Ваш отзыв

Комментарий


Закрыть


Тексты / Литература /Проза жизни

«Смерть шпионам!» и другие рассказы

«Смерть шпионам!» и другие рассказы

Тэги:

Из готовящейся книжки «АБХАЗиЯ»

 

Смерть шпионам!

– Знаешь, как я фашистского шпиона поймал? – дед сделал маленький глоток из чашечки с чёрным кофе. И нырнул в океан своей памяти:

– Давно дело было. Да-а... Во времена Великой Отечественной войны. Я шёл кукурузу тОхать в верхнюю Анухву, по дороге, которая Иверскую на полгоры огибает. Помнишь эту дорогу?

...Конечно, помню.

Справа скалы Иверской горы, слева глубокое ущелье, снизу которого доносится глухое рокотание прохладной речки. И густая листва деревьев сверху над жёлтыми камнями, которыми мостили дорогу ещё римские легионеры, и солнечные пятна пробивающиеся сквозь зелёную листву. Ещё пыль мягкая, белая и тёплая.

– Иду с тОхой (мотыга --авт.) на плече, вдруг вижу на дереве фашистский шпион висит. Парашют у него зацепился за ветки. И шпион этот говорит мне на чистом анлгийском языке: «Слушай дед, по-братски, сними меня отсюда, а? А то несолидно как-то...»

– Нет, – говорю. (дед решительно рубанул ладонью воздух перед собой на этом моменте). – Когда люди к нам в Абхазию приезжают – гость в дом – Бог в дом. Проходи ко мне в дом, какой-никакой стол накрою, последний хлеб-соль поделюсь. А ты сюда шпионить приехал. Как я тебя сниму?

– Давай, знаешь что, – говорит, а сам в карман полез, – давай я тебе денег дам.

И вот такую пачку настоящих фашистских долларов вытаскивает. Там много тысяч было...

– Что делаешь? – спрашиваю – Обидеть хочешь? Думаешь у меня денег нет? У меня денег больше, чем у всей твоей Америки... даже рот не открывай, тихо виси!

Так я ему сказал. А он уже почти умоляет:

– Дед, – спрашивает, – у тебя дети-внуки есть?

– Конечно есть! Много!

– Ну ради детей отпусти меня!

– Нет, никак не могу – время такое! Военное!

– Ну дед! – плачет почти, – а давай так сделаем. Ты меня отпусти, а мой парашют себе забери, женщина твоя из него детям-внукам рубашки пошьёт...

Подумал я, подумал. Рубашки надо детям.

– Ладно, – говорю, – сниму. И парашют заберу.Но только чтоб ноги твой здесь, в Абхазии, больше не было...

Он так и пообещал, так и сделал.

Больше я его здесь не видел...

Абхазия

 

Птица в руке или о заселении в ковчег

Вот так и живем втроем. Брюс кот, пёс Лорд и я.

Четвёртое – облако, в котором дом. 
Облако откуда? 
Сейчас, когда идут затяжные бои между зимой, которая изо всех сил цепляется облаками за вершины гор, обильно осыпая их липкими, величиной с детскую ладошку, хлопьями снега…
Между зимой и весной. 
А весна уже нарядила цветами алычу, уже подожгла зеленым пламенем свечи на соцветиях листьев фэйхуа. Весна уже призывает штормовые ветры в союзники, чтоб сдуть облака за горы и выпустить солнце, в жарких лучах которого можно загорать и любоваться на сахарные верхушки гор с зеленой каймой лесов внизу.

Они воюют друг с другом, оставляя в ущельях неровные серые ватные полосы тумана, поднимающегося от горных рек выше, выбирающегося в низины, а оттуда, плотным кольцом к дому, и так получается, что дом стоит в облаке. Не на облаке, не под облаком. А прямо в золотой середине.

…И когда ветер сдувает туман выше, на зеленых полях в предгорьях можно увидеть черные фигурки пасущихся лошадей. Они с самого рождения пасутся здесь, в Абхазии, самостоятельно. Самодостаточно, я бы сказал. С самого рождения и до самой смерти, пока хозяин не сподобится отловить их на старости их лет, и отправить на колбасу. Или пока их себе на пропитание не отловят волки с шакалами.

Иногда у меня складывается впечатление, что лошади очень гордятся такой своей независимостью и близостью к дикой природе. Иногда, я бы сказал, они явно перебарщивают с этой гордостью. Особенно когда выходят на автодорогу и делают вид, что очень удивлены и напуганы видом приближающегося автомобиля. Как будто они машин никогда раньше не видели. И начинают танцевать на месте, делая вид, что прямо сейчас ломанутся прочь сквозь придорожный кустарник, обдирая грудь об острые колючки.

Но дело-то в том, что никто никуда не ломанётся – и мне и им хорошо известно, насколько колючки острые и как противно саднят потом кровавые борозды, оставшиеся от колючек.

…К гордости здесь отношение особое. Прошлым летом мы с местными мужиками смотрели в кафе по телевизору игру чемпионата мира по футболу, и там один нападающий вместо того, чтобы отдать пас партнеру, пытался сам прорваться к воротам, но у него не получилось.

– О! – прокомментировал седой «газелист», – Какой гордый! Никому свой мяч давать не хочет. Всё сам, всё сам… Как тот жеребец.

Про «того жеребца» мне приходилось не раз слышать. Мол, был такой жеребец-гордец, который сначала делал вид перед лошадками, как он, красиво гарцуя, якобы боится приближающейся легковушки, а потом встал на дыбы и пробил передними копытами крышу машины, заставляя людей в салоне прятать головы. Как его потом освобождали из машины, в которой гордец застрял, я так всё и не успеваю спросить.

Зато другого жеребца очень хорошо запомнил. Красивая кобылка от него только что родила, и хозяин зауздал ее, и гнал вместе с младенцем домой, чтобы со временем вырастить из жеребенка успешного бегового скакуна. Юный отец очень нервничал, носился кругами по кустам и оврагам вокруг уведенной любви, вокруг уходящего только-только сложившегося семейного счастья. И мужикам через каждые пару минут приходилось бросать в него палки и камни, чтобы отогнать.

Абхазия

И некому было вычесать ржавые репьи из их грив.

… И вот сейчас всё это, и люди, и звери, и деревья, и горы со снегом на головах – всё это было покрыто облаком. Тем самым, в золотой середине которого мой дом.

И минут за сорок до рассвета я вышел на балкон, чтобы впустить Брюса после ночных блядок, чтобы выпустить Лорда, который рвался на войну с шакалами, подвывающими на окраинах села. Лорд пару раз трубно рявкнул с балкона, и вой стих – шакалы отправились в лес, или в другое село, где держат собак поменьше ростом.

Я глотнул облачной водяной пыли. И когда я уже щелкнул выключателем, погасив свет на веранде, и пошел было за Брюсом… Именно в этот момент над головой моей порхнуло.

В свете неба, начинающего сереть за окном, удалось разглядеть птицу. Сначала подумал, что летучая мышь. Но сейчас еще не время для их весёлых игрищ, к тому же, они, залетая в дом, стремятся сразу же вылететь обратно. А эта птица никуда не торопилась.

Я включил свет на кухне и идентифицировал гостя – воробей.

Этот порхатый устроил круговой облёт территории под потолком, потом уселся на карниз над окном.

Я, первым делом, сдуру схватился за швабру и попытался создать угрозу для птицы, но напомнил себе одного из российских министров обороны, который «одним батальоном за три дня», устыдился и поставил швабру на место.

Кот давно уже не удивлялся моей тупости, и сидел в центре кухни, гипнотизируя пернатого. Тот вообще ни на кого из нас не смотрел, делая вид, что он здесь вообще не причем, давно тут живет, а, если что, вообще не при делах.

Он не был похож на своих московских коллег – покрупнее и двумя белыми полосами на широкой груди.

– Откуда ты здесь взялся? – мысленно поинтересовался я, – ладно, хрен с тобой…

Еще года два назад я очень гордился тем, что здесь в селе и окрестностях не встречались голуби, вороны, воробьи – все эти составляющие городского мусора. И вот, на тебе, завелись.

Я привык к разнообразию птичьего зверья – к соколам, коршунам, даже ястребам, если в небо внимательно присматриваться. К совам, конечно. К цаплям розовогрудым и краснокнижным, которые так плавно и грациозно поднимаются в небо с земли, как ни одна другая птица – без всякой суеты, без направленной агрессии, без охотничьей страсти. И дроздики конечно, черные насквозь просмоленные, с алыми морковками вместо клювов. Про соловьёв я вообще не говорю, эти сами за себя лучше умеют.

А тут воробей.

Наглый.

Я отрезал Брюсу крыло от другой птицы – жареной курицы, и тот начал ее поглощать, громко хрустя костями, давая понять незваному гостю, что его ждёт при более близком знакомстве.

– Армянский воробей, – подумал я. – Какое село, такой и воробей.

Это село — первое армянское село в Абхазии. Когда люди бежали из Турции от геноцида, некоторые на каких-то корабликах добрались сюда. И я вспомнил историю про одного дедушку, который был на таком кораблике. И про шторм, в который они попали, и про то, как волна смыла за борт связку саженцев яблонь, и прадед прыгнул за ними в море. И выжил. И саженцы спас. А село потом славилось на всю Абхазию своими яблочками.

И про то вспомнил, как Сергей Багапш, президент Абхазии, тогда еще живой, приехал в село поздравить со 130-летием, а потом накрыли огромный стол, человек на 800, в бывшем табачном складе, а вот с вином подкачали – купили вино прокисшее. Багапш глоток отпил, спросил: «Другого вина не могли найти?» И уехал.

Стыдно.

– Что, попробовать не могли, когда покупали? – спросил я у главы администрации села.

– Да как-то забыли в суете…

…Птица спорхнула со своего места и начала сужать круги у кухонной лампы. Этого еще не хватало. Я выключил свет – и воробей затерялся сразу где-то в предрассветных сумерках. А я ушел к себе в кабинет пить кофе, курить и размышлять про всякие приметы о голубях, стучащихся в окна или залетающих в квартиры. И перебирать в памяти, когда эти приметы сбывались, и как я на них реагировал, еще даже не подозревая, кто именно умер.

И еще я думал о заселении Ноева ковчега.

Я подошел к окну и видел, что там, за горами солнце уже явно встало, там, на востоке светлело сильно, и было понятно, что солнце еще никак не может перекинуть ногу через этот каменный забор.

На кухне в окно постучали.

Воробей, очевидно, оказался во власти аналогичных чувств и пытался пролететь сквозь стекло.

Я накрыл его ладонью, сгрёб вниз к углу оконной рамы, прижал горстью, а потом обхватил пальцами.

Он был маленький. Он весь помещался в ладони, но сердце у него билось, как у очень большого. Оно колотилось в руке.

И еще он был очень-очень тёплым.

За шкирку я выволок его на веранду и отправил в свободный полёт, открыв ладонь.

Он оседлал самую верхушку большого грушевого дерева. Того дерева, где уже поселилась соловьиная семья. Так что, долго ему там было не продержаться.

– Ну вот, – подумал я – выпорхнула птица, только её и видели. И пошёл сочинять этот текст. И уже почти заканчивал его, как в пылу сочинительства нажал на что-то и он упорхнул тоже. И тоже безвозвратно?...

...Другая соловьиная семья жила на другой груше. И главарь её пел мне приветственные ноты, когда я шел вытряхивать золу из чугунной печки. И я удивлялся, что печка еще хранит тепло углей, хотя я не топил ее уже полутора суток.

И это тепло даже сквозь плотные резиновые перчатки напомнило мне о том тепле, которым делилась птица в моей руке.

Я вытряхнул золу и угли, и понёс печку обратно в дом. И соловей опять запел мне навстречу. И я сказал именно ему:

– Здорово, соловей!    

Абхазия

 

По следам Симона Канонита

...Пошёл я к Симону Канониту тайцзи покрутить. Не к нему самому, конечно, а в ущелье, где осталась пещера, в которой жил один из двенадцати апостолов Христа.

Когда я был маленьким, застал ещё фрески в этой пещере, исполненные его рукой. Потом советская власть своей безжалостной рукой соскребла их со стен. Со временем потихоньку кто-то мозаикой там иконы выложил, кто-то свои принёс. Там сейчас чуть не все стены залеплены иконами, а внутреннее пространство затолплено паломниками и любопытными экскурсантами. 

Особенно сейчас, когда отдыхательный сезон начинается. 

Может, и потому туда не хожу, что у меня возникает чувство, будто Канонита выдавили из его же пещеры, как опаздывающих пассажиров в час пик из вагона метро в Москве.

По крайней мере, его душу я ощущал прогуливающейся по берегу реки Псырцха, из-за которой всё ущелье.

Там, на этом берегу есть настолько правильная полянка, что заставляет и тайцзи на ней исполнять правильно. Вот туда я и хожу...

По вымощенной камнями тропе, вдоль реки, мимо указателей, со стрелками направления к Божественному и отметок пребывания Симона Канонита в этих курортных благодатных местах. 

Где Симону и отрубили голову (по одной версии) или забросали камнями до смерти (по другой версии).

На некоторых указателях так и написано – «К Симону Канониту»...

..Подхожу к площадке, рядом с ней, на скамеечке две мокрые и предельно хорошо упитанные тётеньки в купальных костюмах, упиваются святой водой (здесь источник – авт.), святым сладким воздухом и чёрным вином из пластиковой бутыли. Тётенькам хорошо. Маленькая худая девочка снимает пир духа на видео...

Им хорошо и хорошо...

...Кручу-верчу тайцзи, замешиваю потоки реки, неба и деревьев. При очередном повороте вижу, как за моей спиной двумя небесными облачками, потрясая плотью, мои движения имитируют эти две стопятидесятикилограммовые девушки, приговаривая на выдохе: «В ученики нас возьмите, мы тут недалеко, в Адлере живём..»

...Омылся святой водой. 

Хорошо.

На обратном пути вижу экскурсантов, столпившихся у камня. В нём две ямки. Указатель гласит, что эти ямки – след ноги Симона Канонита...

Даже отпечаток каблука его ботинка отчётливо различим. Туда верующие кладут мелочь, а рядом зажигают свечки, закапывающие камень расплавленным воском.

Мне абхазы рассказывали, что когда Симон Канонит высадился на абхазский берег, он был в одном рубище и вместо обуви у него были деревянные колодки.

– Он устал, и лёг заночевать прямо на берегу, – рассказывали абхазы-очевидцы, конечно же, – Просыпается, а колодок нету. Абхазы сфиздили. А ты спрашиваешь, почему он от людей в пещере спрятался...

.. Больше не спрашиваю.

Смотрю на каменистую тропу под своими ногами и вижу – отпечатки лап собаки Симона Канонита, вот тут остался след от копыта ишака Симона Канонита, вот ладошки ребёнка Симона Канонита, а вот тут ступал каблучок туфельки с ножки девушки-отдыхающей Симона Канонита...

Наследил он тут...

Оборачиваюсь к камню со следом его ноги. Там стоит парень, осторожно приложив ладонь к отпечатку ноги апостола. И я даже на расстоянии чувствую, как в эту ладонь вливается божественное тепло...

Ну и хорошо...  

Не та война...
...Церемония это называется. Раньше говорили «стол накрыть», а в последние годы, когда человеку приезжему долго требуется объяснять суть события, абхазы долго мнутся в поисках слов, пока не наталкиваются вот на это – Церемония.

«Там церемоний будет, приходи!» – форма официального очень уважительного приглашения...

Рассылать открытки-визитки гостям, до этого дело пока не дошло.

Принято, чтобы сам хозяин церемонии или его сыновья лично заранее объезжали потенциальных гостей, называли суть события, дату, место. Время обычно не называют.

«Ну в 12, ну в три...»

Пришёл – значит, «уважений показал». Не пришёл – промолчат. Поймут уважительную причину, если снизойдёшь до объяснений, но не пригласят больше....

Тот «церемоний», на который меня позвали однажды, был жертвоприношением. И столом руководил старейшина с благородной сединой из-под папахи, с такими же седыми усами, бровями и острым кинжальным взглядом.

Дед был в черкесске с газырями, в сапогах мягкой кожи, и кинжалом подпоясан, конечно. Он следил за столом, за правильностью ведения «церемоний», за последовательностью тостов, регулировал очередь выступающих по старшинству, потому что только он точно знал, какой дед какого старше на сколько дней или даже часов. Ну и старший должен был говорить первее младшего...

В те времена советские солдаты задолжали афганским братьям чисто интернационально и по-братски возили им туда хлеба покушать, или кирпичей – школу построить.

И все тогда жили долго и счастливо...

Но вот за тем столом вдруг вспыхнуло слово «война»...

И начали плести кружева тостов за погибших. В Великую Отечественную сначала, конечно, а потом – про «при исполнении интернационального долга»...

Дед был человеком газет начитанным. Поэтому про афганские непонятки слушал мрачно и с явным недоверием.

И вдруг не выдержал:

– Какая это война?! – воскликнул он громоподобно, и вонзил в сочную абхазскую землю отполированный до блеска посох. – Разве это война?! Вот у нас была война – это война! Когда я в окопе сидел и немцы в атаку идут! Вот это война! Стреляют в меня изо всех оружиев! А я их пуля маму ипал, одним руком ловил, обратно кидал и нах всех фашистов сразу убивал! Вот это была война... Да-а...

 

Секрет его молодости...

Дед седой, конечно. Идет еле-еле вдоль дороги, ковыляет на одну ногу. Я знаю, что пару месяцев назад, он наквасился, упал куда-то, сломал руку в лучевой кости, ногу, два ребра...

– Ох, – говорил он мне в постравматический период, – думал Богу душу отдам. Но женщина моя меня спасла. Знаешь, что такое мумие? А-а, ты должен знать, что я спрашиваю... – все время, залезая ко мне в машину, он пытается отломать ручку открывания двери, не стараясь найти другую, правильную. В момент того разговора, у него одна рука не работала, и он рабочей рукой затаскивал поломанную ногу в машину, потом здоровой же рукой, не затащив ногу до конца, хлопал дверцей машины себя по сломанной ноге. И ругался матом от боли. Потом подбирал ногу, впихивал ее кое-как, кое-как закрывал дверцу, и продолжал про мумие – Ты знаешь про мумие. Но ты про черный мумие знаешь. Больше ты не знаешь. А я тебе скажу по секрету. Есть мумие другое. БЕЛОЕ!!! Его только моя женщина умеет собрать. Знаешь, где мумие собирают?...

– В горах, – полуспрашиваю, полуутверждаю.

– Правильно понимаешь. Там, в тех горах, которые я тебе покажу, если ко мне зайдешь 50 грамм выпить, кофе-мофе, там белый мумие только и есть. Только там. Больше нигде нет. И моя женщина мне такой достала. И я его пью. И ребра стали, как у молодого. Только вот, рука нога – еще не совсем...

Я смотрю на дорогу, выруливая между ямок, и пытаясь представить себе «его женщину», лет 70-ти, я видел ее, карабкающуюся по отвесным скалам в поисках белого мумие, в результате прихожу к отрицательному ответу: «Время будет, обязательно зайду. Сейчас не могу. Без обиды...»

И вот вернемся в настоящее. Еду я, он идет по дороге в направлении нашего с машиной движения. И с топором на плече. Тормоза.

– Подвезти...Куда?

Улыбается, первым делом устраивает в салоне топор, потом себя по частям – сломанная рука, нога и см.выше.

– Не боишься меня, что я – абхаз с топором к тебе в машину? – спрашивает. Довольный такой.

– Конечно. Обдристался... – дальше молчу, знаю, что сам начнет. Начал.

– Знаешь, зачем топор? Есть такое дерево. В энциклопедиях называется ольхообразное. В других – ольхоподобное. Не везде растет, – мы проезжаем, мимо русла реки, берега которой засажены ольхой. Ее корни держат берега, не давая подмыть дорогу. Я слушаю и краем глаза смотрю на эти деревья...

– По нашему этот дерево совсем по-другому называется, – и он сказал мне тайное название, – но там есть один секрет – сердце дерева. Понимаешь меня?

Не дождавшись ни ответа, ни даже кивка, продолжает:

– Этот сердце у него желтого цвета. Я его хожу, ищу. – Мы пролетаем мимо ольховых деревьев еще километра три, – И знаешь, что дальше надо делать? Нет, ты такого не знаешь... Этот сердцевина желтый нужно очистить от оболочки. Настругать мелко-мелко. Потом залить... (далее колдобина, в которую я въехал, матернулся и пропустил важный ингредиент)

– Чем залить? Чачей? – уточняю.

– Какой чачей? С ума сошел? Хотя... Чачей тоже надо попробовать. Нет, – тормозит резко полет своей фантазии, – Кипятком. Пусть варится. На ночь поставить. К утру остынет. И пить в неделю по два раза в день шесть литров.

– Шесть литров за раз? Шесть литров в день?...– пытаюсь уточнить. Впереди по курсу абхазская деревня.

– В неделю шесть литров, говорю же, – делится сокровенным. – Потом – неделю не пить. А потом еще неделю пить. И знаешь, что будет? А-а-а, не знаешь! А я тебе скажу. Густая кровь разжижается. Узкие сосуды расширяются. Сердце перестает нервничать и начинает биться ровно. Но самое главное и самое секретное знаешь в чем? А-а-а, не знаешь – и доверительно склонившись к уху моему, хотя в машине никого нет и подслушек тоже вроде, полушепотом так, – Молодость возвращает.

А потом громко: «Понимаешь, о чем я ?!!!»

– Еще как понимаю – смех начинает давить меня изнутри. Мы въезжаем в абхазское село.

– Вот этот дерево я хожу и ищу с самого рассвета. Потому что именно в такой час надо его начинать искать, чтобы оно тебе показалось. И правильно срубить надо. И только топором. А ты его испугался. Думал, что на тебя я с топором охочусь? Э-э-э, какой ты смешной, честное слово. Мне этот дерево найти надо. Когда найду – тебе тоже стружку дам немножко. Но нужно, чтобы ты сам его, этот стружку, снимал еще с живого дерева... Только найти дерево надо...

– Сейчас в деревне тебя высажу, дед. Стакан тебе здесь нальют, сразу дерево найдешь – мы начинаем хохотать уже вместе.

А дальше я уже не сдержался:

– Вот ты какой, – говорю, давясь от хохота, – с топором за молодостью по горам гоняешься...

Ржем так, что эхо от гор отражается и вибрирует.

В селе высадил деда. Посадил старушек-попутчиц на рынок в город. Уехал. Забыл. Часа через два возвращаюсь обратно. Примерно на той же точке дороги – тот же дед. С полуметровым поленом на плече машет мне топором – «Тормози!»

Останавливаюсь, открываю окно. Он сует мне срез – «Видишь желтое сердце дерева? Вот это оно и есть. Зайдем ко мне на 50 грамм, кофе-мофе?.. Давно обещаешь...

Кофе так и не попили. Дед умер неделю назад...   

Абхазия

 

Сотворение мира от А до Я

Сразу оговорюсь, все что я напишу ниже, ни в коем случае не претендует на историческую или научную истину. Во-первых, потому, что ну не претендует и всё тут. А во-вторых, за время своего пребывания в Абхазии и общения с местными людьми, я уже приучился к тому, что им, чтобы они не говорили, нужно верить окончательно и бесповоротно.

Потому что они сами это говорят с такой горячностью и уверенностью в своих словах, что сомневаться вслух просто неприлично. А когда веришь, что всё так и было, обнаруживаешь столько всего интересного. Вот, например, сотворение мира... Сразу утешу любопытных – мир произошел от Абхазии. Можете не сомневаться и не тратить время на иные версии. Почему от Абхазии? Объясняю доступно...

Если вы попадете за абхазский стол, специально для Вас, как для гостя (свои и так всё это знают), обязательно скажут тост о том, как Бог раздавал людям земли. Каждой нации – свой клочок. Абхаз, естественно, на раздачу опоздал и ему ничего не осталось. «А чего ты хотел? – спросил его Господь, – все вовремя пришли, только ты один где-то шлялся...»

– Не шлялся я, дома был, гостей принимал. не буду же я гостей выгонять из-за стола...

– Да, – согласился Бог. – Гости – это святое. Ну и что же делать теперь? Ладно, есть у меня в запасе один кусочек, для себя берег. Так и быть – забирай.

Про Абхазию, конечно, речь шла в той беседе.

После войны с Грузией из этого тоста родился такой анекдот. На этот раз Саакашвили пришел к Богу (начало интригующее, согласитесь?), и начал жаловаться: «Слушай, Господи, утихомирь ты этих абхазов!»

– А что такое они опять натворили?

– Абхазию Грузии не отдают. Скажи им, пусть отдадут?

– Э-э, что ты от них хочешь? Они мою землю и мне-то не отдают...

Тост этот я слышал столько раз, он так часто звучал из различных источников, что божественное происхождение абхазской земли – не вопрос.

«Но вы же замахнулись на сотворение мира?» – поинтересуется пытливый ум.

Ну да. Ведь когда Господь приступил к сотворению мира он же должен был жить где-нибудь?

Очень даже понятно – где. Есть еще вопросы? Ну вот, а отсюда – создавал и звезды, и небо, и далее по списку...

Итак, с буквой А все понятно. Хотя, нет. Еще пару штрихов (если кто-то поймает меня на повторах – не страшно, повторенье – мать ученья). Вновь прибывшие сюда, обращают внимание, что многие русские названия звучат по-абхазски почти как по-русски, только с прибавлением звука А в начале. Ларек, например, – АЛАРИОК, ну, АПТЕКА, тут понятно, кафе – Акафе, стюардесса – АБОРТПРОВОДНИЦА, и проч. Запомните букву А...

Так вот, движемся дальше... 

Двигались мы так. Вместе с давнишним моим приятелем абхазом, ранним утром выдвинулись из Афона пешочком за Иверскую гору – посмотреть дом или участок земли для меня. Шли не торопясь, под листвы разросшихся самшитовых кустов, закрывавших от утреннего уже начинавшего зажигать, солнца. Шли по узкой дороге над глубоким ущельем, откуда доносился шум горной реки... И приятель припомнил своего приятеля, которого я не знал.

– Он менгрел был. Однажды сидели с ним за столом, и он рассказал, что Англия про-изошла от Менгрелии, – усмехаясь над наивным, вспоминал приятель. --Знаешь, чем мотивировал? Тем, что названия стран Англия и Менгрелия одинаково заканчиваются – на ЛИЯ... Вот, человек...

--Ну, а ты что?

– А что я? Англия же – на А начинается и на ИЯ кончается, как Абхазия. Но ему этого не понять. Я вообще не уверен, что он азбуку в школе учил...

– Слушай, Америка тогда тоже от Абхазии произошла? на А начинается?

– И это говорит человек с высшим образованием... Не стыдно? В Америку кто первый жить приехал? Люди из страны АнглИЯ...

– Но там до этого индейцы жили, я в кино видел...

– Индейцы – это вылитые абхазы. Сто процентов. Австралия опять же...

– Африка?

– Вот! Можешь всё таки логично рассуждать...

Какое-то время я шел молча, потрясенный открытием и перебирал всякие названия всяких стран, и всюду находил абхазский след. Или букву какую-нибудь...

– А знаешь, где больше всего абхазов живет? – прервал мои мысленные копания в карте планеты приятель, – В Москве. Там больше всего столБА.

Этот юмор мне был понятен...На БА заканчивается большинство абхазских фамилий...

– Азия! – радостно выпалил я...

– Ну вот, вот – можешь ведь, – похвалил меня приятель....

– Интересно как, – я размышлял уже вслух,– А Луна?...

– Алуна, правильно, – кивал друг

– Аздорово! – сказал я.

Приятель снисходительно улыбался надо мной, который к своему изумлению постиг совершенно очевидные истины...

– АББА – чисто абхазская группа!!! – не унимался я...

– ЕщеБА!..  

 

Другие истории читайте здесь 


Присоединяйтесь к нам

КОММЕНТАРИИ

Рубрики

Новое