Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

Зюльт. Рассказ в одном действии

Зюльт. Рассказ в одном действии

Тэги:

Дворянская литература: бесплатно — как все лучшее в жизни 

Моя старая мечта о рождении и расцвете новой литературы начинает сбываться, сбывается потихоньку.

Я давно замечтал о новой свободной настоящей чистой литературе. Я назвал для себя этот проект так: «Дворянская литература». Мне хотелось не бульварных романов или детективов или там дамских слюней – но чистой литературы, искусства для искусства, когда человек пишет не чтоб бабок срубить, мелких причем – но вот захотел и написал! Не смог молчать! И задумал он не свергать режим, ну или свергать, хрен бы с ним, но не денег ради – а по дурости! Как Блок звал и приветствовал революцию, глупый, потом пожалел но было поздно, и погиб как натуральный поэт. Вот она, подлинная красота и высота! 

Относясь с уважением к коммерческим авторам типа Акунина, Донцовой… или не Донцовой? Забыл, я их путаю, но все-таки это кажется не Донцова; может Маринина? Нет, и не Маринина точно, я наверно хотел сказать – Пелевин, вот! Ну, с каким-то уважением, да, отношусь, но – это не настоящее же все. 

А хочется же настоящего. Я долго поэтому ждал когда станет писать книги Петр Авен, и не дождался, он поменял концепцию. Однако же я дожил до выхода на литературное поле Альфреда Коха! Который пусть даже и в соавторстве со мной, но – написал бессмертный «Ящик водки», совершенно – в отличие от того же меня – не волнуясь из-за презренных гонораров. Вот она свобода, вот оно самовыражение в чистом виде!

Дальше был человек похожий на Суркова с книжкой про ноль чего-то. Написанной тоже небось не для заработка. Я ее не осилил, всю, но сам факт ее появления меня радует, я тут – сочувствующий!

И вот теперь Стас Белковский со своей новой книгой, не первой кстати в его творческой биографии. За Стасом я слежу давно, меня притягивает его привычка ни с того ни с сего искрометно шутить, я бы тоже так хотел! Он занимался политтехнологиями кажется, неважно, чем-то богатым, – а для души вот пишет книги. Я пытаюсь влезть в шкуру человека который пишет все что ему в голову взбредет, не оглядываясь ни на кого и смеясь в лицо издателям полуослепшим от мелькания цифирок и зеленых банкнот и чертей в глазах, забывшим что в жизни не все, от далеко не все продается и покупается! Это великая страшная тайна, – зачем они это делают и что ими движет, почему они вместо того чтоб уплыть куда-то на яхте с дорогими красавицами – сидят в скучных кабинетах и портят зрение перед мониторами… 

Я рад что Белковский вот так вольно пишет и шлет мне свои тексты. Спасибо, Стас, родной! Пеши исчо! Ждем, читаем, публикуем, честно оцениваем. Но знай: если что не понравится – подвергнем тебя бескомпромиссной страшной бесчеловечной зубодробительной критике!

Но это – потом, сперва – решительное и бесповоротное обнародование.

Свободное бескорыстное слово летит к народу своему. Ура же, товарищи! 

PS. Этот текст хорош еще и тем, что он про Брежнева. Который в свою очередь хорош тем что я когда был молодой – был похож на него в молодости.

Игорь Свинаренко

 

Восемь и семь десятых

— У нас сегодня сколько?

— Тридцать девять и восемь, Леонид Ильич.

— А у них?

— Сорок восемь и пять.

Почему не Леонид Ильич? Чёрт их всех не разберёт.

— Значит, мы на десять процентов отстаём?

— Ну зачем на десять…

«Зачем» — это я тебя хотел спросить. И почему «тоже» хотел.

— На восемь целых семь десятых.

— А было три с половиной?

— Было три целых пять десятых, Леонид Ильич.

Вот. Теперь есть.

Брежнев еще мог бы напомнить Суслову, что с самого начала было три с половиной в нашу пользу. Но не стал. Зачем напрягать чувака. Он и так весь выглядит, будто на нем картошку чистили.

Привязалось же это слово — «чувак». Молодежь теперь так говорит. Внук, Андрюшка. Или сын. Нет, сын уже не молодёжь. Он так говорить не может. Как это — чтобы у семидесятилетнего старика сын был молодёжь. Так разве бывает? У семидесятитрёхлетнего старика. Семьдесят три. Не так уж много, если задуматься. Какой-то еврейский царь — или пророк, бес их там всех знает — до ста двадцати правил, пока мёртвым в бассейне не нашли. Это Никодим рассказывал. А Никодиму-то сколько было, когда умер? Сорок девять. То-то же.

Нет. Даже сорок восемь. До сорока девяти не дотянул немного. Он-то октябрьский. А умер в сентябре. В начале. Еще когда дождь такой крупный бился о кремлёвское стекло.

А говорят, у Брежнева памяти нет.

Семьдесят три.

Витя передала. Чазов лепит, что на самом-то деле организм у меня на семьдесят восемь. Минимум. Дряхлый такой. Укатали сивку крутые горки. А зачем передала? Бабы дуры. С тех пор об этом и думаю. А чего думать-то, если разобраться. Семьдесят восемь минус семьдесят три равняется пяти. Пять лет разницы всего. По сравнению-то со ста двадцатью и смертью в бассейне. Приходят в бассейн в «Завидово», а там — охрана недосмотрела, кирдык.

А еще лучше в бассейне «Москва». Принять с утра рюмочку. Зубровки какой хорошей или наливки. Поехать встретиться с народом. Народ наш советский стариков любит. Уважает по крайней мере. А стодвадцатилетних-то и подавно. Таких-то стариков никто нигде живыми не видел. Говорят, в горах. В Грузии. Или на Памире. Пик Коммунизма — это на Памире? Вот где-то там. От горного воздуха живут и живут, и ничего им не делается. Никакой Чазов не нужен. Пять лет туда, пять лет сюда — как послеобеденный сон. Хотя врач какой-то мне после войны говорил, что после обеда сон серебряный, а до обеда — золотой. И врач-то был из дворянского рода. Как-то на букву Б. Отчего его не расстреляли, сам не понимаю. Не упоминаю сам.

Но чтобы в центре Москвы и не спустившись с Коммунизма, а прямо прибывши на машине из близлежащей Московской области — такого-то никто не видел. И тогда пойти в бассейн. Передозировка хлорки — и умереть.

И сразу вой-то какой начнётся! Мол, кого потеряли-то, чуваки! Тьфу, чёрт, опять это слово дурацкое. Я-то матом не ругаюсь. А то бы сказал как есть. Ну почти не ругаюсь. Про себя не ругаюсь. Про себя-то чего ругаться? Ругаться надо громко, чтобы смысл был, и дело становилось. А так просто, как базарный извозчик в такой грузный день…

День и впрямь был грузный. Вроде и холодно, да и как-то не свежо. И кондиционер не включишь, и окно не откроешь. Это они не продумали. Чазов вообще не думает. Зачем Вите говорить, что я дряхлый на семьдесят восемь? Ну зачем? Сегодня семьдесят восемь, а завтра… Бух в котёл — и там сварился. Иосиф Виссарионович этого Чазова бы. Нет, уже привыкли. Уже серафиновым спиртом не вытравишь.

Они лучше решили бы, кто некролог писать будет. А то обычного говна сладкого своего нальют: видный деятель коммунистического и рабочего, верный сын чего-то там. А чего я верный сын? Я своих родителей так себе сын. Хотя они-то нынче там радуются. Что не спился их Лёнька, и пресс кузнечный ему в цеху ногу не раздавил. А стал их Лёнька большим начальником над половиной мира. Ей-ей, не шучу. И если в Берлине Лёньку поминают, в Пхеньяне аукается. Полмира. Шутка ли! И слова какие знаю теперь — Пхеньян.

Бовин исчез куда-то. У Игнатенко этого, нового, его Суслов привёл, рожа какая-то уж больно сладкая. Как у арбуза перекисшего. Воняет прямо гнилым арбузом. Этот точно сказал бы, что выгляжу на шестьдесят пять. И ни один волос в носу не дрогнул бы.

Тут, правда, мне один чувак…

Ёксель-моксель.

Тут один мне парень понравился. И даже не помню, кто привёл. Лет сорок ему, седовласый. Я-то в сорок лет седым не был, хоть и войну прошёл. А этот, может, и красится. Ну и пусть себе красится в конце концов. Так даже лучше выходит. Высокий такой. Пожал мне руку и говорит: «Рукопожатие крепкое у вас, Леонид Ильич!»

Во: рукопожатие крепкое! А не на семьдесят восемь дряхлость, как у мудака Чазова.

Леонид Брежнев

И хотя я про себя матом не ругаюсь. Но мудак — это ж не матерное слово. Или матерное. Надо справку отдела науки запросить. Руки всё не доходят, чёрт его раздери. Продовольственная проблема к горлу подступает, тут уж не до мудака. Мудак потом. Ближе к бассейну.

А этого седовласого сорокалетнего я даже по имени запомнил. Саша Проханов его зовут, вот. Писатель он. Пишет там про что-то. Может, и возьмем. Надо с кем-то еще посоветоваться. С Михалковым. Он говорит, правда, как-то долго. Заикается вечно. Как меня увидит — так и начинает заикаться. От волнения, дескать. Хоть я-то не Иосиф Виссарионович, который ему карандаши дарил. Интересно, исписал он карандаш или нет ещё? Или в запретном серванте держит, чтобы ни комочка не отвалилось? А может, крысы погрызли? Представляешь себе: приезжает Михалков на казённой «Волге» к себе на дачу, на Николину Гору. Сразу лезет в запретный сервант посмотреть, на месте ли Иосифа Виссарионыча карандаш. А там уже всё крысы погрызли! Один ластик остался! Заикайся теперь, не заикайся — трындец всему. Это меня внук Андрюшка научил: вместо «пиздец» говорить «трындец». Какое-то слово переводное и почти что даже не матерное. Но Михалкову-то всё равно. Ему что трындец, что пиздец. Был великий карандаш, да весь и погрызли. Просрал карандаш, батенька. Навсегда просрал. Потому что от крыс никакой запретный сервант не помогает. Это если б ты в Днепродзержинске на кузнечном цеху поработал, сразу бы знал. Крысы даже фрезерный станок сожрут, если голодные. А ты-то, заика хренов, только всё по Москве и Московской области. Хряпнул коньяку в «Национале», закусил селёдочкой в «Метрополе» — и с шофёром личным на имение, в Николину Гору. Ну еще по заграницам, конечно. Здесь гимнюку гребаному равных нет. Как тебе было карандаш сберегти! Теперь-то уж только стреляться. Но ты и наградной пистолет, что я тебе на юбилей справил, профукал. На шестьдесят лет я ж тебе, сука — а вот это точно не матерное, собака простая, женского пола, правда, — я тебе этими дряхлыми руками вручил. На твои шестьдесят лет, не мои. Я тебя лет на семь старше, помню, почти точно помню. А потом твой сынуля пистолет в Америку вывез. Продал его там каким-то евреям и на вырученное жил три года. Ему ж кино-то снимать не давали. Да и теперь не дают — кому нужен сын заики советского долговязого? Мне таможенники тогда говорят: «Леонид Ильич, вывез сынок наградное оружие-то». А я им: «А вы чего ж не задержали-то, дурачье?» А они мне: «А он всё вашим именем клялся. Дескать, позвоню Леониду Ильичу, он всё временно разрешил. Мы и зассали как-то».

Зассали.

Вот до чего дошли советские органы управления.

Я им временно разрешил, так они и зассали.

А если им обратно временно запретить, как Иосиссарионыч?

Что бы там Чазов ни трындел. Я хоть и говорю плохо. И перловка несвежая во рту у меня. Я не заикаюсь. Как некоторые. И до самого бассейна «Москва» заикаться не буду. До ста двадцати.

— Какого числа выборы, Михал Андрейч?

— Двадцать четвертого февраля, Леонид Ильич.

О! Леонид Ильич. Снова понял. А то забываются кругом, демоны. Временно разрешил.

— Это, значит, какого года?

Вот из-за этого и поговаривают, что Леонид Ильич в полном маразме. А он вообще ни в каком ни в маразме. Он просто хочет, чтобы у козла Суслова тоже мозги ворочались. А не только у Генерального секретаря и Председателя Президиума. А то вишь, скажут: временно разрешил.

— Одна тысяча девятьсот восьмидесятого, Леонид Ильич.

— Это, значит, как почти когда Олимпиада у нас?

— Совершенно верно. У нас. Девятнадцатого июля открытие. Одна тысяча девятьсот восьмидесятого года.

Мог бы сказать и «так точно», но не военный же. Так что пусть будет и «совершенно верно». Устинов с Андроповым вон говорят «так точно», а толку что? Не прибавляется. Даже не знают, что делать, когда Генеральный секретарь в бассейне «Москва» концы отдаст.

А ведь отдаст — что тогда со страной будет…

Так точно.

И Олимпиада эта свалилась нам на голову, будь она неладна. Я, если разобраться, всегда против был. Народ без сапог ходит, так еще и Олимпиаду за три миллиарда рублей. Три миллиарда советских рублей! У меня на цифры память вообще плохая, а тут запомнил. С точностью до нулей. И Никодим, владыка Никодим мне говорил: «Глумцы-акробаты не доведут до добра. Закрывай Олимпиаду, Леонид Ильич».

Но как уже закрывать-то? Поздно. Это сначала Никсон меня втравил. Голову совсем заморочил: вот проведёшь международные Игры, имидж Советов исправишь. А какой еще у Советов имидж? Зачем его исправлять? Вон Иосиссарионыч никаких Игр не проводил. А Гитлер, дай бог память, проводил. И? Имидж у нас сломался, тоже мне разбери?

А потом полезли изо всех щелей. Вон тот же Суслов. Проводить, чтобы обязательно проводить. Тогда мы всем докажем и покажем, чего стоит развитой социализм. И летние валенки на соболином меху. А что доказывать-то?.. Эх… Кто слушать-то будет.

И дети мои туда же. Им бы покрасоваться, с иностранцами выпить-погулять. Говорят, давай, давай Олимпиаду, когда еще будет!

Вот вам и Олимпиада. Три миллиарда — и без сапог.

Я в прошлом году на Юрмалу заезжал. Так тамошний первый секретарь, Август Эдуардович, фамилия какая-то короткая, хрен запомнишь, перебрал своего «Рижского бальзаму» — а его, по мне, так и в рот не возьмешь, противный такой, я про бальзам сейчас — да прямо и говорит у меня на плече:

— Знаете, Леонид Ильич, какое самое большое достижение Латвийской компартии за всю ее историю?

Эти прибалты умеют говорить витиевато. Они ж раньше немцами были, пока мы их окончательно не спасли.

Я хотел спросить, какое же именно, но не успел — род был весь ихней сёмгой забит. Говорят, что сёмгу прямо у порта Вентспилса ловят. Но знающие люди из сельхозотдела докладывали, что сёмга-то на самом деле норвежская, на неё латыши-жулики только этикетки клеят. Верю, верю. В глаза Августу Эдуардычу как посмотришь — и не в то поверишь. Ещё.

А бальзам я их «Рижский» на дух не переношу. Вот просто вкуса не перевариваю. Это как микстура детская, только грязная, вредная какая-то.

И Август Эдуардович-то продолжил:

— Самое большое достижение, Леонид Ильич, — а еще с акцентом таким противным, будто только что из оккупации и Иосиссарионыч временно разрешил, — что мы на Политбюро пробили, чтобы олимпийская регата не у нас проходила, а в Таллине.

Я даже мыслями так сделать не могу, каким акцентом этот шпротный человек говорит.

Он же пьяный совсем. Прибалтам столько пить нельзя. Он ведь что только сейчас сказал. Что обманули мы Политбюро. И тебя, товарищ Генеральный секретарь, со всем твоим великим подвигом, вокруг пальца обвели. Ведь вы нам олимпийскую регату поручали? Поручали. А почему она теперь не у нас, а в Таллине? А чтобы мы и дальше свои этикетки на норвежскую рыбу клеили. А эстонцы, значит, без сапог. Хотя, может, эстонцы и в сапогах. Он всегда тоже устраиваться умели. Вот мне Суслов рассказывал (или это Никодим был? Нет, Суслов всё-таки), что эстонцы в первый же день немецкой оккупации от всех евреев избавились. До единого. Кого убили, а кого фашистам выдали. И как-то это еще назвали красиво, как дорогие духи. Вот «Шанель номер пять» помню, а это не помню.

— Михал Андрейч!

— Да, Леонид Ильич!

— А вот когда эстонцы всех евреев фашистам выдали, это как называлось?

— Юденфрай, Леонид Ильич. Но это не только эстонцы, это вообще, если кто где евреев…

— Ладно, ты мне голову-то не морочь. Хорошее слово. Повтори еще раз. Как там, ты говоришь, иденрай?

— Юденфрай, Леонид Ильич.

Красиво, действительно. Но так немецкие духи должны называться, не французские. Типа «Лагерфельд»? Есть такие. Тоже что-то лагерное. Иосиссарионычу понравилось бы. Шутка. Шутка это была, но вслух же такую не скажешь. Никто ж не засмеется. Он-то временно ничего не разрешал. Это вам не Леонид Ильич.

Надо будет канцлеру Шмидту позвонить, спросить. Может, и закупим к Олимпиаде миллион коробков «Юденфрай». То есть «Лагерфельд». Чтобы иностранцев порадовать. Чтоб они жёнам чего с нашей Олимпиады домой привезли. Всё толк будет. Может же и от Олимпиады какой толк получится.

А Августу Эдуардычу этому с его регатой я еще припомню. Он в протоколах-то пусть читает, как я Петю Шелеста прихлопнул. Взял и прихлопнул, никто и не пукнул. Шпротнику этому через год, говорят, шестьдесят пять? Ну и хорошо. Проводим на заслуженный отдых. Радиоприёмник «Спидолу» подарим. Чтобы «голоса» слушал, она берёт. И ящик «Рижского бальзама». А то и два ящика. Такой запах будет, что к нему до смерти самой никто близко не подойдет.

А в Латвии, мне сказали, уже сорок процентов русских? Вот мы им русского первого секретаря и сосватаем. Хоть Суслова. Который тут сейчас сидит передо мной и улыбается, как будто мы побеждаем. А мы в жопе полнейшей, товарищ Суслов. На восемь целых семь десятых отстаём. Председатель Президиума Верховного Совета СССР проигрывает в одномандатном округе вождю диссидентов академику Сахарову. Вообще не попадает Председатель в свой Верховный Совет. И где проигрывает — в Москве, в столице! А Сахаров — проходит. И что тогда скажет весь мир? Что зря Лёнька Брежнев из Днепродзержинска уехал, лучше б на Днепровском заводе кузнечным цехом руководил.

Леонид Брежнев

А еще лучше — замглавного технолога. К сорока годам — трёхкомнатная, к пятидесяти — семь соток. И никаких проблем. Десять ящиков водки, хватит на первую половину отпуска.

Правда, Суслов никакой не русский по сути. Он чеченец. Не смейтесь. Сейчас расскажу. Сам себе расскажу.

— Михал Андрейч, а сегодня какое число?

— Двенадцатое декабря.

Опять без Леонида Ильича. Ну да ладно. Устал. Я устал.

А то не помню, что двенадцатое декабря. Вчера ж одиннадцатое было — Витин день рождения. Я ей цветов подарил. Охранники привезли. И палехскую шкатулку. Поцарапанную малость, но ничего. Старую, зато настоящую. Мне первый секретарь ивановский лет пять как прислал. А она не плакала. Жена-то не плакала. В первый раз за всю жизнь ни слезинки. Вот ведь как бывает.

— Значит, осталось два месяца?

— Два месяца. Чуть больше — два и две недели.

— И восемь с половиной сейчас?

— Восемь целых семь десятых, Леонид Ильич.

— А там еще Новый год и всё такое. Все наши в запой уйдут. Значит, если так, Леонид Ильич Брежнев, первое лицо партии и государства, пролетает мимо Верховного Совета, а туда влетает прямо академик Сахаров? И всё это происходит в городе Москве? Где заседает сам Верховный Совет, ЦК и все прочие остальные органы всесоюзной власти? Так?

Я не кричал. Куда мне кричать с моей дряхлостью? Семьдесят восемь, проклятый Чазов. Я просто хотел, чтобы Суслов нашёл чо ответить.

А он замолчал. Потому что подумал, что я закричал. И не смог сразу справиться с волнением, хоть и кавказец.

Суслов же сызмальства был какой-то Алханов или Гелаев. Он в Чечне родился. В Чечено-Ингушетии, она так, кажется, называется. Иосиф Виссарионович так окрестил.

До войны еще Суслов там комсомол возглавлял. А перед самой войной, в сороковом, кажется, стал первым секретарем Грозненского горкома. Партии. И, говорят, потом немцам очень помогал. Что-то типа «Лагерфельда» с иденраем они там устраивали. Нормально никто не знает, но слухи ходят. И был он тогда никакой не Михал Андрейч, а вроде типа Ваха Русланович или нечто что-то похожее.

Хотя откуда на Кавказе евреи, если подумать? Но с другой стороны. Могли там быть евреи, и много. А потом пришли немцы и устроили вместе с Сусловым свой «Лагерфельд». Так ведь тоже могло быть?

Чёрт его разберёт. На архивы времени уже никакого не остаётся, даром что до ста двадцати.

А в сорок четвертом — это я точно знаю, мне и Андропов по секрету докладывал — Ваха Русланович проспал депортацию. Вот ей-ей — начисто проспал. Заснул в Грозном где-то на чердаке. Надо было к пяти утра явиться на сборный пункт. Чтобы в эшелон — и дальше до Казахстана. А он не явился. И ничего ему за это не сделалось.

Стал он скоро Михаил Андреичем Сусловым и перебрался в самую Москву. Когда я еще молдаван ленивых песочил. А говорят еще, что евреев трогать нельзя. Врут, наверное. Вот у меня жена типа вроде еврейка. Я её и не трогаю. Как говорят, так и делаю. Товарищ Генеральный секретарь и Председатель половины земного шара.

— Леонид Ильич, надо честно признать, посмотреть правде в глаза. В Москве разрыв нарастает!

Ты ж, собачий сын, идеолог, член Политбюро! А зачем ты мне слово «Москва» говоришь? Мы же в Москве с Сахаровым и боремся. А в других местах-то и не боремся. Так ваши дурацкие одномандатные округа устроены. В Москве нарастает — а что, есть где-то, где не нарастает? Где Леонид Ильич обходит академика Сахарова и прямо себе въезжает в Верховный Совет, на своё обычное председательское?

— А не в Москве что — не нарастает?

— По СССР рейтинг в среднем восемьдесят два на четырнадцать в вашу пользу. Только в Москве ситуация экстремальная. Уникальная, я бы сказал.

Вообще, восемьдесят два плюс четырнадцать равно девяносто шести. Ну и пусть. Пусть будет. Мне-то что.

— Почему? Мы ж Москве всех больше даём. Вон в ГУМ зайди — и в универмаг какой-нибудь в Костроме.

Давненько не был ни там, ни там. Надо б исправить. Чёрт, опять забыл — как звали того седовласого? Который писатель?

— В Москве переизбыток интеллигенции. Она к материальным благам развитого социализма достаточно адаптирована. И вся как один за Андрея Дмитриевича.

— За кого?

Да, нельзя было так резко, по имени-отчеству чужого человека, да ещё как бы врага.

— Андрей Дмитриевич — это Сахарова так зовут.

— Академика Сахарова?

— Академика, Леонид Ильич.

Помялся-перемялся. А то не академика? А кого? Растопщика готовален, что ли? Ну и чего мяться-то, Руслан Гелаевич, или как тебя там?

В конце сороковых у Иосифа Виссарионовича появилась любовница. Чеченка. Не первой свежести, под полтинник или даже немного за. Но — глаз не оторвёшь. Волосы чёрные, как трибуна Мавзолея. А она разве чёрная? Но дело не в этом. Когда надо, то и чёрная, очень даже бывает. Я её — любовницу, не трибуну — один раз видел. И глаза оторвал, чтоб мне их самому не оторвали. Вот она-то и притащила откуда-то Ваху Аслановича. И Сусловым его сделала. Усыновил его какой-то партраб районного масштаба. А Иосиссарионыч как раз про евреев что-то удумал, тут наш Суслов и пригодился. Стал референтом по еврейскому вопросу. По части этого юденрата или как его там. А в пятьдесят втором — уже замзав идеологическим отделом. Дальше Хрущу помог от старой гвардии избавиться. И стал завотделом. Секретарем ЦК. А там и нам уже помог. На октябрьском Пленуме доклад делал. Теперь уж никуда от него не денешься. Хотя скользкий… «Где чеченец родился, там три еврея заплакали» — это мне ещё генеральный конструктор Курчатов говорил. Или генеральный конструктор Королёв у нас был? Вот он, должно быть, и говорил. А откуда я его знал? По должности. Всех подробностей не припомню, пока лишь не взойду на кромку бассейна этого — «Москва».

Леонид Брежнев   Леонид Брежнев

Фото: Владимир Мусаэлян

Но точно знаю, что это я запустил первый спутник и место для космодрома на Байконуре лично выбрал. Потому что слово «Байконур» мне нравилось. Как имя казахской девушки. Четырнадцати лет. Так у меня в воспоминаниях написано, и с места уже не сдвинуть. Не фрезеровальный станок.

— А как же наши работяги? Верные, преданные члены партии?

Слово «преданные» никогда не любил. То ли нам преданные, то ли нами. Или и то и другое. Тоже мне нашёлся профессор языкознания.

— Рабочий электорат…

Что еще за хреноплетень!

— Рабочий избиратель, Леонид Ильич, излишне пассивен. На результаты выборов в Верховный Совет СССР не ориентируется. Думает, всё равно Брежнев будет, так чего ходить. На избирательные участки, в смысле, я имею в виду, ходить…

— А объяснить им что — невозможно? Еще два месяца осталось. Первая программа там, вторая…

— На первой и второй программах упоминание имени Сахарова запрещено. А раз нет имени — нет и проблемы. Сами понимаете.

Пауза.

— Леонид Ильич.

Ну конечно. Теперь хитрая жидочеченская сволочь сделает вид, что это я сам во всём виноват. Это ж я сказал Лапину на Главном телевидении Сахарова от греха подальше не поминать. А Суслов проклятый здесь и вовсе ни при чём, ехиднина башка.

— К тому же, Леонид Ильич, в среде рабочего класса немало лимитчиков, людей без прописки. Они нам электорально вообще никак не полезны, как бы ни прискорбно это звучало.

Я понял, что сейчас захочу встать с кресла. Торжественно так захочу, как в лучшие времена.

— Значит, политика Совета Министров по кадровому замещению провалилась?!

Суслов вытянул губы в длинную гармошку. Они всегда так делают, когда не могут ни засмеяться, ни промолчать.

Да, а я Косыгину всегда говорил. Сейчас-то он помирает. То ли косой ноги себе отрезал, то ли в чью-то лопасть винта попал. Есть вместо него Колька Тихонов. Но с того что возьмёшь? Колька и Колька.

Встать с кресла. Легко сказать. Когда ноги не ходят и ни на одну толком не обопрёшься. Даже руку не знаешь какую вперёд выбрасывать.

А у липкого Суслова помощи просить, ладонь старческую тянуть — себя не уважать.

Семьдесят восемь.

— Михал Андрейч, а ведь штаб предвыборный ты у нас возглавляешь?

Ну как выкрутится.

— Формально у нас штаба нет вообще, Леонид Ильич. Есть организационно-предвыборная группа, ОПГ, совместная, Московского горкома и обкома КПСС. И возглавляете её лично вы, Леонид Ильич.

— Лично я?

— Лично вы. По решению Политбюро.

Дотрындишься у меня, сокол горный.

— По вашему решению, утвержденному Политбюро.

Выкрутился. Да ещё когда! Я ведь ни к горкому Московскому, ни к обкому ни двух копеек отношения не имею, так они меня начальником записали. Мол, если что, с Генерального секретаря и весь спрос. Как будто заранее знали, что Сахаров победит. Хотя с самого начала было три с половиной процента в мою пользу. В нашу пользу.

А может, это измена? Если чувак — нехорошее слово! — в войну на немцев работал?! Он же на всё способен. Может, жена Сахарова ему валютных бонов из Америки навезла?

Я себе тут даже засмеялся, а Суслову чуть улыбнулся. Не заслужил.

— Но Сахаров где-то же выступает? Это же можно посмотреть. У нас же и видеомагнитофон есть.

Хорошая игрушка. С внуком Андрюшкой тут какую-то «Эммануэль» смотрели: я заснул, а он досмотрел до конца.

— Хочу доложить, Леонид Ильич, — теперь уж по-военному, понял подвох, сука, — через пять минут по третьей программе Сахаров как раз выступает. Интервью в передаче Познера. Если у вас есть время и желание, можем посмотреть.

Нет у нас больше, товарищ Суслов, ни времени, ни желаний. Но посмотреть — посмотрим обязательно. Вы будете смеяться, но я Познера-то этого помню. Он у меня два интервью брал. Перед Хельсинки и после Хельсинки. Его Лапин привёл. И строит этот Познер весь из себя такого независимого. И пиджак у него шерстяной, полосатый, плотный, как из Парижа. А на самом деле этот Познер — холуй из холуёв, видно ж. Я чуть слюной не поперхнулся, особенно после Хельсинки.

Лапин говорит, что Познер, опять же, из евреев, но одновременно как бы еще из Франции. Так в наше время бывает. Гитлер же во Франции не полный «Лагерфельд» делал. Хотя Познеру не помешало б. Посмотрим, как он Сахарову облизывать будет. А Лапин что? Потерпит? А ЦК? Как дети малые, ей-богу.

Постойте, постойте. А сколько же им всем будет во время бассейна «Москва»? Вот мне — сто двадцать. А Саше Проханову? Сейчас сорок. До моих ста двадцати осталось сорок семь. Значит, восемьдесят семь? Не, не дотянет. Я вижу. Он одутловатый. У него с почками точно не в порядке. Такие бойцы больше семидесяти не живут. А могут и вовсе лет в шестьдесят концы отдать. Нет, Саша, нет.

Кто же тогда писать будет? Как они все обо мне жалеют?

Недаром говорил мне Никодим: «Леонид Ильич, убери ты этот бассейн, построй снова храм!» Но храм-то — он тоже несчастливый был. Я это точно в какой-то энциклопедии вычитал.

Хотя ни одной энциклопедии не читал, видит… Кто там видит?

А в бассейне еще никто вообще не утонул. Там первый я умру.

 

(Продолжение следует.)


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое