Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Общество /Колонки

Укатали сивок крутые Горки. Колонка Валерии Новодворской

Укатали сивок крутые Горки. Колонка Валерии Новодворской

Тэги:

Дмитрий Крымов, наш театральный академик Павлов, продолжает свои опыты в лаборатории, крысок и мышек для которой ему в изобилии поставляет советская и постсоветская действительность. И этих мышей и крыс развелось столько, что никаких кошек на них не хватит.

В спектакле «Горки-10» режиссер выпускает на нас целую свору мифов: страшных, тошнотворных, нелепых и смешных. Все начинается с самого первого мифа советской действительности — мифа о добром дедушке Ленине. Вот он в знаменитой и бездарной пьесе Погодина «Кремлевские куранты». Ленин, злобный и ущербный, давит белый диван. Тут же суетится вконец задерганная Надежда Константиновна Крупская со стаканами чая, и на лице ее, стертом, как старый дореволюционный гривенник, написана та покорность, с которой корова ждет, пока ее подоит деревенский вор (по Ильфу и Петрову). А вот и друг дома — Феликс Эдмундович с кошкой на руках (разумеется, дохлой; чтобы у ВЧК — да живая?). Эту кошку Надежда Константиновна походя выкинет за окно; тогда Феликс достанет из-за пазухи следующую.

Из шкафа вываливаются покойники: окровавленные ученые, не дожившие в застенках Чрезвычайки до плана ГОЭЛРО. Из того же шкафа вытаскивают огромную карту России, полностью накрывающую маленькую карту Польши; Феликс садистски усмехается.

Приводят ученого, пока еще целого и невредимого; от него требуют (с пистолетом у горла) построить электростанцию на ровненькой низменности; он объясняет этим идиотам, что нужна хоть какая-то возвышенность, и обещает ДнепроГЭС.

Сколько раз за советскую эпоху ставили эту муть! Немцы и болгары, чехи и поляки — везде, куда дотягивалась когтистая ленинская длань и дотопывали красноармейские сапоги.

И вот перед нами несколько режиссерских изысков из этого театрального авангарда в трех актах. То Надежда Константиновна-феминистка с наслаждением бьет по роже и Феликса, и Ильича; то Ленин — дебил, дрыгающий ножками, и Феликс его укачивает; то роль Ленина играет женщина.

А вот и немецкое исполнение из ГДР: при слове «Russland» (Россия) в глазах Ленина появляется нехорошая тевтонская голубизна, а как доходит до Волги, то голос крепнет и в нем слышится что-то командное и арийское.

В черном окне загораются хвостовые огни запасного бронепоезда, а красная пятиконечная звезда карабкается на Млечный Путь и там зависает.

И читает свое завещание по пушкинскому тексту Борис Годунов в ночной рубашке, а мимо него деловитой походкой поспешают бояре, дворяне и думные дьяки. Поспешают они к новому господину: к Григорию Отрепьеву или Сталину. Кому нужны наказы мертвеца? Кому нужно ленинское завещание, это «Письмо к съезду»?

Начинает падать снег, Россия во мгле, в метели, в военном коммунизме, в голоде и темноте, а на сцене кувыркаются здоровенные зайцы. Вот вам, зайки мои, вечная ваша морковка: миф о коммунизме, миф о добром дедушке Ленине. Пока все гадают, к чему бы это: предложение Мединского о ленинских похоронах, — Дмитрий Крымов, скептик и Демиург, решает задачку посложнее. Куда закопать миф, как отделаться от ложной памяти, как отобрать у заек-наркоманов иллюзорную морковку? Не вышло.

Спектакль

На сцене ложной памяти приносят в жертву героинь повести и фильма «А зори здесь тихие…». Здесь это куклы, кроме живой и неукротимой Женьки Комельковой. Тихие, покорные куклы-старшеклассницы в крепдешиновых платьицах с выпускного вечера, которых ласково и умело раздевают кукловоды: старшина Васков, комиссары, военруки, военкомы, школьные учителя. Девочек заталкивают в гимнастерки, солдатские штаны, пихают в сапоги и накрывают пилотками. Они ползут, бедняжки, стараются. Страшный взрыв войны выбрасывает их обратно на сцену. И Васков кладет их друг на друга в братскую могилу, и звучит самая чистая, самая печальная и самая правдивая песня той войны: «Осенний вальс», сладостный обман и наркоз для обреченных и наивных заек. «И каждый думал о своей, припомнив ту весну, и каждый знал: дорога к ней идет через войну». И девичьи платьица, не вовремя снятые, поднимаются и кружатся, как листья, над осенним лесом. За что им было умирать: Лизе, Соне, Галке, Рите и Женьке? За то, чтобы советский концлагерь простоял еще десять-двенадцать лет? Никто не имел права гнать их в бой, принимать такую жертву. И это хорошо понимал сам Борис Васильев, человек чести, офицер. Он поклонился бы этому спектаклю.

Вот он и создан, прекрасный и обманный миф о войне, и вся наша жалкая «мирная» жизнь пройдет под этот миф, на его фоне, под его хорал. С этой ложью, засыпавшей мертвых и отравившей живых, сосуществуем мы и сейчас.

И вот подросток в отцовской гимнастерке и с горячечным блеском в глазах, будущий Олег Табаков из «Шумного дня», рубит отцовской шашкой братнину полированную мебель. Помните, в фильме он еще читает плохие стихи, стихи а-ля Удальцов про «гадин, которые гнезда вьют в тихом уюте»? «Нет мне туда дороги, пути в эти заросли нет. Крепче несите, ноги, в путь недобытых побед». Такими нас и продержали: голодными, в рубищах от «Красной коммунарки» вплоть до 1991 года. Мобилизационный проект. И припадочное пролетарское правосудие, идущее прямо от французской гильотины и классовой «справедливости» Сен-Жюста и Марата.

В. Вишневский со своей «Оптимистической трагедией» завершает спектакль. Там за кражу старушкиного кошелька были брошены за борт многие честные матросы, а потом кошелек нашелся, и в море бросили старушку. Здесь действие перенесено в театр, но старушка все та же. Не по просьбе ли таких старушек сидят Лебедев, Пичугин и Ходорковский?

Таковы, по Дмитрию Крымову, «Уроки русской литературы». А была ли жизнь у советских людей, выросших, как кляксы, на страницах лживой, патетической и насквозь фальшивой дидактики? Может, кроме литературы, ничего и не было?


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое