Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

«Великий комбинатор» из Гулага

«Великий комбинатор» из Гулага

Тэги:

Российский ХХ век знает удивительные превращения, перед которыми меркнут фантазии Гоголя и Кафки. Только там, к примеру, ловкий одесский коммерсант, щеголь, подпольный миллионер, мог перевоплотиться в орденоносного генерала НКВД, которого одни называли кровавым палачом, а другие – единственным добрым человеком в безжалостном ГУЛАГе.

 

Мирная кончина в 1960 году стала последней удачей Нафталия Френкеля – почти все его коллеги завершили жизненный путь гораздо раньше и куда трагичнее. Его имя стало известно тринадцать лет спустя, когда на Западе вышел солженицынский «Архипелаг ГУЛАГ». Там говорилось: «Френкель действительно стал нервом Архипелага. Он был из тех удачливых деятелей, которых История… ждет и зазывает. Лагеря как будто и были до Френкеля, но не приняли они ещё той окончательной и единой формы, отдающей совершенством… Его наполненность злой, античеловеческой волей видна на лице… Мне представляется, что он ненавидел эту страну».

Еще до Солженицына, в 1954 году, об этом человеке написал бывший узник Соловков, власовец-эмигрант Борис Ширяев: «Натан Ааронович Френкель, которому суждено было стать оформителем и главным конструктором системы концлагерей страны победившего социализма, может смело претендовать на звание убийцы многих миллионов… Он не был автором системы, но в его мощном, реалистически мыслившем мозгу отвлеченная и еще туманная тогда идея получила свои первые реальные практические формы. Он осознал, оформил ее и включил в действие».

До открытия (точнее – приоткрытия) архивов к этим двум свидетельствам сводилось все, что было известно о Френкеле. Однако их авторы многое присочинили, начиная с имени и места рождения своего героя. Солженицын пишет о нем – «турецкий еврей, родился в Константинополе». Ширяев спорит – «природный одессит». Другой эмигрант, Клингер, называет его «крупным австрийским фабрикантом и подрядчиком». Впервые рассказавший миру о Соловках ингуш Мальсагов – «венгерским фабрикантом». В разных анкетах местом его рождения значатся то Москва, то Берлин, то Хайфа. На самом деле Нафталий Аронович Френкель родился в 1883 году в Одессе. Как и Остап Бендер, во многом на него похожий, он числился «турецкоподданным», родившимся в Стамбуле – такое звание многие предприимчивые одесситы покупали своим сыновьям, чтобы избавить их от службы в царской армии.

Папа Френкеля работал в крупной строительной фирме. Дома все было чинно-благородно – мать играла на фортепьяно, сестер Нафталия учили музыке и танцам, а его самого отдали в коммерческое училище. Уже в 16 лет  юношу пристроили к делу: отец устроил его в контору своего херсонского контрагента Гурфинкеля. Нафталий быстро заслужил уважение начальства благодаря аккуратности, трудолюбию, а главное – поразительной памяти. Солженицын писал: «Охватив зрительно ряды цифр, он их суммировал в уме. Он любил хвастаться, что помнит в лицо 40 тысяч заключённых и о каждом из них – фамилию, имя, отчество, статью и срок». Была, правда, у него маленькая странность: любил стравливать между собой рабочих и наблюдать, чем кончится конфликт. Так Нафталий постигал человеческую натуру, учась использовать ее сильные и слабые стороны.

В 17 лет он стал прорабом в немецкой фирме «Штейнер и К», вывозившей русский лес в Европу через Николаев. Вскоре его за счет фирмы отправили учиться в строительный техникум в Германии. По возвращении он вернулся к Гурфинкелю, чтобы заняться строительством школ в еврейских поселениях на Украине. Несколько лет спустя разгорелся скандал – оказалось, что вместо школ инициативный прораб понастроил складов, которые сдавал в аренду контрабандистам. Вырученные деньги, естественно, клал себе в карман. Махинатора уволили, но не посадили – помогло проплаченное «общественное мнение» – к примеру, редактор мариупольской газеты «Копейка» Бухальцев, хваливший Френкеля чуть не в каждом номере.

Вскоре Нафталия пригрел николаевский помещик Юрицын, нанявший его для строительства коровников и амбаров. На этой неинтересной работе тот пробыл недолго: началась гражданская война, амбары пожгли крестьяне, а Френкель едва успел сбежать от них в родную Одессу, где устроился приемщиков грузов в порту. Эта скромная вроде бы должность сулила большие возможности: приемщик мог закрывать глаза на контрабанду, а списанный товар продавать налево. Скоро бывший прораб разбогател, и тут же случилось неизбежное: на него обратил внимание «король Молдаванки» Мишка Япончик. Их встреча в кафе Фанкони закончилась полюбовно – Нафталий обязался делить с бандитом доходы, а тот пообещал ему надежную «крышу». Они почти подружились: Френкель ценил масштаб и лихость Япончика, но не одобрял его небрежности в делах. Например, того, что тот не грабил врачей и актеров – а ведь это были люди денежные – а также жертвовал большие суммы синагоге. Сам Нафталий не верил ни в Бога, ни в черта, руководствуясь только холодным расчетом. Его деловой партнер уверял, что он мог бы стать бухгалтером у самого дьявола.

Летом 1919-го, когда Одессу заняли красные, Япончику пришлось отправиться со своей шайкой на фронт, где его быстро расстреляли за неподчинение приказам. Узнав об этом, Френкель быстро собрал вещи и отбыл в «родной» Стамбул. В турецкой столице он быстро заскучал: не было ни привычного уже риска, ни доходов, да и белые эмигранты упорно не желали видеть в нем товарища по несчастью. Все это вместе заставило Нафталия предложить свои услуги советской разведке. Что именно он делал для мировой революции, покрыто мраком, но в начале 1921 года он вновь оказался в Одессе с советским паспортом и занял прежнюю должность в порту. Наработанные контакты помогли ему создать целую империю контрабанды с собственным флотом, курсировавшим между портами Румынии, Турции и Украины. К тому времени в стране был введен НЭП, открылись коммерческие магазины, где продавались товары Френкеля – шелковые чулки, шляпки, парижский парфюм. Покупатели понятия не имели, что львиная доля всего этого делалась в Одессе, на воспетой Ильфом и Петровым Малой Арнаутской под бдительным приглядом того же Френкеля. Ежегодный оборот его треста составлял до пяти миллионов золотых червонцев в год. Сказочные доходы помогали ему покупать не только местную милицию и таможню, но и столичных ревизоров. Для подстраховки он распространял информацию, что работает в интересах ОГПУ, куда и отправляются все деньги. На самом деле они оседали на тайных банковских счетах самого Нафталия Ароновича.

Несмотря на все усилия, о художествах «великого комбинатора» узнали в Москве. Дзержинский направил в Одессу члена коллегии ОГПУ Терентия Дерибаса, карлика-садиста, известного массовыми расстрелами «буржуев». Одесситы считали его выродившимся потомком строителя города де Рибаса, на самом же деле он был сыном простого казака. Хитростью Дерибас не уступал Френкелю: пока тот прикидывал, за сколько ему удастся откупиться от московского гостя, тот пошел к авторитетным одесским раввинам и прямо спросил, «их» Нафталий или не «их». Круговая порука требовала заступаться за своих, но Френкель не жертвовал еврейской общине ни копейки, и раввины от него отказались. Показав их вердикт партнерам подпольного миллионера, Дерибас вынудил их дать показания. Зимой 1924 года, когда в Горках умирал Ленин, в Одессе высадился десант московских чекистов. Верхушка одесского ГПУ и руководители треста Френкеля были арестованы в одну ночь.

Суд был скорым и решительным – уже через месяц фигуранты «одесского дела» оказались в подвале с дулом нагана, нацеленным в затылок. Но Френкелю снова повезло: по чьему-то приказу расстрел ему заменили десятью годами Соловецкого лагеря. Говорят, он прибыл на северные острова одновременно с тифозной вошью, которая быстро уполовинила ряды заключенных. Но Нафталий не заболел тифом, не надрывался на общих работах – быстро сунув кому надо взятку, он поселился в отдельной каменной сторожке за пределами лагеря и был зачислен в административно-хозяйственную часть, сотрудников которой прочие лагерники называли «придурками». Размышляя на досуге, он решил использовать для продвижения к вершинам лагерной власти ту самую тифозную вошь. Однажды он появился на пороге одного из местных начальников Баринова с предложением выстроить баню для избавления от вшей. Для этого он запросил необходимое оборудование, полсотни зэков и всего сутки времени.

В начальнике взыграл спортивный азарт: «Что ж, по рукам! Но запомни: надуешь – Секирка!» На Секирной горе находился карцер, откуда заключенных сталкивали по крутой лестнице: подножия горы достигал уже труп. Френкель не спорил, только попросил доставить на место строительства горячую еду и бутыль спирта. Еще он сказал, что работников выберет сам. К удивлению Баринова, он отобрал не только тридцать крепких кронштадтских матросов, но и двадцать стариков-доходяг из числа епископов и генералов. А потом выстроил их всех на лесной поляне и сказал: «За сутки мы должны построить здесь баню. Не успеем – расстреляют и вас, и меня, и этих вот стариков. Пока работаете, вам привезут щи с мясом и по стакану спирта каждому».

Эта краткая речь убедила всех: матросы схватились за топоры и пилы, старики помогали, как могли. Еще не были закончены стены, а в бане уже ставили котлы. Ночь не остановила работы – трудились при свете от разожженных костров, возле них же отогревались доходяги. Баню закончили на три часа раньше срока; восхищенный начальник выдал каждому еще по стакану спирта.

С этого эпизода и началось восхождение Френкеля. Через год, весной 1926-го, его срок сократили вдвое, еще через год освободили и сделали начальником производственного отдела Соловков. Сразу же он обратился к начальству с предложением: лагерь должен из «исправительного» стать выгодным. Для этого он разработал целую шкалу «привесков» и «приварков». Тем, кто выполнял норму, выдавали ежедневно повышенную пайку по 800 грамм хлеба и 80 грамм мяса. Передовикам кроме этого платили деньги, на которые можно было отовариваться в открывшихся на островах ларьках и магазинах. Правда, цены там были вдвое выше, чем на материке: Френкель жульничал по привычке, хотя доход от этого доставался теперь не ему, а государству.

Кто норму не выполнял – тем пайку уменьшали, не обращая внимания ни на возраст, ни на состояние здоровья. Конечно, это стоило многих жизней. Но находились и те, кто хвалил Френкеля за доброту: при нем заключенных уже не убивали без причины, не морозили зимой, не ставили летом «на комарики». Однако о доброте тут речь не шла: если прежде зэки были мусором, «расходным материалом», то теперь они превратились в ценную рабочую скотину. Старый соловчанин в 1928 году рассказывал новичку, мемуаристу Никонову: «Раньше все ходили на работу командами и обязательно под конвоем, даже в уборную. А сколько заключенных побито охраной! Убивали словно собаку или кошку. А теперь под конвоем водят мало. Как будто эволюция налицо… Но я вам скажу, что тут нет и на копейку эволюции. Просто изменен способ истребления людей. Принят другой, предложенный Френкелем... Он дает дешевый лес, пусть окровавленный. Покупателей хватает. И ГПУ довольно лесной торговлей. Оно уже планирует открыть еще 28 лесных лагерей». Раньше Соловецкий лагерь был убыточным, чекисты не знали, что делать с заключенными. Теперь новорожденный ГУЛАГ жадно требовал новых рабочих рук. Зэки строили на материке города, рубили лес, прокладывали дороги. И всем этим руководил Нафталий Френкель.

Френкель

По старой памяти он открыл на островах мастерские, где изготавливали модную обувь и кожгалантерею – все это отправлялось в столичные магазины. От культурного «хлама» он предпочел избавиться: закрылся знаменитый лагерный театр, перестала выходить газета. Сотрудников местного музея отправили на Новую Землю, где Френкель собирался в промышленных масштабах ловить тюленей и треску. А осенью 1929-го было решено расстрелять всех зэков, неспособных работать или просто неудобных – в их число только случайно не попал будущий академик Лихачев. Френкель отнесся к этому с полным пониманием: дело прежде всего. Многие слышали от него фразу: «От заключенного надо взять все в первые три месяца. Что с ним будет потом, нам неважно».

Вскоре из Москвы за «великим комбинатором» прислали самолет. Недавнего бесправного зэка ждала встреча с самим Сталиным, которому Френкель доходчиво объяснил разработанные им принципы лагерной экономики. Не исключено, впрочем, что встреча с вождем – лишь легенда, и тот лишь прочитал докладную с его предложениями. Как бы то ни было, скоро его перевели в столицу, назначив начальником производства всего ГУЛАГа. Первым делом он отомстил своим обидчикам, включая Дерибаса, «задвинутого» на Дальний Восток. Друга Бухальцева, напротив, освободил из заключения и сделал своим помощником. Другой его подручный, Колосов, однажды еще на Соловках в пьяном виде отобрал винтовку у часового и забрался на вышку, крича: «Не троньте меня, я секретарь главного еврея!» Авторитет Френкеля был так велик, что дебоширу ничего не сделали – только уложили проспаться.

Закрепившись в Москве, Нафталий наконец завел семью. Подобно многим коллегам, он женился на секретарше из аппарата Лубянки – звали ее Анна Сотскова, и она была младше супруга на 16 лет. Это было удобно: кандидатов на работу в ОГПУ тщательно проверяли, и можно было не опасаться, что у жены вдруг обнаружатся нелояльные убеждения или родственники за границей. Как обычно, Френкель рассчитал верно – всю жизнь жена оставалась его надежным тылом. В 1931 году в их семье родился сын Борис.

Очевидцы вспоминают облик Френкеля в те годы: зловещие гитлеровские усики, щегольская трость, до блеска начищенные сапоги с высокими каблуками – они должны были скрывать небольшой рост. Никто не отмечает никаких его человеческих черт. Он не напивался, не пел песни, не читал книг. «Никогда в жизни он, кажется, не писал бумаг, – отмечал один коллега. – У него не было даже ручки». Другой, однако, восхищался его эрудицией: «Однажды в поезде он ввязался в разговор двух работников треста ТЭЖЭ и заставил их замолчать, так как проявил исключительные познания в парфюмерном деле и оказался даже знатоком обонятельных симпатий малых народностей на Малайских островах». То ли Нафталий Аронович все же что-то читал и по своей привычке накрепко запоминал прочитанное, то ли по своей «комбинаторской» привычке давил собеседников несокрушимым апломбом.

Когда начал строиться Беломорканал, именно Френкель руководил там всеми работами. В коллективной книге советских литераторов, воспевшей рабский труд «каналоармейцев», о нем писали так: «С тростью в руке он появлялся на трассе то там, то тут, молча проходил к работам и останавливался, опершись о трость, заложив ногу за ногу, и так стоял часами… Глаза следователя и прокурора, губы скептика и сатирика. Человек большого властолюбия и гордости, он считает, что главное для начальника – это власть, абсолютная, незыблемая и безраздельная. Если для власти нужно, чтобы тебя боялись, – пусть боятся». Как ни странно, автор очерка Лев Никулин восхищался своим героем – даже его «безжалостным сарказмом и сухостью, когда ни одно человеческое чувство, казалось, не было доступно этому начальнику».

На Беломорканале Френкель и вправду вел себя, как большой начальник –  обзванивал подчиненных по ночам, подражая Сталину, жил в генеральском вагоне с мягкой мебелью и хрустальными люстрами. В отличие от коллег, он не кричал, не ругался матом, не раздавал зуботычины, но один его ледяной взгляд вводил собеседников в ступор. Солженицын писал: «Глянув на поднесённый ему план железнодорожной станции, он спешил заметить там ошибку, – и тогда комкал этот план, бросал его в лицо подчинённому и говорил: "Вы должны понять, что вы – осёл, а не проектировщик!"» Канал длиной 227 км был проложен в рекордные сроки – за 20 месяцев. По официальным данным, на его строительстве погибло 15 тысяч зэков, по неофициальным – в десять раз больше.

Усердие Френкеля было награждено орденом Ленина. Летом 1933-го его отправили на Восток, где начал строиться знаменитый БАМ. Цель – быстрая переброска войск для возможной войны с Японией. Средство – тысячи зэков, которых свозили со всех концов страны, сотрясаемой «великим переломом». Нафталий Аронович лично встречал каждый новый этап заключенных. После торжественной встречи с оркестром и речами «всех прибывших ставили на колени в снег и пересчитывали по головам, потом гнали в лес рубить просеки».

На БАМе Френкель усовершенствовал свой принцип «большой пайки». Теперь заключенным, работающим в тайге, привозили еду, одежду, водку и вываливали все это в снег. После дикой свалки все доставалось сильнейшим, остальным грозила голодная смерть. Такой «естественный отбор» дарвинист Френкель считал вполне оправданным: ему требовались сильные работники.

По иронии судьбы, БАМом они руководили вместе со старым врагом Дерибасом, начальником Дальневосточного управления НКВД. В 1937-м тот исчез, но Френкель не успел обрадоваться, как настала его очередь. В лубянской камере все было, как обычно – избиения, угрозы, требования признаться в работе на все на свете иностранные разведки. В отличие от многих он не признался. Просто не успел – выпустили на свободу и даже вернули на прежнюю должность. По слухам, вмешался Сталин, понимавший, что услуги лагерного реформатора пригодятся ему еще не раз...

Так и случилось. Во время войны с Финляндией командованию срочно понадобилось протянуть рокаду – железнодорожную ветку, идущую вдоль линии фронта. Это ответственное дело поручили Френкелю, пообещав любое количество подневольной рабсилы. Дорога была построена за два месяца, но оказалась не нужна: вождь решил помириться с неуступчивыми финнами. Френкель получил второй орден Ленина и звание корпусного инженера, то есть полковника. Скоро его назначили начальником специально созданного Управления железнодорожного строительства НКВД. Когда грянула большая война, партия поручила ему новые ответственные задания – строительство рокад сначала под Москвой, затем под Сталинградом. Снова были бессонные ночи, бомбежки, боль в отбитых на Лубянке почках. Наградой за успех стало звание генерал-лейтенанта и третий орден.

После окончания войны Френкель опять отправился на север – ему предстояло строить фантастическую железную дорогу вдоль Полярного круга, от Печоры до Чукотки, чтобы облегчить освоение этих суровых районов. Первой стадией проекта стала трасса Салехард-Игарка, прозванная позже «мертвой дорогой». Нафталия Ароновича ждали новые свершения, новые награды… Но неожиданно он весной 1947 года, как только подошел пенсионный возраст, попросился на покой. Его убеждали, уговаривали – как же без такого специалиста? Потом начали угрожать.

Пришлось ему добыть справку о тяжелой, почти смертельной болезни: отпустили, дав персональную пенсию. Превосходное, почти звериное чутье подсказало Френкелю, что евреям на высоких постах скоро придется несладко. О дальнейших событиях он читал в газетах – сперва о разоблачении «врачей-вредителей», потом об их реабилитации, затем об аресте и осуждении руководства МГБ во главе с Берией. Жил он скромно, замкнуто, изредка выбирался в соседний сквер поиграть в шахматы с такими же пенсионерами. На расспросы о прошлом кратко отвечал: строил железные дороги. О работе в органах не вспоминал, но на всякий случай хранил под кроватью стандартный «набор арестанта»: сухари и смену белья.

Нафталий Френкель скончался в 1960 году. Сегодня в прессе пишут о миллионах долларов, будто бы спрятанных им в западных банках. Такое в принципе невозможно, но очень может быть, что Френкель мечтал об этих давно потерянных миллионах. И, видимо, корил себя за то, что не остался на Западе, что отдал свой талант организатора делу, в которое не верил, людям, которых презирал. Наверное, думал о ком-то из тех тысяч заключенных, которых помнил в лицо, но не винил себя в их печальной участи. Даже напротив, гордился, что рационально организовал их труд: если они и погибли, то с пользой для дела… Конечно, все это только предположения – мемуаров он по понятным причинам не оставил, поэтому о подлинных его мыслях и чувствах можно только догадываться. Ясно только одно: если он и правда мечтал когда-то стать бухгалтером дьявола, то ему это удалось.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое