Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

В плену. Отрывок из романа Полины Жеребцовой

В плену. Отрывок из романа Полины Жеребцовой

Тэги:

Выходит в свет документальный роман Полины Жеребцовой «45-я параллель». Он посвящен судьбе русских беженцев из Чечни – матери и дочери.

 

В «Алой розе» Саша и Каролина обучались мыть полы. Их заставил Эверест. После того, как окончательно распоясавшись, он обозвал мою мать и получил по щеке, мы уволились.

Затем директору позвонили Захар и Николя и сообщили, что тоже больше не выйдут на работу.

— «Алая роза» — отличный магазин! Покупайте книги! — охрипшим голосом орал Костя и смотрел на нас грустным задумчивым взглядом.

— Живи, как хочешь ты, а не так, как ожидают от тебя другие. Неважно, оправдаешь ты их ожидания или нет, умирать ты будешь без них. И свои победы одержишь сам! Так учил Конфуций, — сказал Николя.

— Пожил бы он в наше время... — Костя тер окоченевшие от холода руки.

Ему так и не выдали зимнюю одежду.

— Конфуцию своего времени хватило, — вставила я. — Там тоже несладко было.

— Без разговоров! — Из-за стеллажа с книгами появился директор. — Эй ты!  — обратился он к охраннику. — Разве тебе велено что-то говорить?! Чтобы других слов, кроме рекламы, я от тебя не слышал. Иначе получишь пинок под зад!

— Заходите! Покупайте! «Алая роза» — магазин книг! — завелся охранник.

Красный колпак на Костиной голове выглядел на редкость по-дурацки. Хотелось снять его и сказать: ты взрослый мужчина, воевал в Чечне, почему же ты позволяешь так себя унизить? Но я знала, что в этом городе нет работы и Костя терпит ради своей семьи.

Саша и Каролина пробовали возражать, что такую громадную площадь им и до вечера не вымыть.

— Здесь по закону требуются четыре уборщицы, — стонали они.

— Шевелитесь! Живо пахать, ленивые собаки! — отрывался на них Эверест.

Под этот аккомпанемент мы ушли. 

Мела метель, предвестница декабря, а я и Николя выглядели на редкость счастливыми.

— Бери брата и приходи вечером в гости, — пригласила я.

Виктор принес мои тетрадки, а затем попросил разрешение присесть. Он носил потертую крутку, не снимая, словно выцветший зеленый камуфляж мог уберечь его от внезапной смерти.

— У меня пули близко к сердцу, — сказал Виктор.

— В Чечне поймал? — спросила мама.

Ее прямолинейность была оправдана: десять лет нас самих убивали чуть ли не каждый день. Разве такое можно забыть?

— Смерть стала моей неразлучной спутницей, — несколько возвышенно ответил хозяин дома.

— Бутерброд с абрикосовым вареньем будете? — спросила я.

— Со сгущенкой, — попросил Виктор. И пояснил: — Сладенькое люблю.

— Надо было раньше любить! — ласково пожурила его мама. — Сладкое полезно для мозга. Соображал бы — в Чечню не сунулся.

Коренастый плотный мужчина сглотнул, похлопал глазами, но спорить с моей мамой не стал. Вместо этого он заговорщицким шепотом предложил:

— Можно я расскажу вам свою историю?

Я сразу оживилась, взяла в руки дневник, а мама ответила вопросом на вопрос:

— Что, больше некому?

Лицо Виктора порозовело, и он признался:

— Некому! Свои могут убить, чужие — тоже. Неудобная правда никому не нужна. Когда требовал пенсию по инвалидности, вызвали куда следует и приказали заткнуться, а в медицинской карте врачи написали ерундистику. Но может быть она, — Виктор благожелательно кивнул на меня, — однажды напишет обо всем.

 

Шариковая ручка бегала по страницам дневника, и я старалась записать дословно.

 

Шел 2000-й год. С отрядами наемников Виктор ушел из родного Ставрополя на чеченскую войну. Он рассуждал так: «черных» надо бить, вокруг одни террористы, а его родной город — фильтр, пограничная зона на Северном Кавказе, созданная, чтобы защитить Россию от потомков диких абреков.

Виктор записался добровольцем и ушел на фронт, оставив молодую жену и маленькую дочку под защитой родных стен.

В нем жила искренняя вера, что совершает он праведное, богоугодное дело. Из дома доброволец захватил нательный крест, что дается православным при крещении, и ладанку со Святой землей с горы Голгофы, где распяли Христа.

Военные будни шли своим чередом. Обстрелы. Затишья. Раненых отправляли в госпиталь, убитых временно хоронили в чужой земле, а когда удавалось, передавали своим. Безобразные, разорванные на части мертвые тела отправлялись в гробах, чтобы кто-то на мирной земле опознал в них сына или мужа.

Находясь в горах с подразделением, в которое его определили, Виктор понял, что свои, русские, сотрудничают с чеченскими боевиками, продают за валюту оружие и обмундирование, лишают солдат нормальной еды, чтобы получить легкие деньги.

Получалось, что добровольцев гнали воевать за идеи, напичкав пропагандой из телевизионного ящика, а на деле оказывалось, что это очередная грязная война.

Виктору было не восемнадцать. Он быстро раскусил, что происходит, и решил вернуться в Ставрополь, не участвуя ни в каких преступлениях. О своем решении он объявил командиру, который вместо зимнего камуфляжа, выдал всем летний, тонкий, да еще и зеленого цвета: такой снайпер видит за версту.

 — Больно ты умный, — ответил на это командир. — Отправишься обратно первым спецрейсом.

Виктор посчитал, что договорился.

Утром командир по прозвищу Казак вызвал его к себе в палатку.

Военные всегда вначале выполняют волю своего командира и только потом задумываются, что происходит на самом деле, зачастую, когда время безвозвратно упущено.

В палатке командира происходил расчет. Бородачи в новеньких зимних куртках, треща по-чеченски и по-русски, отсчитывали доллары.

— Что это такое?! — не сдержался Виктор. — Пока наши солдаты погибают, ты опять им продаешь оружие! Гнида!

— Где ты видишь оружие? — заорал на него один из приближенных Казака. Он присутствовал при сделке помимо пятерых бородатых представителей Ичкерии.

Виктор оглянулся и обнаружил, что оружия в ящиках, как в прошлый раз, нет.

— Что же вы на этот раз им продаете? — с удивлением спросил он.

В этот момент в палатку втолкнули еще двоих добровольцев: Тимофея из Рязанской области и Семена из Ростова.

— Забирайте, — сказал командир чеченцам. — Они ваши!

Виктор открыл рот, не до конца понимая, что происходит, и получил прикладом в висок.

Так он оказался в рабстве, о котором знал только по книгам, прочитанным в юности. Бежать из горного села, находящегося под охраной чеченских боевиков, не представлялось возможным. Его несколько раз избили — для профилактики. Виктор от работы не отказывался, поняв, что главное — выжить, иначе он не увидит родных.

Вместе с Тимофеем и Семеном он жил в яме, вырытой прямо за скотным двором. Похлебку давали раз в сутки. Из сильного, здорового мужчины Виктор на глазах превращался в изможденного невротика.

Передать весточку своим было нельзя. Вокруг — враги, за слово на русском языке могли ударить. Здесь он был чужим, пришлым, рабской силой, которую купили на невольничьем рынке. Что больше всего подорвало веру в справедливость, так это то, что чеченцам на явную смерть их продали свои, русские. Деньги заменили совесть и офицерскую честь. «Хотя какие из них офицеры? — думал Виктор. — Темные души бывших уголовников и воротил, вот кому выгодна эта война».

Время шло. Чеченцам поступил приказ отходить в Панкисское ущелье на территории Грузии.

Для рабовладельцев Виктор, Семен и Тимофей были «Васями». Наверное, чеченцам казалось, что это сильнее подавляет волю человека и унижает его.

— Вы не люди, вы хуже, чем тузики, — говорили пленникам чеченцы, которые презирают собак. — Вас дешево продали, вы ненужный материал.

Виктор готовил боевикам еду на костре, стирал вещи. На его глазах перерезали горло двоим русским солдатам, захваченным в бою, а он хотел жить.

— Ты нам денег стоил, работать будешь, — обещали Виктору.

Несколько раз он пытался подбить Семена и Тимофея на побег, но не сумел. Тимофею сломали ребро, Семен хромал после избиения. Далеко в таком состоянии не убежать. Лучшее, что может случиться, — быстрая пуля в спину, худшее — пытки, а потом смерть.

Ночами, в холод Виктора согревали молитвы и радость, что крест с ладанкой не отобрали, побрезговали.

Их вывели из ямы под утро, после того как прозвучал призыв на молитву и правоверные совершили намаз.

— Мы уходим, — сказал один из чеченцев. — Вас в расход.

— Почему не отпустите? Что мы вам сделали? Работали днем и ночью! У нас семья, дети! — вскричал Виктор.

Он посмотрел на товарищей. С длинными бородами и отросшими волосами, они и сами напоминали боевиков.

У Семена дома осталась больная мать, у Тимофея четверо детей.

— Пришли на нашу землю, сами виноваты, — объяснил чеченец, обмотанный патронташем.

Их вывезли на уазике за село, и в белом тумане, повисшем как пена на кружке пива, раздались короткие выстрелы. Жалости в диких ущельях нет.

Перед смертью Виктор взывал к Христу, а затем почувствовал, словно на него сыпется горячий уголь, погребающий его под собой.

Очнулся он на мерзлой земле и понял, что наступил вечер, накрыл его тучным небом, а рядом лежат два мертвеца. Виктору пришла в голову мысль, что смерть вот-вот завершит свой обряд. Но тощая старуха с косой прошла мимо. Где война, там всегда хороший улов: у нее оказались более важные дела.

Виктор полз по горной дороге, и то терял сознание, то приходил в себя, и снова полз, стирая ладони в кровь. «Ни у кого из нас не будет могилы, — подумал он. — Мертвые тела Семена и Тимофея растерзают звери, а моя участь еще под вопросом».

В какой-то момент он оказался на краю оврага и скатился кубарем вниз. В долине раздавался волчий вой. Достаться волку — небольшая радость. Это подталкивало раненого человека передвигаться на четвереньках, превозмогая боль и усталость. По приблизительным расчетам Виктор прополз несколько километров и забылся. Он очнулся от того, что кто-то бил его по щекам.

Незнакомый и непонятный говор проник в сознание. Чужой язык не прочитаешь по губам. Мужик средних лет восседал на арбе, в которую был запряжен неказистый конь, а две грузные женщины в халатах, калошах и тулупах крутились возле Виктора и верещали, как белки.

Главное, что успел усвоить Виктор, на чеченской земле важно, чтобы не решили, что ты здесь чужой. Поэтому ни на какие речи он не отвечал, мотал головой, мычал и закрывал глаза. Местные не прошли мимо, приняли горемыку за своего. Куртка на нем была военная, а такие куртки в Чечне у каждого есть.

 

Несколько недель Виктор лежал в чужой времянке. Семья чеченцев оказалась простой, небогатой. Они совершенно не знали, что делать с незнакомцем, который не может говорить. Глава семьи вызвал сельского лекаря. Тот поцокал языком, но пули не вытащил, только раны перевязал.

Женщины приносили Виктору бульон и домашний сыр. Из Грозного привезли другого врача. Тот в полевых условиях сделал Виктору операцию.

С каждым днем здоровье раненого восстанавливалось, и как только потеплело, он решил незаметно покинуть гостеприимный приют. Тем более что хозяин начал приводить к постели больного односельчан и рассуждать, кто его гость и как найти родных.

Уйти удалось в мае, когда чеченская семья отправилась в город, оставив заботы по дому на старших детей. Детям бородатый незнакомец был не интересен.

Виктор брел, думая о том, как выйти к русским. Пугало, что опять могут продать в рабство или обвинить в шпионаже. Но узнай чеченцы, кто он на самом деле, тоже бы убили. Доля наемника неприглядна.

Впереди показался русский блокпост. Солдаты наставили автоматы на бородатого мужика, обругали матом и едва не пристрелили. Виктор долго объяснял, кто он такой, получил несколько раз прикладом в бок и до выяснения обстоятельств отправился в тюрьму, откуда его, как ни странно, вызволил знакомый из Ставрополя. Знакомый занимал высокую должность, поэтому Виктора предупредили, что о чеченских приключениях он должен молчать, и обещали сохранить жизнь.

В начале осени с одной из воинских частей Виктор должен был уйти из Чечни. Но колона танков и бронетранспортеров попала под шквальный огонь. Это показалось Виктору особым цинизмом. Надеяться на встречу с семьей и опять предстать перед черным подолом смерти с мольбой о пощаде. Танк в середине колонны подбили, и Виктор поцеловал крест, радуясь, что находится в другой бронемашине. Но им тоже досталось. Раненых подобрали вертолеты.

В госпитале на территории Моздока, где лечили русских солдат, врачи сказали:

— Ты в любой момент умрешь.

— Почему? — удивился Виктор, лежа с перебинтованной правой рукой, которая словно отталкивала от себя пространство.

Он чувствовал себя неплохо, рвался скорей увидеть жену и дочку и не понимал беспокойства врачей.

— Помимо пуль, которые чудом не задели важные органы, в тебя попал крошечный осколок. Он находится у самого сердца. Его не достать. Правую руку опускать нельзя.

— Что?! А жить я как буду?! — Виктор не поверил своим ушам.

— Хочешь жить, тяни руку к небу, — посоветовали люди в белых халатах.

Смерть опять посмеялась над ним. 

 

Вернувшись в Ставрополь, Виктор узнал, что жена и дочка были ранены при теракте в то же самое время, когда бородачи  вели его на расстрел.

Теперь он думал о том, что, сложись все иначе, они бы увиделись в другом мире.

Жена плакала.

Спецслужбы запретили заикаться о плене и расстреле.

Небольшая пенсия и в любой момент «переход на другие частоты» — это все, что заработал Виктор на чеченской войне.

Проводив его, мы с мамой задумались о том, что иногда все бывает совсем не так, как кажется.


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое