Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Интервью /Маша и медведь

Марина Ахмедова. Я контактировала с трупами

Марина Ахмедова. Я контактировала с трупами

Тэги:

Женская проза о современной войне становится заметной тенденцией, хоть и представляет ее пока единолично Марина Ахмедова. Филолог, корреспондент еженедельника «Русский репортер», она не побывала в Чечне ни разу к тому времени, когда принялась за свою дебютную повесть о Наталье Медведевой — фотокоре на первой чеченской войне и добровольной заложнице Басаева в Буденновске. Но Ахмедова бывала в Дагестане, и не только в пору начавшихся терактов, но гораздо раньше, в дни детства.

Теперь она вспоминает, как жила в Томске в деревянном доме в окружении бабушек, одна из которых вышивала портреты Сталина, другая с больными ногами танцевала цыганочку, а третья, случись что, брала внучку на колени и обнимала. И вот из этого сказочного сибирского дома отец отправил Марину на другой край страны, к совсем другой бабушке — в дагестанское село, чтобы выучила его родной язык. Другая бабушка совсем не говорила по-русски, у нее было одиннадцать детей и без счета внуков. С Мариной успевал заниматься только дед, он работал на почте, говорил с ней о Боге и, когда у городской внучки в первый же день украли туфельки, купил ей галоши. Марина провела в селе «два мучительных месяца» и не выучила язык отца.

Начало книги о девочке Хадиже из дагестанского села грустнее, чем финал. Ведь чем закончится — ясно из названия, а вот с чего началось, как мог жить человек, выбравший такую смерть, — волнует.

 

ЭЛЕКТРОНИК В СТРАНЕ ГОР 

Достаточно ощутимый медийный шум вокруг другой недавней книги о Дагестане — «Салам тебе, Далгат!» Алисы Ганиевой — поддерживали в том числе возмущенные соотечественники автора: зачем выносит сор из избы? Между тем книга совершила своего рода прорыв информационной блокады, создав в российском обществе запрос на современную национальную литературу. Произошел ребрендинг республики: из области уроков литературы и журналистских сводок она переместилась в область пяти чувств и эмоциональных привязанностей читателя.

Мне кажется, достижение Ахмедовой не в том, что она объяснила, откуда берутся смертницы, а в том, что после ее романа это становится еще более непонятно. У человеческого сердца нет ничего общего с войной и смертью, оно тянется к жизни и любви, и эту тягу роман дает почувствовать. Мы вживаемся в мир Хадижи через ее язык, в котором Ахмедова доходчиво передала чуткость и прямодушие естественного человека.

Единственное, о чем я жалею, — что я не родилась в маленьком городе N. Если бы я родилась в этом маленьком городе, я была бы счастлива. Друзья надо мной всегда смеются, когда я говорю, что мечтаю быть официанткой. А я не шучу

Заново ощущая вкус простых образов, яркость несмешанных цветов, силу невыдуманных чувств, научаясь вслед за героиней говорить просто и емко о таких сложных вещах, как смерть родителей, любовь, горечь страстей, мы забываем, что перед нами — смертница, персонаж криминальной хроники, и видим, что исконный Дагестан не противоречив, а прекрасен. До самых корней своих вечных гор, которые, как узнала Хадижа, «внутри живые». 

Марина Ахмедова: Это было три года назад, мы с подругой приехали в Нелидово делать репортаж о местных свадьбах. Один сюжет был о свадьбе в российской глубинке, другой — о свадьбе в Гудермесе, в Чечне. Я смотрела на все эти свадебные торжества как-то отстраненно. Хотя я ведь тоже женщина, и была очень красивая невеста в воздушном розовом платье, я смотрела на нее и пинала себя мысленно в зад, и говорила: «Марина, ну почему ты ей не завидуешь?»

Я искренне хотела ей завидовать. Потому что она была в розовом платье, а я — никогда.

Тогда я сказала подруге, что единственное, о чем я жалею, — что я не родилась в маленьком городе N. Если бы я родилась в этом маленьком городе, я была бы счастлива. Друзья надо мной всегда смеются, когда я говорю, что мечтаю быть официанткой. А я не шучу.

И по моему опыту общения с чабанами… Я когда туда ехала, то представляла: буду сидеть на какой-нибудь зеленой горе в окружении блеющих овечек — райская картинка… Надо мной будут светильниками свешиваться большие звезды. Мы будем сидеть у пылающего костра с чабанами и вести философские беседы. Они так много времени проводят в уединении, что способны вести со мной философские беседы.

Но когда я туда приехала, все оказалось немного иначе. Потому что возле костра со мной никто сидеть не собирался, они спали в шалаше и приглашали меня туда. А у меня была московская дурная идея спать под звездами… И с ними невозможно было говорить. Во-первых, потому что они плохо говорят по-русски. И потом, оказалось, что… Вот меня всегда упрекают, что в интервью я задаю очень простые вопросы. Однако оказалось, что эти мои простые вопросы для них сложные, они вообще не понимали, о чем я.

Мы там стояли, и я видела, как из окна высовывались эти люди, боевики. Я всегда пытаюсь поставить себя на место других людей, и я представляла, как им сейчас может быть страшно

Я там провела некоторое время, пытаясь… Я не пыталась жить их жизнью, но — природа захватывает. И вот я оглядывалась по сторонам и понимала, что так было тысячу лет назад, две тысячи лет, и я тут совсем ненадолго. И когда ты привыкаешь к этой картинке — все очень красиво, но глазу цепляться уже не за что, тогда ты… Ты вообще ничего не хочешь. Это было странно: я не хотела своего мобильного телефона, не хотела своего ноутбука, сидела и слушала, и мне казалось, что я тоже начинаю, как они, работать не разумом, а душой.

Потом я с ними много говорила и поняла, что по сравнению с нами они действительно философы. Я поняла, насколько они счастливее меня. Беда в том, что я не могу быть такой счастливой, потому что для этого нужно родиться в городе N, не выезжать за его пределы и довольствоваться тем, что у тебя есть.

 

КАК СОЗДАЮТСЯ НОВЫЕ СУЩНОСТИ

Интервью у реальных прототипов смертницы Хадижи Ахмедова брала не раз. Не у шахидок — это по понятным причинам невозможно, а у женщин, готовых взорвать себя ради войны, погубившей их мужей и братьев.

Написать книгу о смертнице Ахмедову побудили не эти разговоры, а репортаж «Понять дракона», за который она в марте этого года получила престижную журналистскую премию «Искра».

Репортаж, изобличающий неразрешимость конфликта в Дагестане, оказался пророческим. Вскоре после публикации произошел теракт в московском аэропорту Домодедово, и на сотрудников «Русского репортера» обрушились вопросы: откуда вы знали? Дело, конечно, не в мистике, наоборот: точное реалистическое исследование пороховой бочки Дагестана не позволяет спокойно уснуть. Но в Москве предпочитают притворяться, что спят.

Равнодушные в метро — излюбленный образ Ахмедовой, который, впрочем, могут принять на свой счет не только москвичи. Жить мимо войны, смиряться с неизбежной гибелью близких приучились в самом Дагестане. 

М. А.: Меня вдохновила спецоперация в Махачкале. На спецоперациях я была и раньше, но эта стала для меня особенной, потому что потом я контактировала с трупами. Совершенно случайно ко мне подошел мужчина, и оказалось, что он может провести меня через оцепление как медэксперта.

Мы там стояли, и я видела, как из окна высовывались эти люди, боевики. Я всегда пытаюсь поставить себя на место других людей, и я представляла, как им сейчас может быть страшно. Они, конечно, говорят, что умирают героями — шахидами, но они все равно люди, им же должно быть страшно.

А потом привели мать одного из боевиков — а они молодые, им по 18–20 лет… И я недоумеваю: почему система такова, почему не стремятся сохранить жизнь? Вот если представить: ребенок родился! Во-первых, зачатие, потом его носишь, потом он растет, растет — это же чудо для матери, и как это можно взять и похерить? Для меня это странно. Это нелогично и нерационально!

И вот пришла его мама, просила его выйти… Он ей сказал: «Мама, уходи, не унижайся перед ними». А она говорила: «Ой, ты мамин, душа мамина…» Она, конечно, так хотела, чтобы он вышел. Но он не вышел бы, это было понятно.

Трупы выгрузили, завезли в морг и оставили меня с ними. Поскольку я же «медэксперт»! И я общалась с этими трупами, ну то есть как… Я на них смотрела… Я видела трупы раньше, энергия смерти меня пугает и одновременно привлекает…

Я подошла к спецназовцам и говорю: «Знаете, очень есть хочется, вы скажите, долго вы их будете убивать, может, я успею перекусить?» Они мне сказали, что, может, еще часа два минимум они их будут убивать… И я пошла в соседний двор, там кафе работало, заказала форель, очень вкусная рыба была, дико вкусная, и я съела эту форель… Просто я не понимаю, почему я не должна была ее есть, если я хотела есть? Но эта форель — она мне вышла боком, потому что когда я в репортаже написала о том, что там убивали и я ела под звуки минометного огня… Там еще были люди, которые ели. Я хотя бы думала о том, что рядом со мной смерть, а они вообще не думали! И где-то неподалеку свадьба была.

Я же не могла сказать: одни убивают, другие едят рыбу. Я сказала: я ела рыбу. Потому что я такая же часть этого общества.

Потом я поехала с трупами в морг, и там уже стояли родственники и ждали, когда эти трупы привезут. И я вот там… Для меня не обязательно что-то видеть и слышать — для меня важны моменты, когда я буду что-то чувствовать. Потому что я знаю, что текст тогда получится. И я почувствовала ужасную безысходность.

Потому что представить, что ты родитель, и это твой ребенок, и ты знаешь, что сейчас его будут убивать... И он еще жив. Когда он умер — ты ничего не можешь изменить! А вот сейчас — да, он живой, и как это — ты должен быть там, ты должен кусаться, брыкаться, пускать пену изо рта, драть на всех волосы, бросаться на дуло автомата, ну не знаю что — это же твой ребенок! А они уже приехали в морг. Это не значит, что они их не любили или любили меньше. Просто это такая система, она тебе дает почувствовать безысходность и безнадежность, и ты знаешь: что бы ты ни сделал, они все равно будут убиты. И вот это было ужасно.

И вообще должно быть ужасно для всех…

Трупы выгрузили, завезли в морг и оставили меня с ними. Поскольку я же «медэксперт»! И я общалась с этими трупами, ну то есть как… Я на них смотрела… Я видела трупы раньше, энергия смерти меня пугает и одновременно привлекает… И я не могла понять: это мужчины, это женщины… Безусловно, я видела, кто из них мужчина и кто женщина, но от них исходила такая энергия, нечеловеческая уже. Я не знала, кто это. Передо мной лежали какие-то новые сущности, и это было для меня… не познавательно — а особенно.

Особенно, да.

А репортаж… Что касается «Понять дракона», я была в какой-то степени довольна отзывами читателей, потому что меня вдруг стали спрашивать в фейсбуке: а что, это правда? Ну люди не знали правды, и здорово, что я рассказала им эту правду.

Не так, что там вот живут боевики, они воюют с силовиками, каждый день убивают столько-то и столько-то. Я показала, что за каждым трупом стоит жизнь и мир, и у них тоже есть мамы, которые их родили, и для них это их дети.

Меня всегда ругают, что в основном я общаюсь с боевиками, или с родственниками боевиков, или с женами и сестрами убитых боевиков. Я как-то больше на той стороне, но не потому, что хорошо отношусь к боевикам, нет. Просто я плохо отношусь к военным. Я против войны. Меня потрясают мужчины, которые могут пойти контрактниками. Может, потому что я женщина, может, потому что я пацифист.

Но если ты убил человека — как жить?

Марина Ахмедова

 

РАЗНЫЕ ЦЕЛИ

В моем идеалистическом читательском воображении все авторы книг о войне на Кавказе представляют сообщество. Что-то вроде антивоенного отряда. Но когда я третий раз по ходу беседы упоминаю дневник Полины Жеребцовой — девочки из Грозного, запечатлевшей в своих тетрадях первую и вторую чеченские войны, — Ахмедова находит нужным возразить. 

М. А.: Знаете, я вообще не понимаю, как мы связаны с Полиной Жеребцовой. Я просто очень мечтаю и надеюсь, что я написала что-то из области литературы. Во всяком случае я на это очень сильно рассчитываю, может, я не права…

Это же не мои воспоминания. Полина Жеребцова, с творчеством которой я не знакома, писала о себе, а моя героиня вымышленная, просто я собрала все, чему была свидетелем. Я преследовала совершенно иные цели, нежели те, кто писал дневники на основе собственных воспоминаний. Творчество для меня, безусловно, стоит на первом месте. Я хочу заявить о себе не как человек, пишущий о Кавказе, а как автор. 

Да, то, что в прессе и на телевидении из писателей делают «экспертов по Кавказу», говорит не об их общественной миссии, а о том, что у нас не хотят провести настоящую экспертизу ситуации. Очевидца и жертву войны Жеребцову не стоит сравнивать с репортером и писателем Ахмедовой. А сравнить хочется — ради той самой морали, выше которой искусство, ради возможности творчества на Земле.

Творчество — оно ведь откуда берется? — раздумываю я про себя, слушая возражения собеседницы. Из дистанции, из того, что она сама говорит: «У меня вот так близко никто никого не убивал, кроме животных. Всегда между мной и моментом чьей-то смерти было определенное расстояние, я смотрела на это с расстояния». Ну а Жеребцова рассказывает о своем ранении под обстрелом грозненского рынка в 1999 году так: «Смерть и я — … нет ничего, что могло стать между нами и закрыть собой». Ахмедова признается, что ее с детства волнует тема концлагерей, и «это были самые мои острые и болезненные ощущения из детствакогда я читала какой-то дневник — я не помню, я читала какую-то такую коричневую книжку, мне было девять лет, кажется, я читала книжку воспоминаний узников концлагерей, по-моему, это была девочка…» Ну а Полина в девять лет делает первые серьезные записи в своем дневнике, после того как под обстрелом больницы, в самом начале кампании, погибает ее дед.

Между книгами Ахмедовой и Жеребцовой есть рифмы: вещие сны, мистические видения или вот чудеса исламской веры — пышка со святой надписью в романе «Хадижа», благоухание от тела убитой во время молитвы женщины в дневнике.

Но именно потому, что у Полины не было возможности творчества, творческой дистанции по отношению к войне, подобные образы читаются в ее записях иначе.

Хотя и Марина, правда, видела вещие сны. Например, дракона накануне теракта в Домодедове.

 

ПОТЕРЯВШИМ СМЫСЛ ЖИЗНИ ПОСВЯЩАЕТСЯ

Валерия Пустовая: А вот Полина Жеребцова посвятила свой дневник о чеченской войне правителям современной России…

М. А.: Да мне плевать на правителей на самом деле.

В. П.: Что, совсем бесполезняк?..

М. А.: Знаете, я была недавно под Сасовом, работала сельским почтальоном, мы разносили пенсии, это были совершенно заброшенные деревни, там по четыре человека, мы в день прошли 25 километров при минус 35. Мы шли по каким-то ужасно узким тропкам, постоянно проваливаясь в снег, чтобы принести очень маленькую пенсию людям, ну, там, например, потерявшим смысл жизни в пятьдесят лет. Они лежали на диване, их грели кошки, какие-нибудь пьяницы, у них не было денег на дрова, им нечего было есть. И если кого-то из них разбивал инсульт, то его приходилось тащить на тулупе через снег по выгоревшему лесу.

Я спрашиваю почтальона: «А почему дорогу не чистят?» — «Это к администрации». — «Так администрации деньги выделяются, чтоб дорогу чистить». Правительство выделило деньги на расчистку дороги. Мне кажется, даже если Владимир Владимирович захочет всех осчастливить или скажет: «Давайте чистить дороги в деревнях!» — никто не пойдет. И поэтому гораздо важнее сказать людям…

Не сказать, а показать — как инсульт разбивает, как опускается глазное яблоко, уголок рта, как это некрасиво, как текут слюни из уголка рта, как тяжело тащить этого человека, как холодно, как мерзнут пальцы, как этот человек говорит, как плачет или, может, не плачет, как-то сделать, чтобы человек себя положил вот в этот тулуп и мысленно сам проехал по этому лесу… И тогда он поймет, дорогу чистить надо.

То, что в прессе и на телевидении из писателей делают «экспертов по Кавказу», говорит не об их общественной миссии, а о том, что у нас не хотят провести настоящую экспертизу ситуации

Хотя он не пойдет чистить дорогу, я знаю, никогда в жизни не пойдет. Но по крайней мере у него в голове будет какой-то маленький червяк сидеть и каждый раз, как он увидит непочищенную дорогу, он будет говорить: да, надо было дорогу почистить.

Я не уверена, что те люди, которые выходили на протестные митинги, расписывались в неравнодушии. Я гораздо более цинично к этому подхожу, и за это меня постоянно гнобят мои друзья. Я была почти на всех митингах. Но я не считаю, что… Какой там посыл основной — нас обманули, у нас украли наши голоса? Никто же не говорит, что деревня умирает, что с бездомными животными поступают адски, бесчеловечно, никто не говорит, что на Кавказе каждый день похищают людей, сдирают им ногти, засовывают им в попу бутылки… Да, сейчас в Казани насиловали бутылками из-под шампанского. Так на Кавказе это делают каждый день и гораздо более садистским способом. Никто же не говорил об этом. Все эти люди, у которых в общем-то нормальная жизнь, многие из которых обзавелись квартирой, машиной и вполне способны после митинга пойти погреться в «Шоколадницу», они же не говорили, что они десять лет жили в этой России и были вполне себе приличными потребителями. Они же не думали, что только Москва так живет, а остальные нет.

Поэтому для меня в этом во всем знаете что есть? Сейчас ужасное скажу, блин, мне даже страшно это говорить, меня будут ненавидеть все мои друзья… Ну, в общем, офисный планктон ищет смысл жизни.

Ну как, например, у всех: танго, танцы, что-нибудь духовное типа буддизма, каббалы, йоги… И теперь вот это. Это тоже смысл жизни. Потому что с утра до вечера сидеть в офисе очень скучно, жизнь проходит, а ты никуда себя не вложил, ни во что великое, да.

Марина Ахмедова

 

НИЗАЛЬЩИЦА СТРАДАНИЙ

Ахмедова просит не писать, что она военный корреспондент. Говорит, молодые люди начинают слишком серьезно ее воспринимать и приглашают только на военные фильмы. Она вообще старается откреститься от роли «эксперта по Кавказу» и запросто может, признавшись в любви к герою Ремарка из романа о концлагере, переключиться на рассказ о том, как кошка оцарапала ей сумку «дольче-габбана».

После двух повестей о чеченской войне («Женский чеченский дневник», «Дом слепых») и романа о Дагестане Ахмедова собирается издать книгу, не связанную ни с войной, ни с Кавказом. Ее четвертая книга будет называться «Шедевр» и рассказывать «психологически-мистическую» историю о низальщице бус. 

М. А.: У героини мало инструментов для того, чтобы создать шедевр. Можно быть ювелиром и создать шедевр, но если ты низальщица бус — что ты создашь? Это же только бусы на нитке. Что в них нужно вложить, чтобы создать шедевр?

Это чувство, процесс, выплеск — оно само по себе такое мощное, что оно не должно проходить просто так. И ради того, что страдания были на земле и еще будут, шедевры должны существовать

В какой-то момент мы вместе с ней задумались, зачем вообще надо быть увековеченным? И когда я думала, зачем создавать что-то, что назовут шедевром, и вообще зачем — моя баба Нюра умерла, и от нее ничего не осталось, и от тебя не останется, особенно когда ты сидишь в горах и там все такое вечное, а ты никто, хотя я «никем» себя не ощущаю… И я думала о концлагере. И поняла, что все великое и творчество существуют потому, что страдания были. Не важно, может, не с тобой…

Это чувство, процесс, выплеск — оно само по себе такое мощное, что оно не должно проходить просто так. И ради того, что страдания были на земле и еще будут, шедевры должны существовать.

Например, когда я приезжала в Чечню и видела родителей, которые себя называли мертвецами, потому что их детей… Ну, например, им с пальцев содрали кожу, как с банана, и отрезали скальп, когда они были еще живы, и когда их откапывали в еще свежих ямах, они имели такое причудливо изогнутое положение тела и такое выражение глаз, что родители просто умирали на месте, но при этом оставались живы. Я считала нужным — хотя я потом со многими такими историями ничего не сделала — я считала нужным хотя бы их зафиксировать.

И когда я вижу что-то прекрасное — не важно, произведение искусства или произведение природы, — во мне просыпается память прошлых поколений человечества, которые страдали. Когда я это вижу, я хочу помнить о них, о тех, кого я не знаю и не вспомню по именам, не знаю, какими они были и где они были, но я знаю, что они были. Когда я вижу что-то красивое, я вспоминаю, что они были.

Ну вот так я все это связываю с бусами.

Фото: Юлия Лисняк


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое