Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература

Берлин 41-го. Записки советского инженера

Берлин 41-го. Записки советского инженера

Тэги:

Предисловие публикатора

Ниже следует электронная версия рукописи, составленной моим отцом, Венедиктом Николаевичем Прозоровским, в последние месяцы его жизни: весной–летом 1996 года. При жизни он очень мало рассказывал о деталях своей биографии. И эту рукопись он писал так, что, например, я, его младший сын, узнал о её существовании только после его смерти. Тогда была найдена объёмистая самодельная тетрадь, исписанная крупным круглым почерком, который читается не труднее, чем стандартный машинописный текст.  

Владимир Прозоровский

 

Предисловие главного редактора

Война с Германией была предсказуемой. Но она не была неизбежной. Вполне мирные советские специалисты почти до самого июня 1941 года продолжали ездить в Берлин по программе экономического сотрудничества, закупать там технику, работать, жить. Мы торговали с Германией, мы закупали там технику, мы поставляли туда свое сырье, мы готовы были жить с ней в мире и дальше. Это –далеко не единственное открытие, которое нам предстоит сделать, прочтя документальные записки Венедикта Прозоровского, советского инженера-конструктора, написанные им через 55 лет после своей берлинской командировки. Главным открытием станет сам Берлин и бытовая жизнь немцев, описанный человеком непредвзятым, цельным, умным и искренним.

 

Об авторе этой повести

Венедикт Николаевич Прозоровский родился 16 августа 1911 года в семье деревенского священника и учительницы в селе Сурулово Нижегородской губернии. В голодные годы Гражданской войны родители послали его на более сытый юг, в Кисловодск к родному дяде Федору Александровичу, в те годы процветавшему врачу на популярном курорте. Там Прозоровский окончил школу и поехал поступать в краснодарский вуз пищевой промышленности. После окончания института получил распределение в Москву. В начале 1938 года он женился на своей давней знакомой по Кисловодску, Валентине Близнюк. В декабре того же года у него родился первенец, мой старший брат Владислав.

После возвращения из Германии семью разлучили. В августе 1941-го Москва была уже фактически на осадном положении, поэтому жене и ребенку Прозоровского въезд в нее запретили, и они остались в Кисловодске, а Венедикт Николаевич вернулся в столицу по месту постоянной работы. После разнообразных приключений и перемещений по службе он получил работу на заводе «Молмашстрой» на далекой барачной окраине Бутырский хутор. Тогда хутор географически и административно был частью Марьиной рощи. «Молмашстрой» изначально создавался для выпуска исключительно мирной продукции, но в военное время работал, почти как все предприятия, только на оборону. В конце концов в 1944 году Прозоровский был призван в армию и по своей военной специальности отправлен на южный фронт, где командовал участком автомобильной дороги, по которой шли поставки по ленд-лизу южного направления — через Иран. Он получил разрешение жить вместе семьей по месту службы и служил в Армении вплоть до окончания войны.

Вернувшись в Москву, Венедикт Николаевич продолжил служить на том же заводе и в конце 1946-го стал его директором. В начале 50-х получил новое назначение — возглавил центральное конструкторское бюро Министерства мясной и молочной промышленности. После реформ Хрущева, упразднивших министерства, получил ответственный пост главного специалиста Госкомитета по автоматизации и машиностроению. В середине 60-х в восстановленном министерстве занял должность заместителя начальника управления механизации, на которой проработал до самого выхода на пенсию в начале 80-х. Последние несколько лет был секретарем научного совета при министерстве.

В конце 80-х окончательно ушел с работы. В 1996 году Венедикт Николаевич Прозоровский скончался ровно через две недели после того, как семья отпраздновала его 85-летие. 

Венедикт Прозоровский

 

ТУДА И ОБРАТНО. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1940 год. Август. Я работаю на заводе «Молмашстрой» (Москва, ул. Дурова, 37) главным инженером. А директором в то время был Н. Н. Гончаров— однокурсник мой по институту, кандидат в члены ВКП(б). Я же был беспартийным и в партию пока вступать не стремился. В середине августа пригласил меня Николай Николаевич к себе в кабинет и говорит: «Предложили мне на днях поехать в Германию для приемки оборудования для молочной промышленности, но я отказался. Дело в том, что у меня жена еврейка, а ехать надо с женой, без жены посылают на срок не более шести месяцев, а в Германии сейчас фашистское правительство и евреев там всячески третируют и унижают. Тогда кадровик попросил порекомендовать кого-нибудь другого, толкового и надёжного специалиста. Я подумал и назвал тебя. Поедешь?» Подумав минуту, я согласился, но сказал, что должен решить этот вопрос с женой Валентиной Григорьевной родом из Кисловодска. К тому времени у нас уже был сын Владислав (Владик), которому исполнилось всего 1 год и 8 месяцев. Это обстоятельство несколько осложняло решение поставленной перед нами проблемы, но хорошенько поразмыслив, мы предложение приняли. 

На следующий день Николай позвонил кадровику и сообщил ему о моем согласии. Через пару дней меня вызвали в управление кадров Наркомата мясной и молочной промышленности (по-теперешнему — министерство), где моим делом занялся старший инспектор Латышев, весьма симпатичный человек не первой молодости. Кратко рассказал мне о сути моей будущей работы в Германии (моя должность в торгпредстве будет называться «приёмщик загранзаказов»), а срок пребывания там не менее года. В заключение дал мне четыре экземпляра специальных анкет (две для меня и две для жены). Кроме того, нужно принести 14 фотографий размером 5х6 см, характеристику с места работы за подписями «треугольника» (директор, парторг, предзавкома) и справку о состоянии здоровья. Так как Валя не работала, ей вместо характеристики нужно было добыть поручительство знающего её члена ВКП(б). Такую бумагу написал ей начальник ОТК завода Рудольф Энгольт, который, уезжая в санаторий в Кисловодск в феврале 1938 года, отвез по моей просьбе небольшую посылочку Вале и поэтому с ней познакомился. В первый же вечер мы с Валей сели за стол и принялись за заполнение анкет. В этих анкетах были вопросы, ответы на которые приходилось тщательно обдумывать, прежде чем написать ответ. Все вопросы предусматривали, что ответы на них полностью «просветят» человека вроде рентгеновских лучей. 

Очередное мероприятие, которое надлежало осуществить, — обзавестись требуемыми фотографиями. Только одно фотоателье в Москве делало снимки для загранпаспортов, и находилось оно в проезде Художественного театра (ныне ему возвращено прежнее наименование — Камергерский переулок). Поскольку Владик был вписан в паспорт Вали, то и сфотографированы они вместе: Валя и на руках сын. Конечно, фотографии были отменного качества. Я даже попросил одного знакомого, хорошо владеющего фототехникой,сделать несколько увеличенных снимков. Мой дядя Федор Александрович, которому я послал свою фотографию, потом сказал мне, что я похож на молодого Вышинского. Я возгордился — Вышинский в то время был наркомом иностранных дел. 

Характеристику на себя я получил от секретаря ячейки ВКП(б) на заводе. Справку о состоянии здоровья и отсутствии препятствий к отъезду за границу мне выдал врач — заведующий заводским медпунктом. Валя получила такую справку в поликлинике по месту жительства. 

Собрав всю кучу документов, я отвез их уже упомянутому выше инспектору Латышеву, который при мне все их про себя прочитал, задал ещё несколько каких-то вопросов и сказал: «Пока всё в порядке. Ждите, вас вызовут». Когда я спросил, куда вызовут, он ответил: «Сначала в Наркомвнешторг, а там дальше видно будет. Видно будет после того, как в Технопромимпорте с вами побеседуют и посчитают пригодным для загранработы». Вот с таким напутствием я отправился домой (жили мы в то время на Усачевке) и предупредил Валю, что пока о нашем возможном отъезде говорить никому не нужно. 

Дней через пять мне позвонил мужской голос на работу и попросил прибыть в Наркомвнешторг (угол ул. Куйбышева, ныне Ильинка, и Новой площади) в 10 часов утра в комнату номер такой-то, захватив с собой паспорт. Наутро, прибыв в точно назначенное время, я получил, предъявив паспорт, пропуск в окошечке вестибюля, поднялся на второй этаж, нашел необходимую комнату с табличкой на двери «Председатель в/о Технопромимпорт Н. И. Дмитриев». Посидев несколько минут в приемной, я был приглашен к Дмитриеву, высокому брюнету с открытым симпатичным лицом и доброжелательной улыбкой. С первой минуты разговора у нас установился простой контакт, как между товарищами по работе. В первую очередь он меня спросил: «А как у вас с немецким языком?» Я ответил,как в анкете: «Читаю и перевожу со словарем».— «Ну это не беда, мы вас подучим немного, а там сама жизнь заставит учить язык». Потом он вызвал сотрудницу из немецкого отдела объединения и поручил ей «опекать» меня до самого отъезда. К сожалению, я забыл фамилию этой сотрудницы, но «шефствовала» она надо мной усердно. 

Венедикт Прозоровский

Мне выдали копии контрактов-заказов на оборудование, из которых я в первую очередь узнал, что основным заказом является поставка 22 комплектных линий по розливу молока в бутылки на значительную сумму от фирмы «Гольштейн и Капперт» в г. Дортмунде. Кроме этого заказа были более мелкие от других фирм. Разбираться было трудновато, даже словарь не всегда помогал, так как в текстах были специальные технические слова и выражения. 

Очевидно, мои трудности в изучении документов были не у меня одного (были и другие кандидаты в приемщики по другим отраслям),и через несколько дней появилась пожилая дама— учительница немецкого языка. Нам отвели небольшую комнату, и ежедневно по два часа она занималась с нами. А нас было трое: я, инженер-слаботочник Карклинский и инженер-оптик Цинговатов. Метод обучения был у нашей учительницы прост— она учила нас тем словам и фразам, которые нам в первую очередь могут понадобиться в работе и в быту. Как тут не вспомнить знаменитый общеизвестный учебник для старших классов Единой трудовой школы. Авторы его— Глезер и Петцольд. Эти фамилии незабываемы до сего времени, так как этот учебник сопровождал меня начиная с 6-го класса школы до 2-го курса института. Как было трудно запоминать и применять во фразах «имперфект» (настоящее время), «перфект» (просто прошедшее время) и «плюсквамперфект»(давно прошедшее время). И падежи, и спряжения,и склонения — всё-всё создавало в голове сплошную сумятицу. 

В один из октябрьских дней меня вызвали в ЦК ВКП(б) в здание на Старой площади. Выйдя из бюро пропусков на улицу, я прочитал пропуск и уяснил,в какой подъезд мне нужно войти. Нужный подъезд был за углом, я вошел и остановился около открытой двери, за которой начинался длинный коридор. Перед дверью стоял в синей фуражке с кубиком в петлицах охранник из НКВД. Он долго вчитывался в мой паспорт и наконец милостиво пропустил меня в коридор, выстланный ковровой дорожкой. Нашел нужную комнату, на двери табличка: «Тов. Силин». Вошел в приемную. Секретарь, сидевшая за машинкой, доложила обо мне. Принял меня тов. Силин довольно приветливо, заглядывая в какую-то папку (наверно, в ней лежала моя объективка— так у кадровиков обычно называлась бумага, содержащая выжимку изанкеты и характеристики). Задавал он мне обычные вопросы, к которым я уже стал привыкать: «Хорошо ли знаете оборудование, которое вам придется принимать?», «Как у вас с языком?», «Не жалуетесь ли на здоровье?». Всего мы беседовали минут пятнадцать. Потом он встал, протянул мне руку и сказал: «Теперь вам нужно будет хорошо прочитать и запомнить специальную инструкцию». 

Через пару дней меня зачислили в штат Технопромимпорта с той же зарплатой, что и на заводе, а на заводе издан был приказ, что я откомандирован в распоряжение Наркомвнешторга. Я продолжал ходить на занятия по языку и изучал контракты и так называемые наряд-заказы. Но вдруг нежданно,примерно в средине декабря, меня пригласил в телефоне приятный мужской голос в дом №34 по Кузнецкому мосту, короче говоря, в бюро пропусков НКВД. Когда я спросил, к кому я должен явиться, «голос» мне ответил, чтобы я посидел там на диванчике, а меня найдут. Только мне необходимо прибыть в точно назначенное время, в 15 часов. 

Я приехал к этому времени, вошел в помещение, в одной из стен которого было два окошечка с внутренними дверцами, а также два диванчика деревянных стояли у другой стены. На них уже сидели человек пять-шесть. Я тоже сел в ожидании чего-то неизвестного. Как-то не по себе мне стало. Кто меня звал и что меня ожидает? Ведь это учреждение у нас у всех вызывает если не страх, то во всяком случае ожидание чего-то малоприятного. Пока я предавался эти маловеселым мыслям, неизвестно откуда взявшийся высокий стройный капитан (с одной шпалой в петлицах) подошел ко мне и вопросительно обратился: «Венедикт Николаевич?» Я машинально ответил «да» и подумал о том, по скольким же адресам разошлись 14 фотографий? 

Венедикт Прозоровский

Вместе с капитаном я вошел в коридор, охраняемый у входа охранником с кубиком в петлицах. «Товарищ со мной», — сказал ему капитан, и мы прошли дальше. Поднялись на 2-й этаж. Капитан отпер одну из дверей, и мы вошли в кабинет, в котором были небольшой письменный стол, кресло и два стула. В углу стоял обычный шкаф, на боковой его стенке на плечиках висел гражданский костюм темно-серого цвета. С интонациями радушного хозяина капитан сказал:

— Присаживайтесь, пожалуйста. Меня зовут Сергей Михайлович. Давайте немного побеседуем о вашей предстоящей командировке. Вы не боитесь ехать?

— Нет, не боюсь.

— Но ведь там фашизм!

— Так ведь мое дело принимать машины и другие изделия машиностроения. И никакой связи с фашизмом у меня быть не может!

—А вы человек наблюдательный?

— Стараюсь, что увижу интересное или услышу,запоминать. Может пригодиться потом.

—А как ваша жена относится к этой трудной поездке, да ещё с маленьким сыном?

— Как относится. Нормально, если нужно,она всегда готова к изменению обстановки.

— Это хорошо. А теперь у меня к вам просьба. По роду работы вам, очевидно, придется бывать в разных областях Германии и на разных предприятиях. Вы знаете, что Германия очень милитаризована. Поэтому нам крайне важно знать даже мелкие детали военной деятельности там. Бывая в цехах, на испытательных стендах, постарайтесь замечать фактические признаки изготовления военно-технических изделий. Я думаю, что вы понимаете, что я под этим подразумеваю.

— Хорошо. Я вас понял. А кому я скажу или напишу о том, что я видел или услышал?

— Об этом не беспокойтесь, вас найдет человек, передаст привет от Сергея Михайловича и впредь он будет «собирать» ваши сообщения. Полагаю, мы с вами договорились.

— Договорились. 

Вскоре после 1 января меня вызвал Дмитриев и предложил мне написать заявление с просьбой оказать материальную помощь. Я написал и на другой день получил тысячу рублей вместе с пропуском в особое отделение ЦУМ’а на 4-м этаже. Там, как мне объяснила сотрудница объединения, мы можем приобрести всё, что нам необходимо и трудно (а иногда и невозможно) купить в обычных магазинах. Нашли в ЦУМ’е нужный вход и окунулись в другую торговую обстановку по сравнению с той, с которой мы сталкивались в повседневной жизни. Много товаров и мало покупателей. Внимательное отношение продавцов. Приятно ощущать себя человеком, к которому относятся по-человечески. 

Примерно в середине января меня вызвал Латышев, сказал, чтобы принесли паспорта. Когда мы пришли, то он в обмен на наши зеленоватые невзрачные паспорта вручил нам заграничные ярко-красного цвета с твердыми корочками, обтянутыми шелком и вытесненным гербом СССР. Текст внутри на шикарной бумаге был напечатан на русском и французском языках, а наши фамилии, имена и другие демографические данные вписаны несмываемыми черными чернилами великолепным каллиграфическим почерком. И конечно, в паспортах были вклеены и прихлопнуты с края печатью наши фотографии— я одинокий в моём, Валя с Владиком на руках в её паспорте. В паспортах уже стояли выездные визы. Получив паспорт, я сходил в военкомат и сдал там свой военный билет. Расписки в получении мне не дали почему-то, хотя я и просил. 

В конце января в Технопромимпорте со мной учинили расчет (я получил более тысячи рублей) и предупредили, что не позднее чем через неделю за нами пришлют машину и отвезут к поезду. С деньгами надо было что-то делать, с собой их везти нельзя. Правда, мне выдали при расчете 9 долларов на всякий случай. Эта валюта имеет хождение везде. 

А в первых числах февраля 1941 года легковой автомобиль марки М-1 Горьковского автозавода (в просторечии «Эмка».) прибыл за нами. По прибытии на Белорусский вокзал сопровождавший нас товарищ посадил нас в купейный вагон, передал билеты и отбыл, пожелав счастливого пути. С нами в купе ехал ещё один гражданин, отрекомендовавшийся журналистом. Возможно, он и был таковым. И вот наконец Берлин. Большой крытый вокзал, похожий немного на наш Киевский. Вышли мы все— около пяти-семи русских, остановились на широком тротуаре и озираемся: кто же нас встречает? Где же тут поблизости кто-нибудь из торгпредства, кто нас ищет? Нашу группу сразу можно отличить от берлинских прохожих. Особый интерес у них вызвал Владик в своей белой козлиной шубке. Я, немного понимавший отдельные слова из немецкого лексикона, понял что они, показывая друг другу пальцем на Владика, говорят: «Какой хороший маленький русский медведь». 

Венедикт Прозоровский

А мы всё стоим. Наконец тот журналист, который ехал с нами, вошел в недалеко находящуюся телефонную будку (у него были мелкие немецкие деньги) и начал звонить в торгпредство. Минут через десять-двенадцать подъехал серый лимузин. Кое-как все уместились и поехали в торгпредство на Литценбургерштрассе ,11. Дом светло-желтого цвета, трехэтажный с полуподвалом и небольшим двориком сбоку. С другого бока вплотную примыкал гараж-магазин фирмы «Опель». Вот в нашем Handelsvertretung der UdSSR in Deutschland(Торговое представительство СССР в Германии) мне предстояло теперь трудиться с целью обеспечения пищевой промышленности нашей страны современным технологическим оборудованием. После того как мы вошли, к нам подошел сотрудник средних лет, отрекомендовался, что его фамилия Солоухин, и он займется нашим благоустройством. А пока предложил посидеть в вестибюле на диване и на несколько минут отлучился. Вернувшись через некоторое время, он сказал: «Мы пока вас поместим в частный пансион, его содержит очень порядочная, проверенная женщина, у неё всегда живут советские специалисты. Это тут недалеко, квартала два отсюда. Поехали, она ждет вас». На той же машине (она стояла у подъезда) мы поехали и уже через несколько минут оказались возле пансиона фрау Роте на Бамбергштрассе,8. На звонок вышла симпатичная женщина примерно 40–45 лет в белом переднике и,изобразив на лице любезную улыбку, сказала: «Битте, битте. Их варте зи» (Пожалуйста. Я жду вас). 

Её квартира занимала почти весь 1-й этаж (по-нашему второй, так как у немцев первые этажи обычно нежилые и поэтому в счет не идут). Как я успел понять, в её состав входили: большая столовая, кухня, тоже порядочная, ванная (она же уборная) и четыре комнаты разной площади, из которых три сдавались постояльцам. Нам она, то есть фрау Роте, отвела большую комнату с двумя сомкнутыми кроватями, туалетным столиком и несколькими стульями. Кровати были оснащены не только обычными подушками, но и одеялами, представляющими собой большие пуховые подушки. Такие одеяла-подушки были для нас в диковинку, ведь мы привыкли к стеганым ватным одеялам или к толстым шерстяным. Те и другие с пододеяльниками. (Я потому отвлекаюсь на всякого рода незначительные подробности, ибо всё в первые сутки пребывания в другом, отличающемся от нашего мире вызывало у меня удивление и любопытство.) За эту комнату фрау Роте установила плату в сумме 8 марок, что, как сказал Солоухин, вполне справедливо. В её обязанности входило и кормление завтраком (из продуктов проживающих за исключением кофе с молоком.) 

Отдохнув в постели с подушечным одеялом, я пошел на другой день в торгпредство, чтобы начать службу. Не заблудился, благо торгпредство было недалеко. Пришел на 2-й этаж, нашел отдел Технопромимпорта и представился начальнику отдела Артемьеву Михаилу Константиновичу, низкорослому худощавому чиновнику в сером костюме. Поговорил он со мной не более 10 минут, напомнил о некоторых запретительных пунктах той инструкции, которую я «изучал» в ЦК ВКП(б). В дополнение сказал, что бриться нужно каждый день (а если предстоит посещение театра или другое мероприятие подобного рода, то надо бриться второй раз). А воротничок у рубашки должен быть каждый день свежий. Напомню тем, кто удивится этому, что в те годы мужские рубашки светлых тонов, а бельё тем более, шились с пристежными воротничками, держащимися двумя запонками— передней и задней. Эти воротнички даже продавались отдельно. Так что мне это напутствие не было неожиданностью. А вот насчет ежедневного бритья дело обстояло болезненно в прямом смысле этого слова. Первые дни кожа на лице краснела, её щипало и никакие одеколоны не помогали. Но примерно дней через пять-шесть кожа загрубела, болеть перестала. 

Сделаю небольшое отступление. Как известно, Германия с сентября 1939 года находилась в состоянии войны с Францией и Великобританией. С наступлением вечерней темноты вся территория Германии погружалась во мрак. Уличные фонари,накрытые колпаками,излучали весьма слабый синий свет. Витрины и окна домов задергивались черными светонепроницаемыми шторами, некоторые прохожие имели приколотые к одежде пластмассовые розетки вроде значков, покрытые люминесцентным составом, излучавшим бледный зеленовато-желтый свет. Редкие автомобили (бензин в дефиците) двигались с фарами, закрытыми крышками, в которых были прорезаны только небольшие щели. Одно из первых слов, которое врезалось в память, было «Verdunkeln» (Фердункельн— затемнение). Вот одно из «военных» впечатлений. 

Венедикт Прозоровский

Итак, я вошел в группу сотрудников отделения Технопромимпорта со всеми обязанностями, вытекающими из должности приемщика загранзаказов. В большой комнате размещалось примерно 8–10 человек. Руководил этой группой старший приемщик Кусков Василий (отчества не помню), полный, как говорится, в теле, белокурый,с хитрым прищуром и важными репликами. Секретарь-машинистка— Алида Карловна Столярова. Её муж тоже состоял приемщиком кондитерского оборудования. Почти на каждую отрасль промышленности, входящую в сферу деятельности Технопромимпорта,был соответствующий специалист-приемщик. Кусков представил меня приёмщику Цыплакову Николаю, который «по совместительству» (его сфера деятельности— прессы) принимал и то оборудование, которое теперь выпало на мою долю. Примерно через 10 дней Цыплаков должен был уехать домой, и поэтому мне надлежало поскорее включиться в дело. 

В бухгалтерии торгпредства буквально на другой день после нашего прибытия мне выдали аванс из расчета месячной зарплаты в 700 марок (по официальному курсу это 1400 рублей, но наш рубль не имел хождения ни в одной стране и не обменивался). Кроме денег я получил целую пачку продовольственных карточек. Германия уже два года была в тисках жесткой экономии. Известен был призыв Гитлера «Пушки вместо масла!». Каждый немец был прикреплен к определенному магазину и в нем отоваривался. Но некоторая часть карточек давалась в виде отрывных марок, похожих на почтовые, которые можно было отоварить в любом населенном пункте. Вот такие карточки-марки, имеющие хождение везде,получил я на целый месяц. Сейчас уже не помню, сколько всего и каких продуктов полагалось на нашу семью в месяц, но помню только их рациональность. А основная рациональность заключалась в том, что каждая марка (талончик) имела минимально возможное достоинство. Например, марка на масло сливочное была достоинством 5 граммов, на мясо— 25 граммов, на муку— 50 граммов и т.д. Поэтому при покупке продуктов можно было приобрести любое их количество в зависимости от потребности. Можно было купить сразу месячную норму или же приобретать каждый день по малой порции. 

Карточки надо было иметь при себе всегда. В меню любой столовой на предприятии или в ресторане против каждого блюда было отмечено, сколько и каких марок нужно передать официанту,ну и,конечно, оплатить стоимость блюда с включением номинала марок. Так,например, обычно против блюда «котлета с картофелем» было указано: «фляйшмаркен» (мясные марки)— 100 г, «феттмаркен» (жировые марки)— 20 г. На овощи, фрукты, табачные изделия, винно-водочные напитки и рыбу карточек не было. Карточки были очень удобны в пользовании. Напечатаны они были на хорошей бумаге на листах размером с тетрадную страницу, отделялись марки друг от друга перфорацией (как почтовые), всегда было легко оторвать марок сколько нужно. На масло сливочное, в частности, один лист содержал 100 марок, то естьна 0,5 кг. Прямо нужно сказать: очень удобные карточки были у немцев. 

На промышленные товары нам никаких карточек или талонов не выдали. Мы покупали их по особым правилам, но об этом позже. Я всё время отвлекаюсь от дневниковых записей, но меня нужно понять— ведь это первые впечатления от доселе неведомой земли, обстановки, людей, правил, порядков. Всё внове, впору только пока наблюдать за окружающим миром и вещами,его наполняющими. Но надо было впрягаться в новую телегу и ехать по неведомой пока дороге. 

Венедикт Прозоровский

Примерно к концу первой недели нашего жительства у фрау Роте Солоухин сказал, что дня через два мы переедем в отдельную квартиру в доме,принадлежащем торгпредству. Действительно,вскоре Солоухин предупредил, что за нами пришлют машину, чтобы мы никуда не уходили. Всё осуществилось очень быстро, собрали два своих чемодана, ночной горшок в мешочке, Владика на руки, сели в советскую «Эмку»и были доставлены на улицу Альтмоабит (Старый Моабит). 

Дом внушительный, четырехэтажный, но первый этаж нежилой. На каждом жилом этаже по две больших по советским меркам квартиры. Имелся небольшой дворик, который сообщался в улицей через арку, закрытую железными решетчатыми воротами. С одной стороны к дому вплотную примыкал небольшой кинотеатр (название забыл), а с другой— закрывала полнеба высокая стена известной страшной тюрьмы «Моабит». В то время мы не знали, что в этой тюрьме находится руководитель немецких коммунистов Эрнст Тельман. Эта тюрьма занимала почти полкварталаи фасадом выходила на площадь. Сложенная из темно-красного кирпича,она своеобразной архитектурой производила довольно мрачное впечатление (наверное, все тюрьмы в мире не имеют веселого вида). По словам Солоухина, этот дом до августа 1940 года являлся имуществом Эстонии, в нем жили дипломаты. После присоединения Эстонии к СССР дипломаты уехали на свою родину, а дом передали нашему торгпредству. Квартиры в доме предоставлялись только семейным, холостяки жили в пансионах или гостиницах средней руки. 

Предоставленная нам квартира была на самом верху и состояла из четырех комнат (одна отдельная, две смежных и большая-большая столовая), кухни с дровяным отоплением: большая плита и над ней двухконфорочная газовая плита. Все стены кухни на высоту человеческого роста были выложены (облицованы) белой плиткой. Из кухни был выход на черную лестницу, по которой дворник приносил дрова. По этой же черной лестнице можно было попасть на чердак (крыша дома была черепичной). Около кухни была маленькая комнатка с небольшим окном, по-современному— совмещенный санузел. Вода для ванны нагревалась в колонке, отапливаемой мелкими дровами или угольно-торфяными брикетами. Такими же брикетами отапливались изразцовые печи в комнатах, так как центрального отопления не было. Две смежных комнаты в квартире были предоставлены нам, а отдельную комнату рядом со столовой заняла молодая супружеская пара. 

Советская колония (а советских работников в Германии было несколько сотен человек) имела собственный магазин. Магазин вывески не имел, но все наши его называли «Конзум», что в переводе означало нечто вроде кооператива. Заведующей магазином была жена упомянутого мной ранее Василия Кускова— старшего приемщика отдела Технопромимпорта. Важный вид имела эта дама, но относилась к клиентуре внимательно и доброжелательно. Так вот, в этом «Конзуме»можно было купить многое— отдельные виды продуктов (папиросы, консервы, печенье), галантерею, мелкую посуду, парфюмерию и т.п. Поэтому мы в первую очередь воспользовались этим магазином, чтобы кое-что приобрести немедленно. Чтобы приобрести более важные и, конечно, более дорогие вещи и другие промышленные товары,пришлось посетить большой универмаг АВАГ(«Альгемайне Варенхауз Гезельшафт»), что в переводе означало «Объединенное общество торговых домов». Универмаг солидный, четырехэтажный, набитый товарами до отказа. С этим универмагом, а также с примерно таким же с вывеской-аббревиатурой КДВ наше торгпредство имело договор о продаже советским гражданам нормированных товаров без карточек с обязательным присутствием переводчика. Купленные товары нам на руки не выдавались, а магазин отправлял их в тот же или на другой день в наш родной «Конзум», о котором я упоминал выше. В «Конзуме»мы расплачивались и, получив хорошо упакованные покупки, отправлялись домой. Так мы приобрели постельное бельё, одеяло, подушки и другие нужные в хозяйстве вещи. 

Венедикт Прозоровский

Не могу не остановиться на эпизоде покупки подушек. В магазине АВАГ нас переводчица привела в большую комнату, разделенную перегородкой высотой около 1,5 метра. За перегородкой была, очевидно, швейная мастерская, так какбыло слышно жужжание швейных или каких-то иных машинок. В перегородку были встроены шкафчики со стеклянными стенками. Всего было 5 или 6 шкафчиков, уже не помню точно. В каждом шкафчикенаходились перья и пух домашней птицы (кур, гусей, цесарок) разных цветов и разной категории жесткости и величины отдельных перышек и пушинок. Вверху передней стеклянной стенки каждого шкафчика была вставлена труба наподобие самоварной. Переводчица (она же сотрудница магазина),показав на эти шкафчики, сказала: «Выбирайте себе перышки по вкусу, вот эти помягче, а другие, наоборот, более пружинистые». Валя внимательно посмотрела на предложенный ассортимент, а затем, указав на желательный сорт, попросила отпустить две подушки. Переводчица прошла за перегородку и вынесла оттуда две красные наволочки из очень плотной ткани. Наволочки уже были застрочены кругом, за исключением небольшого незастроченного кусочка на одной из сторон. Затем она, то есть переводчица, подошла к избранному шкафчику, расправила незастроченное на наволочке место и надела его на трубу. Подсунув ногу под шкафчик, переводчица нажала на скрытую там кнопку, и тотчас загудел скрытый где-то за шкафчиком электромотор, приводя в движение невидимый вентилятор, который начал нагнетать перья в наволочку. Наволочка вмиг раздулась и стала наполняться перьями. Через минуту, не больше, мотор был выключен, и можно было пощупать подушку— достаточно ли она набита. Валя попробовала потискать подушку и осталась довольна, а переводчица отнесла подушки за перегородку и там их застрочили. Очень хорошие получились подушки. 

Мой наставник Цыплаков примерно дней через пять, как мы побывали на фирме «Гебрюдер Шеффлер», сказал мне: «Послезавтра поедем в Дортмунд на фирму “Хольштайн и Капперт”, с которой тебе придется работать больше года, пока она не выполнит заказ на линии (22 комплекта) по мойке, розливу и укупорке молочных бутылок производительностью 3500 бутылок в час». Ну что ж, ехать так ехать. Меня, соответственно, и направили в Германию для приёмки этого оборудования. Это был основной заказ нашего Наркоммясомолпрома у данной фирмы. Срок поставки первой линии приближался: апрель текущего года, а уже был конец февраля. Ехать предстояло целую ночь, поэтому мы с Цыплаковым взяли билеты в спальный вагон (шляфваген). 

По нашему русскому обычаю я поехал заблаговременно, чтобы не попасть в толкотню, которая бывает обычно на наших вокзалах перед отправлением поезда. Приехал на вокзал примерно за 25 минут до времени отправления, указанного в билете. Вышел на нужный перрон (их там несколько), темно, только чуть-чуть светят синие лампочки в высоте. Ожидаю Цыплакова, а его все нет, хотя договаривались, что он будет в 21.50. И вообще никого на перроне нет, только несколько мужских фигур бродит или стоит. Вот наконец и Цыплаков. Я ему говорю, что до отхода поезда остается 12 минут, а его всё ещё нет. И тут он мне объяснил, что каждый поезд, отправляющийся из Берлина, обходит поочередно все вокзалы, и каждый пассажир садится на поезд на том вокзале, который ближе к дому или вообще более удобен в отдельных случаях. Поэтому на перроне так мало пассажиров: одни уже в вагонах, другие сядут на следующем вокзале. Пока Цыплаков мне всё это объяснял, подали состав, часы показывали 22.05. Мы быстро отыскали свой вагон, никто ничего с нас не спросил, и мы благополучно проследовали в своё купе. Как только проезд тронулся, в купе постучался и вошел солидный проводник в форменной одежде с сумкой на боку (как кондуктор), спросил наши фаркартен (проездные билеты), что-то черкнул в своей книжечке, сказал: «Гуте нахт» (покойной ночи) и ушел. Постели уже были приготовлены, мы разделись и улеглись— я наверху, а Цыплаков внизу. От Берлина до Дортмунда примерно 450 км и поэтому можно было спать спокойно. К тому же проводник всё равно нас бы разбудил заблаговременно. 

Так как Цыплаков в Дортмунде уже бывал, он утром сразу же пошел к трамвайной остановке,и,дождавшись трамвая №3, мы сразу поехали на фирму, которая, как оказалось, находилась на окраине города. Подойдя к проходной, мы приподняли шляпы и сказали вахтеру: «Гутен таг». Через две-три минуты вышел высокий господин, увидя Цыплакова, широко улыбнулся, пожал нам руки и предложил следовать за ним. Нужно отметить, что за полугодовое пребывание в Германии Цыплаков уже сносно объяснялся по-немецки, а я только чуть-чуть улавливал отдельные слова. И думал, когда же я овладею хотя бы минимальным запасом слов? Но у меня впереди было ещё более года времени, и это обнадеживало. 

Мы вошли в контору или нечто вроде технического бюро, сняли пальто, покурили и потом пошли в механосборочный цех. Цех длинный, около стен стоят станки, а середина цеха занята машинами и отдельными крупными узлами, находящимися в стадии сборки или отладки. Все тяжести перемещаются с помощью мостового крана. Сопровождавший нас сотрудник фирмы оказался коммерческим директором по фамилии Шиллинг. Ничего, симпатичный и словоохотливый человек. Он показал нам почти полностью собранную линию под фирменным названием «Новиссима» производительностью 3500 бутылок в час, предназначенную к поставке в СССР. Он пожаловался Цыплакову на то, что полученные из СССР молочные бутылки не все одинаковы: разнятся по высоте, некоторые не стоят строго вертикально, имеют иногда сколы на верхнем ободке горлышка. И поэтому их приходится тщательно сортировать. Просил прислать ещё 1000 бутылок более хороших, тем более что в процессе наладки машин иногда случается, что несколько бутылок бьется. Цыплаков себе всё это отметил и обещал, что доложит об этом руководству. Одновременно он сказал Шиллингу, что посещает фирму сегодня в последний раз, а дальнейшую работу здесь будет выполнять господин Прозоровский. Как только линия будет готова к приёмке, нужно позвонить в торгпредство и договориться о дате прибытия приёмщика. 

Мы попрощались и поехали на вокзал, чтобы продолжить путешествие и добраться до небольшого города Ауэ в Саксонии. В Ауэ находилась фирма «Кирхайс» («Ледяная церковь»), у которой было заказано оборудование для производства жестяных банок и розливу в них сгущенного молока. Вечер застал нас в г. Хемнитц (известным своим университетом), переименованным в 1950 году в Карл-Маркс-Штадт. Дальше было малопривлекательно, так как до Ауэ ехать надо было в сидячем состоянии, а на дворе ночь. Поэтому, найдя недалеко от вокзала небольшой отель, мы в нем переночевали и рано утром на подходящем поезде отправились в Ауэ. 

Венедикт Прозоровский

Городок Ауэ небольшой, чистенький, расположен в долине быстрой речки Мульд. Не теряя времени, мы пошли на завод. Нас никто не встречал, так как заводоуправление, вернее, его фасадная стена, выходила прямо на улицу. Войдя в вестибюль и увидев дверь с табличкой «Kanzlei» (канцелярия), постучали и вошли в помещение. Там было два стола, за одним из которых сидела девушка. Увидев нас, она сказала: «Момент, — и вышла в соседнюю комнату. Тотчас оттуда вышел к нам седовласый мужчина лет шестидесяти, вскинул вперед правую руку и бодро произнес: «Хайль Гитлер». Мы дружно приподняли шляпы и,в свою очередь,сказали: «Гутен морген». Тут я должен сказать, что почти на всех фирмах, на которых мне приходилось бывать, меня (и наверное, всех других) встречали указанным выше «приветствием». С момента прихода к власти Гитлера в обиход были вдолблены два «приветственных» слова, похожих на собачий лай:«Хайль Гитлер». Причем это «приветствие» встречалось в моей разъездной деятельности настолько часто, что я с трудом сдерживался, чтобы его не повторить вслед за тем, кто успевал первым меня «приветствовать». В целях самосохранения я взял за правило, входя куда-нибудь, сразу поднимать шляпу и первым говорить «гутен морген». 

После того как мы представились, кто мы и зачем прибыли, встретивший нас господин повел нас на завод, чтобы показать находящуюся в стадии окончании сборки машину для наполнения жестяных банок емкостью 400 г сгущенным молоком. Мы хорошо осмотрели машину, Цыплаков похвалили тщательность отделки и подгонки деталей и договорился, что окончательно эта машина будет готова к приёмке примерно через месяц, если не будет никаких осложнений с некоторыми материалами. Затем Цыплаков и представитель фирмы составили и подписали инспекционный протокол, после чего мы быстренько откланялись и ушли на вокзал, чтобы уехать с первым же подходящим поездом. 

Следует отметить, что Вале стало довольно трудно управляться по хозяйству. Нужно было сходить в магазины, приготовить еду, обслуживать двухгодовалого Владика и выходить с ним на прогулки. Нужно было искать помощницу, вернее, няню. Валя попросила фрау Терезу подыскать нам подходящую няню, и та обещала в скором времени выполнить Валину просьбу. А пока приходилось всюду ходить с сыном. В скором времени были освоены ближайшие окрестности, в частности продуктовый «Гебрюдер Манне», овощи «Г.Цабель», мясная лавка, небольшая кондитерская и другие, которые уже не помню. Помню только одно: на дверях многих магазинов красовались отпечатанные крупным шрифтом объявления: «Евреям товары отпускаются только от 15 до 17 часов». Видя такое объявление, пропадало всякое желание заходить в магазин. Ещё больше возмущали наши «интернационалистские» души другие знаки травли евреев, если не сказать резче. Ну как можно было мириться с надписями «нихт фюр юден» (не для евреев) на скамейках в скверах и в парке Тиргартен. Евреев не принимали на государственную службу и всячески их унижали. Фашизм— вот он! 

Сам Берлин, как город-столица могучего государства, лично у меня не вызывал чувства радостного удивления от окружающей обстановки. Хотя многое было для меня внове, впервые увиденным. Город, в основном, трех-четырехэтажный, мрачноватый, дома, да и другие сооружения не блещут цветовой гаммой— главным образом темные тона: серый, коричневатый, кирпичный. Короче говоря, неуютный, неприветливый, угрюмый. Может быть,причиной этой тусклости является война, которую Германия ведёт около полутора лет? А напоминание о войне видишь постоянно. На многих домах белой краской начертано «люфтшутцраум» (убежище от воздушного нападения). В железнодорожных вагонах, на вокзалах, в трамваях, в метро тебя преследуют надписи «Внимание! Враг подслушивает!» и другие подобного содержания. Почти каждый двадцатый человек, встречающийся на улице, одет в военную форму: болотно-зеленую — военнослужащий вооруженных сил (вермахта), черную с молниями на петлицах — служители сил СС (гестапо). На пряжках солдатских ремней выштамповано: «Готт мит унс», то есть «С нами Бог». Причем здесь Бог— непонятно. 

По воскресеньям можно было наблюдать, как по улицам маршируют ихние «пионеры» под названием «гитлерюгенд», одетые в коричневые рубашки и кожаные шорты с кортиком в кобуре на поясе. А впереди отряда, состоящего примерно из 40–50 человек, старший несет знамя со свастикой, а с боков два барабанщика. Трескотня ужасная, и к тому же поют не тихими голосами. В общем, идут репетиции будущих маршей «дранг нах остен» (поход на восток). 

Когда мы приехали в прошлом месяце, нам сказали сослуживцы, что скоро, очевидно, будут налеты англичан, а пока они не летают, так как над Ла-Маншем туман, а когда туманы прекратятся, то мы сразу почувствуем настоящую войну. Почувствовали вскоре. 

Секретарь нашего «абтайлюнга» (отдела) Алида Карловна должна была через некоторое время убыть домой. И встал вопрос о её преемнице. Она предложила Вале эту должность,и Валя согласилась. А как быть с Владиком? Фрау Тереза привела к нам толстую немку не первой молодости, фрау Морш, и сказала, что она имеет взрослых детей и теперь может быть няней для малыша за 80 марок в месяц с нашим питанием. Валя её оставила и в меру своего владения немецким языком, а также натуральными действиями показала и рассказала, что и как нужно делать. Фрау Морш кое-как объяснила, что она всё поняла, у неё есть опыт в воспитании детей и пусть фрау Валентина не беспокоится. Через несколько дней Валю оформили на работу с окладом 250 марок в месяц (это были не такие плохие деньги, например, лимон, одна штука, стоил всего 6 пфеннигов).

Фото из семейного архива Владимира Прозоровского

Продолжение следует 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое