеной, появилась наша предыдущая няня Урзель! Сразу бросилась к Владику, быстро говоря что-то по-немецки. Вале она сказала, что нога у неё почти здорова, а у самой слёзы на глазах. Из сумки она достала деревянную раскрашенную игрушку, представляющую собой дощечку с отверстиями, в которых торчали круглые палочки. Дощечка имела по четыре ножки с каждой стороны. К игрушке прилагался деревянный молоточек, которым нужно было забивать палочки до упора в пол. Повернув дощечку обратно, можно было вновь забивать палочки. Владик немедленно освоил игрушку и с удовольствием колотил по палочкам, забыв о том, что находится в необычной обстановке. 

Наконец немец в шляпе приказал всем влезать в машину, туда же влезли гестаповцы, тот,кто в шляпе,сел к водителю. Тронулись. Куда едем — не знаем. Смотрю на то, что видно за задним бортом. Видно только, что едем по центральным улицам, около домов видны кучки людей, слышно, как вещают уличные репродукторы. Стоп, приехали. Вылезли во дворе большого красного дома. «Полицайпрезидиум»,— сказал мне «мой шеф» гестаповец. Через боковой вход нас препроводили в здание, мы вошли в длинный широкий коридор, перегороженный в трёх местах решеткой. Впечатление такое, будто это тюрьма. Потом вошли в довольно большую комнату с несколькими сдвинутыми в ряд столами, за которыми сидели тоже какие-то чины. В комнате уже было около 20 человек, в основном из торгпредства. В том числе и Лаврентий, но без пальто и без вещей— его взяли в пансионе и не дали как следует собраться. «Мой» гестаповец подошёл к одному из столов и передал чиновнику ключи, очевидно, от нескольких квартир нашего дома. Затем подошёл ко мне и отдал наши паспорта, сказав, чтобы мы подошли через некоторое время к столу, на который он указал пальцем. Вспомнив, что бецуги ещё лежат у меня во внутреннем кармане, я достал один листочек с отрывными марками по 10 граммов, а всего на 500граммов, и отдал гестаповцу. Он несколько раз сказал: «Данке, филе маль», — а затем,понизив голос почти до шепота, добавил: «Пойдите к жене (она стояла с Владиком и другими женщинами) и разложите вещи по чемоданам: мужские к мужским, женские и детские отдельно. Вас скоро разлучат и увезут в разные стороны». Вот спасибо за информацию— бецуги помогли! 

Венедикт Прозоровский

Передал я Вале эту горестную весть, она восприняла сие довольно спокойно, ведь первый шок уже прошел. Мы перебрали вещи, габардиновое пальто отдали Лаврентию, я остался в кожаном, и стали ждать дальнейших событий. Они, эти события, не заставили себя ждать. Нас подозвали к столу, чиновник взял наши паспорта, что-то записалв большую ведомость, положил паспорта в стопку уже отобранных у таких же горемык,как мы, а потом сказал: «Мужчины выходите во двор, а женщины и дети останутся здесь». Попрощался я с Валей и Владиком, поднял свой чемодан и вслед за другими мужчинами вышел во двор. Построили нас в две шеренги с чемоданами (у многих их не было, ведь большинство брали чуть ли не в чем мать родила),и под ослепительным июньским солнцем мы стали ожидать дальнейших событий. Жарко, многие без шляп и накинули на головы носовые платочки. 

Примерно в 11 часов подали два автобуса, нас пересчитали, сверили с каким-то списком, в каждый автобус село по вооружённому солдату, и мы наконец выехали за ворота зловещего Полицайпрезидиума. Едем от Александерплац к окраине города, вот уже и последние пригородные домики, отдельные рощицы, и наконец перед нами раскинулось широкое поле (наверное, несколько гектаров). Дорога наша окончилась перед воротами из металлических прутьев, а в обе стороны от ворот протянулись колючепроволочные заграждения, замыкающие порядочную площадь поля. На этой площади стояло несколько бараков, из которых два ближайших к воротам показались необитаемыми и отгорожены были от остальных дополнительной колючкой высотой не менее трёх метров. На углах заграждений— вышки охраны, на каждой по солдату с карабином. В общем, знакомая картина фашистского концлагеря, неоднократно виденного в кино и на фотографиях. Среди нас — молчание, все в тревожном ожидании, что будет дальше. 

Ворота распахнулись, автобусы въехали внутрь «зоны», и мы выгрузились. Нас построили в две шеренги, пересчитали и разделили на две группы, в каждый барак по группе. Устройство внутри барака, в который меня определили, было, насколько я помню, таково. По центру барака от торца до торца— коридор,из которого двери в камеры (иначе не назовёшь), а в камерах двухэтажные нары, деревянные с бортиками. На нарах лежали тюфяки-матрасы из грубой ткани, а набиты они были резаной на узкие ленточки бумагой типа пергамента, и пропитана она была каким-то дезинсекталем от домашних насекомых, в первую очередь от клопов, блох и вшей. Подушки с клетчатыми наволочками, которые нам выдали, также были набиты упомянутой выше бумагой. Запах, конечно, от подушек был не очень приятным, но терпимым. На одеяла из толстой синтетической ткани также были надеты клетчатые наволочки. 

Нужно отдать должное немцам, они страшно боятся всякой заразы и ревностно следят за чистотой и в домах, и на улицах (до войны улицы в Берлине мыли с мылом). А туалет в конце барака вообще, я бы сказал, был образцовым. Пол выложен метлахской плиткой, стены покрашены бледно-голубой краской, три фаянсовых унитаза и четыре умывальных, тоже фаянсовых,раковины. Краны никелированные, правда,вода была только холодная. Зеркало небольшого размера было только одно. Все эти помещения были по одной стороне барака, по правую сторону коридора. А по левую сторону были другие помещения, на дверях которых были следующие надписи (сразу пишу в русском переводе): комната охраны, комната для евреев, комната для осмотров. В другом бараке часть помещений была отведена под какой-то склад. 

Я немного отвлёкся от хода событий, которые сыпались на нас непрерывно. К тому же всё время бормотали репродукторы, укреплённые на вышках, перемежая победные реляции об успехах немецких войск бравурными маршами. Голова от всего уже пережитого за первую половину дня кружилась. Очень хотелось пить, пришлось воспользоваться сырой водой из умывальников. Потом нас, примерно по 10–15 человек, стали приводить с вещами в комнату для осмотра. Там нам приказали раздеться догола и раскрыть чемоданы и сумки (у кого они были). Немцы тщательно перетряхнули чемоданы и обыскали все карманы. У меня ничего не отняли, а вот у одного бедняги (я не знаю, где он работал) отобрали фотоаппарат «Контакс» — цена ему, помнится, была 250 марок. Пока длилась процедура обыска, привели врача-француза, военнопленного из других бараков, находящихся за колючкой, которой они от «наших» были отделены. Выходит, мы потеснили военнопленных европейцев! Врач, в красивой форме, по внешнему виду до 30 лет, стал нас внимательно осматривать, постучал по груди, помял живот, велел показать язык и покашлять. Потом перешёл к половым органам. И тут произошёл трагикомический казус. У нашего приёмщика Безденежных оказалась отрезанной крайняя плоть, и врач сказал об этом немцу. Тот сразу завопил: «Юден, юден!», велел ему одеться и хотел отвести в комнату для евреев. Ну тут мы все загалдели, сказали, что «подозреваемый» татарин («мусульман», «ислам» шумели мы), и немец смилостивился и Безденежных остался с нами. (Судя по тому, что в бараке существовала комната для евреев, значит, немцы довольно тщательно фильтровали привезённый контингент. Расовая теория осуществлялась на практике.) После осмотра и некоторых конфискаций нас опять выстроили в две шеренги и весьма плюгавый переводчик с ужасным акцентом объявил нам правила поведения в лагере, попутно объяснив, что мы не пленные, а просто интернированные, хотя разницы мы пока не ощутили. Объявил, что подъем в 6 часов, отбой в 22 часа. После 22-х выходить из барака нельзя. Подходить к проволочному заграждению ближе двух метров воспрещается. Также воспрещается петь, кричать, свистеть. На вопрос, где наши женщины, ответил, что они тоже находятся в лагере, примерно в 30 км отсюда, мы можем написать письма, но обязательно на немецком языке. Записки и письма сложить в картонный ящик, который будет стоять у входа в барак. Питание будет организовано только с завтрашнего дня, то есть с понедельника 23 июня. 

После всех «напутственных» слов нас распустили, день уже клонился к вечеру, мы все порядком устали, да и в животах уже было пустовато. Хотелось спать, ведь с 6 часов на ногах, да ещё постоянно в нервном напряжении. Я немного потолкался среди нашей братии, повидался с Лаврентием, Косовым, Смирновым, а потом пошёл в барак, на отведённое мне место на втором ярусе. Рядом со мной угнездился какой-то молодой человек, явно не наш, может быть, прибалт или какой-нибудь русин с Западной Украины. Говорил по-русски с трудом, да и я не горел желанием с ним разговаривать. А ещё в бараке была неординарная личность: православный священник с небольшим наперсным крестом на цепочке, в чёрной скуфейке. Он-то почему очутился в этом логове? Спросить я постеснялся, улегся на «душистый» матрас, укрылся поверх одеяла кожаным пальто и быстро уснул. 

После утреннего построения на плацу перед первым бараком нас повели на завтрак. Ко второму бараку примыкала кухня, вот к ней нас и повели. Там нам выдали по куску серого хлеба (300 граммов), кусочек маргарина величиной с половину спичечного коробка и отрезок ливерной колбасы диаметром около 60 мм и длины такой же. Потом выдали из толстого фаянса кружку ёмкостью примерно 0,5 л с налитым эрзацкофе чуть-чуть сладковатым. Очевидно,сладость не сахарная, а сахариновая. Вот, пожалуйста, поддерживайте свой организм в норме— хлеб, маргарин и колбаса на целый день, а в обед будет только одно горячее блюдо. Одновременно нам выдали круглые жестяные бляшки с выбитыми номерами, точно такие, какие у нас выдают в гардеробах поликлиник, парикмахерских и других общественных заведениях. Велели повесить на шпагате эти бляшки на шею и не снимать до отбоя. Ну как это назвать? Издевательство над личностью! 

Кроме блях этих выдали карточки, разделённые (чтобы легче было отрывать) на квадратики с цифрами от 1 до 50. Оказалось, что это карточки на получение обеда. Кстати, весь обед состоял их густого овощного супа («гемюзезуппе») с отдельными редкими волоконцами мяса неизвестного происхождения. А овощи по визуальному наблюдению были такие: картошка, кольраби, морковь и нечто похожее на брюкву. Вкус— кисловато-солоноватый, одним словом, противный. В первый же день некоторые из наших, попробовав этот суп, тут же вылили его в поставленную вблизи раздаточного окна бочку, предпочитая пожевать только хлеб с эрзацкофе. Хотя мне очень хотелось есть, но я смог выкушать только половину, остальное вылил. А чтобы получивший порцию этой баланды не подошёл второй раз (а вдруг такие найдутся?),раздатчик отрывал квадратик от карточек. Но потребность в какой-никакой пище преодолела через пару дней идиосинкразию к гемюзе, и все стали очищать миски. Ко многому можно привыкнуть, и даже к супу, но к чему нельзя, так это к сознанию, что тынесвободен и являешься заключенным, хотя и в сносных условиях. Чем-то надо было заниматься в промежутках между завтраком и обедом и между обедом и отбоем. На третий день написал Вале записочку на своём плохом немецком языке, что я показдоров и очень скучаю. Положил записку в ящик, в котором уже лежало несколько подобных посланий. Когда они попадут адресатам? 

Самым распространённым занятием нашей братии была игра в карты (у кого-то они сохранились довольно замызганные) и в домино. Фишки были в дефиците, я сделал самодельные, нарезав их из двух папиросных коробок «Северная Пальмира» (где-то в моих заброшенных уголках архивных материалов сохранились и эти фишки). Репродукторы, установленные на сторожевых вышках, ежедневно, начиная с 9 часов утра, выплёскивали на нас последние победные сообщения об успехах немецких дивизий, о сдающихся в плен советских солдатах, о взятии Минска, Риги и других городов. Каково нам было это слушать? Оптимизм в нас поддерживал Верховский, переводчик ТАСС, блестяще владеющий немецким языком. Он многое переводил из репродукторных речей и говорил: «Не горюйте и не дрейфьте, не бывать им победителями, я многое знаю об ихней кухне и отвечаю за свои слова». Хороший он был дядя, а вот наш переводчик из Технопромимпорта, Коля Луговой, почему-то отсутствовал в нашем сборище. Вообще-то говоря, не все, кого я знал, были с нами вместе. Отсутствовал, например, уже упоминавшийся Вася Кусков, приёмщик Войцеховский и др. Может быть, они в каком-нибудь другом лагере? Или продались немцам? Известно, что предложения были. 

Германия, 1941

Не помню уже, на третий или четвертый день на утреннем сборе было объявлено, что интересы СССР и советских граждан в Германии взяло представлять и защищать правительство Швеции. Это сообщение несколько скрасило наше подневольное существование. Возможно, первое участие шведов в нашей судьбе отразилось в том, что буквально на другой день к вечеру на территорию лагеря въехал небольшой грузовик и двое немцев, сидевшие в кузове, стали нам раздавать советские папиросы, по две пачки в руки. Стало понятно, что разграблен «Конзум» (его директором была жена Кускова). Нам раздали папиросы, а в женский лагерь, очевидно, передали некоторые продукты питания. Всё же остальное, представляющее значительную ценность (в том числе наша пишущая машина),забрали представители «нордической расы». А сколько разного имущества и ценных вещей осталось в квартирах, оставленных советскими работниками? А где немецкая порядочность? 

Прошло уже пять дней нашего лагерного заточения, а никаких пока изменений в лучшую сторону не обнаруживалось. Сколько нам тут быть? Немецкое радио каждый день извещает о всё бóльшем захвате нашей родной земли. И несколько раз говорили нам надзиратели: «Куда вы теперь поедете? Пройдет ещё немного времени, и наши войска дойдут до Москвы. Смоленск уже блокирован. Оставайтесь в Германии, вам найдется хорошее дело и приличный заработок!» Мы только зубами скрипели и уговаривали друг друга не поддаваться на провокации, крепче держаться вместе. Во время одного из меланхолически настроенных вечеров приехала легковая машина, из неё вышли два шведа и немец с парусиновым мешком, из которого вытряхнул прямо на площадку перед бараком кучку порядочную каких-то бумажек. Это оказались письма от наших жён. Вот радости-то было сколько! Краткая записка от Вали, написанная по-немецки без ошибок (очевидно, с помощью переводчицы), содержала мало информации, но главным было то, что она и Владик были здоровы и что живут они в бараке. Но далеко ли от нас и как называется то место, где находится их лагерь, знать нам это было необязательно. Я сам только дня два тому назад узнал, что мы находимся недалеко от местечка Бланкенфельд. А узнал потому, что на моей пайке хлеба была не отклеенная этикетка с этим названием. Я написал Вале, что послание её я получил, что пока здоров и передал приветы от товарищей-сослуживцев, которые её знают. Положил записку в упоминавшийся мной ящик, но не знаю, успела ли она его получить, так как на другой день (а это был уже десятый день нашего плена) вечером нас предупредили, что,возможно,завтра нас отсюда эвакуируют. Куда, зачем— эти вопросы мучили почти всю ночь, спал плохо. 

И вот наступило 2 июля 1941 года, среда. День серенький, без дождя. После обеда последовала команда построиться с вещами, и мы поняли, что возможность эвакуации превращается в действительность. Когда мы построились, переводчик сказал, что сейчас имеется последний благоприятный случай остаться в Германии, так как в СССР ехать нам незачем, войне скоро будет конец. В ответ— гробовое молчание. Потом появились трое чинов: один высокий в форме СС, другой пониже, в пехотной форме, и, наконец, третий, низенький в гражданской одежде. Они стали очень медленно двигаться вдоль наших рядов, тщательно вглядываясь в каждого. Особенно пронизывающий, стальной холодный взгляд был у третьего. Каждого он как бы просверливал насквозь. Когда он остановился напротив меня, я сразу похолодел и подумал, что вот сейчас он ткнёт в меня и прикажет выйти из шеренги, а что потом будет, никому не известно. Но,слава богу, пронесло. По сторонам я не смотрел, может быть, этот вампир кого-нибудь и отобрал. За воротами лагеря уже стояло два автобуса, был уже седьмой час вечера, нас уже тревожила мысль, куда же нас на ночь глядя повезут? 

На моём датском календаре-сувенире сохранилась короткая строка: «Выехали из лагеря в 18.55». И в 20 часов были уже в Берлине, привезли нас на Ангальтский вокзал. Возле пустого перрона стоял поезд, составленный из вагонов третьего класса, в которых купе были оборудованы жесткими деревянными, довольно узкими диванчиками, рассчитанными на трех сидящих пассажиров. Над диванчиками— сетчатые полки для багажа. Вот нас по 8 человек и стали впихивать в эти шестиместные купе. Это неудобство было терпимым, главное заключалось в том, что начали двигаться домой. 

В каждом тамбуре стояли солдаты с карабинами. А примерно в 22 часа наш «зондерцуг» (особый поезд) тронулся и очень быстро набрал большую скорость. Очевидно, к нашему поезду сзади в Берлине были прицеплены ещё несколько вагонов, возможно, посольские сотрудники. К нам в купе зашёл человек, похожий на посольского, и информировал нас, что нас будут обменивать на немцев и их союзников, тех, которые работали в СССР. Когда и где будут обменивать, он не сказал и скажет позднее. «Главное, не волнуйтесь,— сказал он и добавил,— ваши жёны и другие женщины-сотрудницы едут в этом же поезде в хвосте, в вагоне второго класса. Так что пока всё идёт нормально, шведское правительство следит за ходом событий». Мы сразу повеселели, склонив головы друг к другу, сидя на жёстких диванчиках, почти все сразу задремали. Была уже середина ночи. 

Около 10 утра поезд прибыл в Прагу, и тут мы впервые после десятидневной тяжёлой разлуки встретились: Валя, Владик и я. Нам на купе выдали большой батон серого хлеба (весом около 1,5 кг) и налили по кружке эрзацкофе. Всё это происходило под неусыпным оком часовых, выпустивших нас на перрон. Потом двинулись дальше, постояли немного в Вене, посмотрели из вагонных окон на мутный, серовато-жёлтый (не голубой) Дунай и въехали на территорию Югославии, несколько недель назад оккупированной Германией. На границе между Югославией и Австрией видели расположенные в несколько рядов бетонные надолбы, которые не спасли страну от вторжения немцев. Утром4июня прибыли в Загреб, столицу Хорватии, но из вагонов нас не выпустили. Поезд стоял очень немного, я только успел из вагона увидеть несколько крупных указателей на вокзале: «ВЛАЗ» (вход), «ПРОЛАЗ» (проход) и «ИЗЛАЗ» (выход). 

Вскоре остановились на крупной станции Брод, там уже наш поезд ждали для организации кормления жидким супчиком, каждому наливали половину солдатского котелка. Конечно, не сытно, но ничего другого не предлагалось. Немного мы и отдохнули от назойливого стука вагонных колёс. Простояли мы там часа четыре и двинулись дальше по направлению к Белграду. Благополучно миновали Белград,и на всех парах наш «зондерцуг» помчался по направлению к Болгарии. Но вот вдруг непредвиденная обстановка— город Ниш, большая станция. Но поезд остановился не у вокзала, а возле каких-то складов, похоже, что на товарном дворе. Нам опять выдали хлеба и налили горохового супа (тут стояли полевые кухни). Пришёл наш информатор и сказал, что обнаружилось некоторое недоразумение: раньше было согласовано, что нас будут менять всех на всех, а сейчас немцы в Белграде заявили, что менять будут голову на голову, против чего советская сторона категорически возражает. Печальное известие повергло нас в уныние, но особенно расстраиваться не стали— утро вечера мудренее. После того как поели супчика, охранники нас загнали обратно в вагоны, паровоз дал длинный гудок и двинулся задним ходом в обратную сторону. Мы в недоумении смотрели вокна. Отъехав от станции километра три, поезд остановился около длинной стены из металлических прутьев (вроде решётки Летнего сада в Ленинграде) с массивными воротами. 

Нас высадили, приказали взять вещи и сквозь две шеренги охранников, державших карабины наизготовку, мы вошли через ворота в какой-то покинутый военный лагерь. По краям — двухэтажные казармы, посередине — залитая асфальтом площадь с водоразборной колонкой и двумя длинными бетонными корытами. Как потом мы узнали, это был городок велобатальона, а совсем недавно ту некоторое время базировалось какое-то кавалерийское подразделение. Кругом ни души; начали мы занимать в казармах подходящие нары с соломенными тюфяками, воняющими разнообразными армейскими запахами. Хорошо, что умыться можно было у колонки. А женщины, напустив в корыта воды, занялись постирушками. 

Наш информатор сообщил нам, что задержание наше в Нише вызвано тем, что пока не достигнуто соглашение с немцами об условиях обмена. С югославами наши договорились, что они нас покормят. Но очевидно, слух о нашем заточении в казармах дошёл до окрестного населения, и к ограждению стали приходить жители, кто что мог, приносил и просовывал между прутьями— сигареты, какие-то пирожки, котлеты. А для детей принесли чистенькую деревянную кадочку, наполненную тёплой манной кашей. Это приношение пропустили часовые через ворота. Так прошли воскресенье 6 июля, понедельник 7 июля, вторник 8 июля. К вечеру 8-го пошёл дождь, на душе стало мрачней: сколько можно ещё терпеть? Наконец 9-го в среду после полудня нас подняли с вонючих соломенных тюфяков и в обратном порядке под конвоем посадили в поезд. Он нас дожидался. Поезд пошёл на юг, по направлению к Софии и утром 10-го остановился у Софийского вокзала. Нас там уже ждал обед, настоящий, с хорошим хлебом, за столиками, вынесенными на перрон. Болгары хорошо о нас позаботились, немцев не боялись. Я перешёл в вагон, в котором ехала Валя, в её купе мне нашлось местечко. Последний перегон от Софии к турецкой границе остался в памяти как чудесный сон: зелёные горы, прозрачные речки, небольшие отары овец, белые домики с черепичными крышами придорожных деревушек— красота, которой мы давно не видели. И вот последняя остановка, город Свиленград, тупик, дальше железной дороги нет. Когда-то она была, но в Iмировую войну рельсы сняли до самой турецкой границы, до которой от Свиленграда не более 20 км. 

Венедикт Прозоровский

Около станции болгары оборудовали походную столовую: прямо на большой зелёной лужайке поставили длинный деревянный стол— обычные козлы, покрытые чисто струганными щитами. В огороженном плетёными из зелёного камыша щитами пространстве находилась кухня, а примерно метрах в пятидесяти был оборудован раздельный туалет. Короче говоря, болгарские братья постарались максимально скрасить нашу судьбину. А какой обед нам приготовили— нельзя словами выразить: внешний вид борща, тушёной баранины и их вкусноту. А душистый чай с розовыми лепестками! Умываться перед сном и помыть ноги мы с Валей и Владиком ходили на окраину станции к гидранту, из которого наливают воду в паровозные тендеры. Конечно, это малоудобное сооружение для умывания, но я быстро приспособился, и из гидранта текла только тонкая струйка воды, правда, очень холодной. Со спокойной душой,чистой совестью и полными желудками мы легли спать. Утором нас разбудили рано, ещё не было шести часов. Быстренько нас накормили завтраком: белый хлеб, масло, брынза, чай. Тотчас после еды нас стали сажать в небольшие автобусы, рядом с водителем сел какой-то немец— младший офицерский чин с папкой,и мы покатили к турецкой границе, которая уже была недалеко. Переехали красивую реку Марицу и через несколько минут оказались на границе. Выглядела она весьма прозаично: деревянный павильон с турецким флагом на мачте, каменный оштукатуренный одноэтажный дом (очевидно, казарма), два сарая неподалёку и посадки каких-то кустарников. И длинная деревянная скамейка около казармы, очевидно, для тех, кто вынужден ожидать выполнения каких-то формальностей. 

А у нас никаких проверок особых не было. Сопровождавший автобус немец, не переходя незримую границу, вынул из своей папки стопку наших красных паспортов и передал её вышедшему из павильона с флагом вполне партикулярно одетому (даже без галстука, жарко) средних лет человеку. Очевидно, это был таможенник. Он пересчитал паспорта, потом стал выкликать владельцев и отдавать их им на руки. Три недели мы были беспаспортными и подневольными. Теперь мы стали вновь полноправными гражданами, Сели мы на длинную скамейку отдохнуть, и вдруг я увидел, что на шоссе лежит перед нами что-то блестящее. Это оказалась турецкая мелкая монета с отверстием в центре (как в Дании öре) номиналом 10 курушей (1/10 лиры). Очень я обрадовался: хороший признак к дальнейшей дороге. 

Вот так, по существу буднично был осуществлён один из этапов обмена «всех на всех». Немец, сопровождавший нас, сказал нам «гуте райзе» (счастливого пути), сел в автобус и поехал за следующей партией— автобусы небольшие, человек на тридцать. Через час он вернулся на этом же автобусе с очередной партией «пленников». Процедура «обмена» повторилась. Следующий этап нашего движения— на одном вместительном турецком автобусе да города Эдирнэ (Адрианополем он звался в то время, когда и Стамбул ещё назывался Константинополем) в нескольких километрах от границы с Болгарией. Короче говоря, районный центр с 25 тыс. жителей. Привезли нас к женскому профтехучилищу (ковроткачества), обитательницы его были уже на каникулах, и поэтому каждому из нас досталось по койке с белоснежными простынями и подушками. В общем, отличный дортуар, большая столовая рядом, библиотека, музыкальная комната. Время уже перевалило за полдень, хотелось кушать,и наши временные хозяева, очевидно, заранее предупреждённые, быстро накрыли столы и накормили нас хорошим обедом, но более скромным, чем в Свиленграде. Вот так закончился очередной день нашего путешествия. Хотя мы и устали, но долго не могли уснуть на новом месте. 

Ну а ясным теплым утречком после завтрака (настоящий турецкий кофе, белый хлеб с маслом и неизменная брынза) нас отвезли на близко находящийся вокзал и посадили в типичные пригородные вагончики. Надсадно посвистывая, старенький по форме паровозик быстро помчал нас в Стамбул, где, как нам сказали, мы отдохнём несколько дней. И пора бы, мы устали, пропылились и сталипохожи на каких-то паломников, особенно на фоне турецких пепельно-коричневых гор, мимо которых мы проезжали. И вот наконец Стамбул: справа мелькнуло море, слева — тесное нагромождение лепящихся друг к другу одноэтажных, крытых черепицей жилищ турецких трудящихся. Не так уж далеко от вокзала оказалось советское консульство (посольство находится в Анкаре — столице Турции) — великолепный особняк в мавританском стиле, построенный русским правительством, если не ошибаюсь, в 1905 году, почти весь скрытый деревьями и обнесённый красивой железной оградой. Все приехавшие в нашей партии расположились на скамейках (литых чугунных),на тропинках и дорожках возле особняка консульства. Потом нас стали вызывать по одному в вестибюль, и там двое сотрудников стали спрашивать, в чём мы нуждаемся. Конечно, у каждого была в чем-то нужда, ведь многих, как я уже писал выше, 22 июня утром немцы брали прямо «тепленькими» с постели, не дав как следует одеться. Одна женщина была одета в обычный домашний капот. Я лично заявил, что мне нужны туфли 42-го размера, а Валя, мне кажется, ничего не заявила. 

Когда эта процедура закончилась, всех семейных с детьми и без оных посадили в автобус и повезли куда-то поближе к центру города. Высадили нас около отеля «Белер» на улице Истикляль Каддеси № 213 (эта запись сохранилась у меня в датском карманном календаре). Горничная,говорящая по-русски,отвела нашу троицу на 2-й этаж в большой номер с широчайшей кроватью, маленьким столиком, четырьмя стульями и небольшим диванчиком. Забыл отметить, что в консульстве нам выдали карманные деньги на расходы по 3 лиры на человека: мы получили 12 лир, а кормить нас будут бесплатно. Отель наш по современным меркам был не выше трёхзвёздного, большая ванная комната с газовой колонкой и туалеты (мужской и женский) были общими на этаже. Просто для сведения скажу, что в мужском туалете унитазы в кабинках отсутствовали, их заменяли казарменного типа возвышения для опоры ног (между ними отверстия), а вместо туалетной бумаги, как во всех отелях на Западе, в каждой кабинке был в наличии эмалированный кувшинчик (похожий на кофейник), используемый для подмывания после совершения дефекации. Воду в кувшинчик надо было набирать из крана, торчащего на стене. Вот такова мусульманская сантехника. Не знаю, в первоклассных отелях, возможно, всё устроено на более высоком уровне. Как бы то ни было, мы были очень рады нашей временной квартире и широкой кровати. 

Утром горничная отвела нас в ресторан в квадратном дворике, замкнутом четырьмя стенами отеля, а крыша— голубое турецкое небо. Горничная «передала» нас официантке, молодой красивой брюнетке с локонами до плеч, оказавшейся гречанкой, хорошо говорящей по-русски. Она усадила нас за столик и сказала, что это будет наше постоянное место, пока мы будем здесь жить. Уже не могу вспомнить меню завтрака, помнится только, что для Владика была подана манная каша. Но зато обед запомнился: довольно острый суп типа нашего борща, большая котлета с белоснежной рассыпчатой картошкой, бутылка пива (для меня), кофе со сливками и пышной булочкой. Можно было попросить и чай. Мы настолько привыкли быстро кушать, что официантка даже осмелилась нам сказать: «Ну куда вы так торопитесь? Успеете к себе на войну приехать, а здесь вы должны отдыхать». Окаймляющие стены дворика вьющиеся растения вроде плюща в своём густом сплетении скрывали три репродуктора, которые источали восточные мелодии, и поэтому обед показался действительно коротким, не хотелось подниматься из-за стола. А перед вечерней трапезой из консульства принесли заказанные вчера вещи, в том числе и мне туфли. Я их надел, оказались как раз, однако их «дизайн», как сказали бы сегодня, был весьма относительным, и даже мне, неприхотливому, они особой радости не доставили. Но дарёному коню в зубы не смотрят, в тех, которые были на мне, ходить уже было стыдно и неудобно, а чинить— бессмысленно. Ничего, подумал я, в турецких туфлях как-нибудь домой доеду. 

У сотрудников консульства спросил, куда подевалась основная масса «пленников», то есть одиноких. Оказывается, их всех поселили на теплоходе «Сванетия» Черноморского пароходства, который пришвартован в гавани и считается интернированным судном, то есть будет стоять до конца войны. Судно будет служить сборным пунктом для всех советских граждан, которых немцы сумеют выловить в других странах Европы (кроме Швеции и Швейцарии). Поскольку у нас появились карманные, не подотчётные никому деньги, то нам ничего не оставалось делать, как максимально рационально их потратить. И с утра 16 июля мы пустились в свободное самостоятельное путешествие по Стамбулу. Ни одна надпись, ни одна вывеска нам ничего не говорили, но мы,не смущаясь и часто оглядываясь, чтобы не забыть дорогу в отель, храбро решили потихоньку добраться до Босфора, так как чувствовалось постепенное понижение поперечных улиц и переулков по отношению к нашей довольно широкой и оживлённой улице. Значит, Босфор там, куда склоняются поперечные улочки. 

Германия, 1941

Первая трата лир, хотя и небольшая, была вызвана необходимостью сделать какую-то мелкую починку туфли у Вали. Уличный мастер, он же чистильщик обуви, сидя под небольшим навесом, быстро исправил дефект и, повторяю, взял только несколько курушей. А улица, по которой мы шли, была типично по-восточному шумной, потрамвайным путям с треском и звоном пробегали трамваи, до отказа забитые пассажирами. По мостовой рядом с тротуарами шагали ослики, в большинстве своём нагруженные тюками, вязанками сена и всякими другими тяжестями, так что казалось, вот-вот ишак упадёт и больше уже не поднимется. Но нет, на наших глазах ни один ишак не упал. К удивлению, на протяжении всего нашего путешествия к Босфору мы не увидели ни одной собаки, но зато заметили несколько кошек, одна из которых бесстрашно перебегала улицу, а других видели на поперечных улочках греющимися на тёплых тротуарах возле входных дверей «своих» домов. Вот таков мимолётный взгляд на стамбульскую улицу в старой части города. Такой она мне запомнилась. 

Наконец, одна из поперечных улиц вывела нас к Босфору. Впереди — водное пространство шириной примерно 2 км, за которым видны в зелёных берегах строения второй половины Стамбула. А сзади нас — нагромождение домов и других строений старого Стамбула с доминирующей над городом грандиозной мечетью Айя-София с большим куполом и четырьмя минаретами. На этом месте невольно вспомнились строки Есенина: «Никогда я не был на Босфоре, ты меня не спрашивай о нем…» А про себя подумал, что вот мне неожиданно пришлось не только увидеть Босфор, но даже помыть ноги в его водах, что я и сделал, испытав в июльскую жару приятную прохладу босфорской воды. Обратно шли несколько другим путём, не заблудились, но устали, особенно Владик, ему хотелось пить, да и мы с Валей не отказались бы от бутылки родниковой воды, которую в ресторане подают и к обеду, и к ужину. Понимая, что в предстоящей дороге без воды, гарантированно чистой и безвредной для питья будет трудно, я спросил у нашей официантки название кипячёной воды и узнал, что такая вода называется «кайнамыш су» (варёная вода). И с этого дня у нас для Владика всегда была эта варёная вода в бутылке. 

Два дня мы прожили в отеле, но карманные деньги ещё не истрачены. Как максимум у нас оставался свободным завтрашний день, так как, по слухам в нашей небольшой отельной колонии,нас послезавтра повезут дальше. Когда наступило завтра, мы пошли поглядывать на торговые точки, чтобы истратить оставшиеся лиры. И мы их быстро растранжирили в большом магазине, напоминающем наш «Петровский пассаж», забитый до отказа разными палатками, киосками, лавчонками, прилавками, заполненными в основном товарами и изделиями, рассчитанными на покупателей со средним достатком. Так как у нас был достаток весьма скудный, то и покупки наши, которые мы в этом «пассаже»совершили, были весьма дешёвенькими. Всех покупок не помню, остались в памяти пачка лезвий для бритья, алюминиевая кружка (дожившая у нас до 1970 года) и детская игрушка— жестяная ярко раскрашенная лодочка с миниатюрным «паровым котлом», под который нужно было ставить огарочек свечи, и через некоторое время вода в котле превращалась в пар, через трубочки пар вдувался в воду и толкал лодочку вперёд. Хорошая игрушка, жила у нас довольно долго, с течением времени поржавела и закончила своё существование. Вот и всё, что осталось в моей памяти от близкого знакомства с турецкой торговлей. 

Действительно, слухи подтвердились,и нас на следующий день посадили в автобус, подвезли к Босфору, переправили на пароме на другой берег (моста через Босфор ещё не было, его построили в конце 80-х годов), а там опять на автобус, и направились мы в Анкару. Там подвезли наск невзрачному, далеко не столичному вокзалу, там уже стоял поезд для нас под парами, так что мы и в город не выходили. Наверное, ничего не потеряли, так как от вокзала были видны только жёлто-серые дома, довольно узкие проезды между ними и вдали маячили два одиноких минарета. Тут, в Анкаре, нас ещё раз проверили по спискам. В поезде нам досталось узкое двухместное купе, и примерно в середине дня в субботу 19 июля наш поезд двинулся в путь. Этот, по существу, последний этап нашей одиссеи был довольно трудным. Припомните: середина июля на широте 450 , железный вагон, пейзаж почти без зелени, беспощадно жаркое солнце, мельчайшая,всюду проникающая пыль. Нет у меня способностей, чтобы живописать и внутренние ощущения, и внешние впечатления. Из внутренних отмечу, что кормили в вагоне-ресторане хорошо, официанты— негры. А из внешних впечатлений запомнилась интересная сцена: на окраине какого-то городка располагался палаточный лагерь какого-то подразделения турецкой армии. Время было к закату, солдаты строились в шеренги (наверное, вечерняя поверка, подумалось мне), как вдруг все они опустились на колени, а потом замерли в земном поклоне. И так несколько раз. Догадался, что это был вечерний намаз, совершаемый ежедневно всеми мусульманамив любой обстановке. Мне кажется, что в этом законе Корана заложен здравый смысл— молитва очищает душу правоверного мусульманина, делает его более дисциплинированным и исполнительным. 

Чем ближе к Кавказу, тем гористее местность, тем извилистей железнодорожный путь, довольно крутые повороты, близкие глубокие ущелья, мосты через бурные речки, неоднократные, но короткие туннели. Довольно частые небольшие городки с незапоминающимися названиями— Кайсери, Шаркышло и т.п. Довольно крупный городок Сивас, где наш поезд постоял около часа и можно было выйти, чтобы немного размяться. Но вот и знакомое название — Эрзерум, куда мы прибыли рано утром 21 июля. Этот город (как и территория к востоку от него) находился с 1818 года до конца Iмировой войны во владении Российской империи, как и другие— Карс, Игдыр, Сарыкамыш. В конце войны, в 1915–1916 году, турки, считавшие, что эта территория в своё время была у них незаконно отнята, подняли восстание и устроили настоящую резню христиан, в первую очередь армян, которых проживало там несколько десятков тысяч. В Эрзеруме закончилось наше движение по железной дороге. Отдохнув два-тричаса, мы перебрались в автобус и к вечеру прибыли в Сарыкамыш. Сказали нам, что здесь будем ночевать, а в 19 часов бургомистр города приглашает нас на приём— прощальный вечер, поскольку он симпатизирует русским. 

К назначенному времени мы пришли к месту предстоящего приёма. Оказалось, что это, по существу, саманный или глинобитный барак (или сарай) с небольшими окнами, крытый поржавевшим железом. Внутри был длинный дощатый стол, накрытый простой клеёнкой, окружённый с длинных сторон простыми скамейками. Когда мы вошли (а собралось наших примерно человек сорок), на столе уже были расставлены приборы, рюмки,стояло несколько бутылей (именно бутылей, а не бутылок) с каким-то вином, неизвестного названия. Когда все расселись, появился бургомистр, типичный турок лет сорока пяти-пятидесяти, и с ним ещё два человека, они заняли место с торцевой стороны стола. После установления относительной тишины бургомистр произнёс небольшую речь-приветствие (переводил один из пришедших вместе с бургомистром), в которой выразил большую радость по поводу того, что ему посчастливилось оказать гостеприимство советским гражданам, он просит всех чувствовать себя как дома, извинить за простоту угощения и скромность обстановки. После него выступил наш представитель (к сожалению, фамилии не помню), поблагодарил за радушный приём, после чего начался процесс поглощения кушаний и постепенное опорожнение бутылей с вином, которое, насколько мне помнится, было похоже на рислинг. Постепенно стало нарастать оживление, начали даже пытаться петь. Тосты следовали самые разные, бургомистр даже громко провозгласил тост за здоровье товарища Сталина и скорую победу Красной Армии над фашистской Германией. 

Стало душно, потихоньку стали вылезать из-за стола, чтобы выйти наружу, вдохнуть свежего воздуха и покурить. Я тоже решил немного оторваться от стола и вышел на улицу, чтобы покурить в кучке наших товарищей. Я как раз подошёл к курильщикам и услышал невероятную, на мой взгляд, историю. Вот что я услышал своими ушами (а рассказал эту историю, оказывается, один из сотрудников посольства в Турции, который постоянно с 22 июня наблюдает за ходом перевозок и обслуживанием пассажиров на всём пути от Анкары до советской границы):

— Вы слышали, как бургомистр провозгласил тост за здоровье товарища Сталина и пожелал победы Красной Армии? Ну так вот, не позднее, чем позавчера, в этом же «ресторане» этот же бургомистр устроил приём для немцев, которые находились в СССР к моменту начала войны— сотрудники посольства, торгпредства, отдельные специалисты,представители разных компаний, банков и других учреждений. Провозглашал тост за здоровье фюрера и пожелал победы гитлеровским войскам. Что можно на это сказать? Турция считается (вот именно считается!) нейтральной страной и какие-либо претензии к ней в официальном порядке вряд ли можно предъявить. Но тайная немецкая агентура в Турции, конечно, есть, и здесь ухо надо держать настороже. Немцы везде чувствуют себя вольготно, оккупировали чуть ли не пол-Европы и держат себя везде вызывающе. Это вы, скромные, непритязательные интернированные едете почти разутые и раздетые, а вот ехали позавчера немцы, так они везли с собой всё, что было можно, включая кошек, попугаев и канареек. 

Поскребли душу эти слова и не захотелось возвращаться к столу турецких двурушников, очень обидно стало за нашу большую и, по-моему, чрезмерно добрую страну, которая вот совсем уже близко от этого «гостеприимного» Сарыкамыша. 

Ночевали мы в вагоне поезда, который должен нас доставить к границе, но не вплотную, так как несколько десятков метров пути было в своё время разобрано. И вот примерно в 11 часов наш поезд стал, и мы вместе с другими бедолагами прошли под поднятым шлагбаумом со своими двумя чемоданами, к одному из которых был привязан ночной горшок, а к другому — мяч в сетке. Около небольшого павильона с красным флагом над входом нас встретили некие гражданские чины и несколько пограничников. О нас пересчитали и предложили немного отдохнуть на зелёной травке, а потом пройти к поезду, который нас отвезёт в Ленинакан. Поезд стоял в тупике примерно в ста метрах от границы. Паровоз уже пыхтел. 

На этом я хотел бы поставить точку в своих несколько сумбурных записях. Самое главное, мы осуществили путешествие «туда» и вернулись «обратно»— согласно заголовку. Не обошлось в путешествии без казусов и потерь. Но самое главное— мы дома, на своей земле, и теперь нам ничего не страшно. Хотя впереди нас ожидали многие события, из которых приятных было мало. Но это уже материал для других повествований, которые вряд ли будут написаны, учитывая мой возраст. 

Аминь.

Июнь 1996 года.

Первую и вторую части читайте здесь:

articles/Venedikt_Prozorovskiy_Berlin_41go_Zapiski_sovetskogo_ingenera.1251.html

articles/Venedikt_Prozorovskiy_Anglichane_bombyat_Berlin_Zapiski_sovetskogo_ingenera.1296.html 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое